Фиолетовые жирафы

Пролог

Утро на лугу было мягким, солнечным, но не жарким. Трава ещё хранила росу, и каждая капелька дарила земле прохладу. В воздухе пахло разнотравьем и чем-то ещё далёким, почти забытым — как сон, который не помнишь, но всё ещё чувствуешь.

Небо было безоблачным. Воздух шевелился, как при жаре, однако стояла прохлада. Это место называли Илонов Луг — видимо, в память о великой фее Илоне. Говорили, что фея Илона когда-то танцевала здесь на заре, и каждый её шаг оставлял на траве серебристый след, который потом превращался в росу. Теперь же луг жил своей тихой, почти волшебной жизнью, и даже ветер здесь казался мягче, чем в других местах. Какой-то аромат нереальности присутствовал здесь.

Дети, как наиболее чувствующие существа, облюбовали это место давно и часто собирались там — и для игр, и для сокровенных разговоров. Неправда, что у детей не бывает задушевных разговоров. Возможно, самые душевные, как раз у них.

На лугу, чуть поодаль от тропинки, сидела девочка. Ей было около пяти-шести лет. Белокурые волосы падали на плечи. Ноги босые. Платье светлое — как будто она просто вышла во двор и села там, где захотелось.

Девочка закрыла глаза — и казалось, то ли прислушивается к чему-то, то ли вспоминает. На самом деле она играла в игру, которой научила её мама. Они часто играли вместе: мама умела превращать в игру любое событие, любое действие. Суть была проста: закрыв глаза, нужно было услышать как можно больше разных звуков и понять, откуда они исходят.

Таис зажмурилась и сосредоточилась. Звуков было много. Где-то стрекотало — наверное, кузнечики. Где-то слышалась вода — это ручей. Она внутренне улыбнулась. Ей нравилось представлять, как каждый звук имеет свой цвет: кузнечики стрекотали зелёным, ручей журчал голубым, а птичий гомон переливался всеми оттенками утра — от бледно-розового до золотого. Мама говорила, что если закрыть глаза и слушать долго-долго, можно услышать, как распускаются цветы. Таис пока не слышала, но верила, что когда-нибудь обязательно услышит. А ещё птицы. С ними была самая большая трудность: кукушку она узнавала легко, а вот голоса остальных птиц различать не умела. Это был просто гомон, просто щебет — то громче, то тише. Запахи… пахло чем-то сладковатым. Те жёлтенькие цветочки так пахнут. Помнила она свежесть, конечно, утренний воздух — он ещё сыроват…

Таис посидела ещё, сколько-то зажмурившись. Открыла глаза, посмотрела в небо, по сторонам. На коленях у неё лежала небольшая собачка, рыжая, лохматая, с прикрытыми глазами. Она гладила её медленно, бездумно. В такие моменты Таис чувствовала себя частью этого луга, этого утра, этого бесконечного покоя. Ей не нужно было ничего говорить, ничего делать — просто быть. И этого было достаточно. Она улыбалась. Просто так, потому что ей было хорошо.

Издалека приближалась фигура мальчика. Это был Морфей. Мальчик лет десяти, не больше. Золотые кудри обрамляли круглое, почти херувимское лицо. Он был пухлым, живым, с вечно пританцовывающей походкой. Он шагал легко, виделось, не касаясь земли, словно воздух сам нёс его вперёд. В руке он держал длинную палочку, которой помахивал, словно дирижируя невидимым оркестром. Палочка описывала в воздухе замысловатые узоры, и чудилось, что он ведёт невидимый оркестр, который слышит только он один.

Морфей шевелил губами, как будто разговаривал с кем-то. Иногда казалось, что звук вот-вот вылетит из его рта. Но пока не вылетал. Он то хмурился, то улыбался.

Внезапно он заметил вдалеке девочку и значительно ускорил шаг.

— Таис, привет! — голос у него был звонкий, чуть картавый, но весёлый.

Таис подняла голову, улыбнулась краем губ, но руку с собачки не убрала.

— Привет, — сказала она спокойно.

Морфей присел на корточки, заглянул под её ладонь:

— Ух ты! Ой, какая она хорошенькая! А как её зовут?

Таис посмотрела на собачку, потом на него, потом снова на неё.

— Амигдала.

— Амигдала? — Морфей удивился, но без насмешки, скорее радостно. — Необычное имя… Откуда она?

Девочка пожала плечами — легко, безмятежно:

— Она всегда была здесь. С самого начала.

— С начала чего? — не унимался Морфей.

— С начала всего, — ответила Таис твёрдо, но беззлобно.

Морфей помолчал секунду. А потом в глазах у него загорелся блеск — тот самый, который уже знали все, кто с ним сталкивался.

— Понятно, — сказал он, вставая, и добавил, понизив голос до заговорщического шёпота, но явно обращаясь уже к себе: — Я знаю точно. Она приплыла сюда давным-давно с пиратами на корабле. Пираты уплыли и её оставили. Нет, пираты не уплыли. Пираты закапывали здесь клад. Клад здесь. Ну, не знаю, а вот…

И он уже бормотал, уже жестикулировал, уже жил в своей истории, подхлёстывая воздух палочкой. Его совершенно не смущало, что рядом не было никакого моря. Он уходил всё дальше по тропинке, размахивая руками и выстраивая хитросплетения сюжета.

Таис осталась сидеть на траве. Склонив голову, она продолжала гладить Амигдалу и улыбалась — уже не просто так, а своим каким-то ей одной известным мыслям. Собачка покрутилась, подставила пузо, девочка почесала.

На лугу по-прежнему было тихо. Тепло. И никуда не нужно было спешить

Глава 1. Морфей

«Если не обратитесь и не будете как дети, не войдёте в Царство Небесное».

(Мф. 18:3)

Морфей был чудесным, обаятельным мальчиком. Ему недавно исполнилось десять лет. У него была яркая, располагающая к себе внешность: невысокий, плотный, иногда даже пухлый. Золотистые волосы и блеск в глазах — огонь ребёнка, увлечённого жизнью. Он говорил энергично и всегда активно жестикулировал. Руки часто жили своей отдельной жизнью, но это не казалось странным, как и его лёгкая картавость, особенно в минуты волнения. Напротив, он был таким, каким и должен быть: живым, весёлым и невероятно убедительным. С лёгкостью заговаривал с кем угодно, болтал о разном, придумывал истории. И был в них так красочно красноречив, что даже взрослые, понимая: это сказки, заслушивались.

Любимым занятием Морфея было фантазировать. Каждый предмет в его жизни обрастал невероятной историей. Несмотря на всю абсурдность фантазий, ему никогда не было скучно. Он и не бывал один — он жил в своих мирах, архитектором которых был. Там у него были друзья, поклонники, соперники и воздыхатели. Это был яркий, живой мир, полный небылиц — полное отражение его самого.

Он жил с мамой, и её звали Нино. Она была шатенкой, не то чтобы красивой, но приятной, с мягкими чертами лица и усталыми добрыми глазами. В её взгляде всегда было что-то от утреннего света: мягкое, согревающее, но не ослепляющее. Она редко повышала голос, даже когда уставала. И умела слушать так, что собеседник чувствовал себя самым важным человеком на свете. Морфей обожал эти моменты: когда мама откладывала свои дела, садилась рядом и просто смотрела на него, слушая его бесконечные истории. Она была уже немолода, но по-своему привлекательна.

Нино работала воспитателем в детском саду. Ей несколько раз предлагали стать заведующей — и зарплата выше, и статус, — но она отказывалась. Не хотела брать на себя такую ответственность и тяжёлую ношу. И главное — боялась украсть время у общения с сыном. Она любила Морфея всей душой и не могла нарадоваться на своего мальчика.

Он был добрым, ласковым и, по мнению Нино, слишком чувствительным. Она вспомнила, как однажды водила его в театр. Она обожала оперетты и часто брала сына с собой. Ему это нравилось. Тогда он был совсем мал, и Нино выбрала «Муху-цокотуху». Всё шло хорошо: они сидели во втором ряду, мальчик радостно смотрел на сцену и искренне переживал за происходящее. Но в тот миг, когда появился паук, ему стало по-настоящему страшно. Он сполз с сиденья и под креслами уполз из зала — так тихо и незаметно, что Нино не сразу хватилась.

Она нашла его в холле на кушетке: он дрожал и плакал. Женщина еле-еле успокоила его, объяснив, что паук ненастоящий — всего лишь актёр в костюме. Однако мальчик ещё долго оставался тихим и незаметным, что было ему совершенно не свойственно.

Прошло около полугода. Нино тщательно изучила репертуар, пытаясь найти спектакль без пугающих отрицательных героев. Выбор пал на «Золушку» — добрая сказка с понятными персонажами, без страшилищ. И что бы вы думали?

Едва на сцене появился отец Золушки, Морфей дико завизжал, вскочил с места и закричал на весь зал. Крик был пронзительным — на мгновение весь зал замер. Люди обернулись, кто-то ахнул. А маленький Морфей, дрожа всем телом, показывал пальцем на сцену и повторял: «Это паук! Это он!» Нино потом долго не могла забыть этот момент: как в глазах сына смешались ужас и странная уверенность, что он видит правду, которую никто не замечает.

Нино спешно вывела ребёнка. Реакция казалась абсурдной, пока она не заметила: паука и отца Золушки играл один и тот же артист.

Морфей был внимательным, предупредительным мальчиком и почти не доставлял маме хлопот. К десяти годам он ни разу ничем не болел. Даже падения, ссадины и занозы обходили его стороной. Про таких говорят: заговорённый.

Сама Нино была ответственной и обязательной. Порой переживала перед утренниками, но они, как ни странно, проходили на ура. Была в ней ещё одна черта, вызывавшая восхищение: порядочность до щепетильности. Слово держала всегда, врать не умела и не любила. Из-за этого она бывала прямолинейна. Но в ней не было ни капли внутренней гнили, ни второго дна.

С мужем она развелась, когда Морфею исполнилось три. История осталась в её сердце обидой и презрением.

Нино хлопотала на кухне. Окно, выходящее на дорожку, было распахнуто. В тёплый погожий день свежий ветер врывался в комнату, обдувая стоящую у плиты женщину. Внезапно она перестала помешивать булькающее в кастрюле, вытерла руки о фартук и быстро направилась в комнату. Подошла к отрывному календарю.

— Ну точно. Завтра 14 мая — годовщина смерти дядьки бывшего мужа, брата свёкра.

Свёкра она не знала и, слава богу, — гад он был. Он умер до их свадьбы. А вот его младший брат, Арканус… Какой человек — весёлый, общительный, всегда с шутками. Его обожали дети всей округи. Соберёт их в кружок — и рассказывает сказки. Сам придумывал про дальние страны, героев, прекрасных принцесс.

А за спиной — война. Старший брат ушёл на фронт. А он, десятилетний мальчик, остался с матерью и двумя сёстрами. Оккупация, жизнь, полная страха. Как он бегал к партизанам, носил им еду. Сколько раз его ловили. Как вдохновенно врал, объясняя, куда пошёл, а сам цепенел от страха: «Заблудился, с грибами». Как развлекал пьяных, когда они ввалились в их дом, а в подвале прятались раненые солдаты.

Холодок пробежал по её спине.

— Да, давно пора сменить фото на могилке, а то совсем поистёрлось.

Она взяла старый альбом, полистала, нашла снимок молодого Аркануса — и вздрогнула. С фотографии на неё смотрели глаза её Морфеюшки. Надо же, как похожи — одно лицо, и повадки те же.

Воспоминания прервал ворвавшийся в дом, как ураган, Морфей. Он влетел в прихожую, даже не закрыв за собой дверь. Она так и осталась распахнутой, и лёгкий ветерок ворвался вслед за ним. Морфей тяжело дышал, щёки горели, глаза блестели. Он не просто бежал — он летел, чтобы успеть рассказать свою историю, пока она не остыла в голове.

— Мама, мама! — закричал он прямо с порога. — А я сейчас был на лугу, там Таис с собачкой!

Морфей замахал руками, изображая то ли луг, то ли собачку.

— Эта собачка — Амигдала. Ей миллионы миллионов лет! Она родилась с древними людьми и охраняла их. Она лаяла всегда, когда приходили звери. У неё знаешь, какой слух? О, она слышит то, что за морем! А потом древние исчезли, и она появилась у нас.

Надо сказать, пока он бежал с луга до дому, Амигдала пережила немало биографий, но все они ему почему-то не нравились. И вот он, наконец, остался доволен.

— Морфеюшка, — мама погладила раскрасневшегося сына по голове, глаза её улыбались. — Я видела эту собачку. Она очень маленькая, только тявкает часто. — Она рассмеялась. — Но собачки не живут так долго. К тому же, какие миллионы лет? Она совсем ещё щенок.

— Ну и что?! — вспылил Морфей. — Она щенок, который живёт миллионы лет. Ну и ладно! — крикнул он и недоумённо пожал плечами.

Почему мама решила, что так не бывает? Что-то неуловимое он вспомнил. Что? Он, наверное, не мог понять. Он что-то увидел на мамином лице. Когда-то он уже видел это выражение. Он нахмурился, напрягся. И вспомнил.

Когда-то давным-давно, когда он ещё не ходил в школу, у него был день рождения. Ему подарили много-много подарков. Там была книжка-раскраска — он обожал раскрашивать и рисовать. Вообще он любил всё, что связано с сочинением, с изображением на бумаге. Рисовал легко, вдохновенно, иногда совершенно непонятно что. Обожал конструктор, мог собирать часами, несмотря на непоседливость. Рисование и конструирование были теми занятиями, в которых он увлекался и будто исчезал из реальности.

Так вот, в тот день рождения ему подарили машинки, фломастеры и другие радости — чего там только не было. Мама, улыбаясь, спросила:

— Ну что, как тебе подарки? Что особенно нравится?

Морфей с восхищением показал ей тубу с фломастерами. Там было много-много цветов — штук тридцать, наверное. Раньше он не видел столько.

— Да, — сказала мама напряжённо. — Ну, ясно.

И вот тогда — у мамы было такое выражение лица. Что-то неправильное, непонятное. Это было как тень, которая на миг скользнула по солнечному лугу: неясная, почти неощутимая, но оставившая внутри лёгкий холодок. Морфей не знал тогда, что это чувство будет возвращаться к нему снова и снова, каждый раз, когда реальность напоминала о себе слишком громко. Он тогда понял, что сказал что-то не то. Быстро, как он умел это делать, переключился на другое:

— Ну, впрочем, нет. Не фломастеры. Вот, вот эта раскраска — лучше всего.

И уже потом, много позже, он узнал, что те фломастеры прислал ему отец.

Но неприятное ощущение длилось недолго — буквально секунды. И Морфей умчался из дома так же стремительно, как появился, улыбаясь во весь рот.

— Вот фантазёр, — подумала Нино, провожая его взглядом. — Детское, наверное, пройдёт.

— Пройдёт? — повторила она вслух, уже задумчиво.

Тень едва заметная появилась на её лице. Она тряхнула головой, как бы сбрасывая неприятную мысль, и устремилась на кухню, где бурлящая кастрюля медленно превращала суп в жаркое.

Морфей побежал по просёлочной улице, заглядывая в окна домов. Почти в каждом жили его сверстники или дети помладше. Они гурьбой бегали по улицам и в палисадниках. Время учёбы заканчивалось, они уже чувствовали свободу. Морфей и сам ходил в школу через пень-колоду — не особо любил её, учился посредственно. Стоило учителю заговорить монотонно, как он тут же улетал в свои дальние страны.

Русский язык, несмотря на любовь к литературе и чтению, давался ему тяжело. Он постоянно делал ошибки. Буквы словно играли с ним в прятки: он знал, где они должны стоять, но пальцы выводили их на бумаге в другом порядке. Мама проверяла тетради, вздыхала, но никогда не ругала. Она чувствовала, что это не лень, а что-то иное, что он сам не мог объяснить. Позже он узнает, что у этого есть название. Но в детстве это было его маленькой тайной — битвой, которую он вёл с самим собой каждый день. Он знал, как правильно написать, но на бумаге выходило иначе. Мама билась с ним, пыталась заниматься, учила правила. Правила, он запоминал отлично, но грамотно писать так и не научился. Странные ошибки: пропущенные слоги, переставленные буквы…

Но его почему-то очень любили учителя русского языка. Наверное, за прекрасное знание литературы, за образное мышление. Они всегда помогали ему на контрольных и зачётах, вытягивая на удовлетворительные оценки. Уже много позже он узнает, что у него была дисграфия.

Морфей бежал по улице, заглядывая во дворы, надеясь увидеть кого-то из друзей. Наконец ему повезло. В конце улицы он увидел копающуюся в огороде Пруди.

Глава 2. Пруди

«Почитай отца твоего и мать твою, чтобы тебе было хорошо и чтобы продлились дни твои на земле».

(Исх. 20:12)

Морфей подбежал к калитке и на крыльце увидел худощавую невысокую женщину — маму Пруди. Она стояла, как всегда, расправив плечи. Прямая спина напоминала натянутую струну. Лицо не злое, скорее строгое. Если описывать её одним словом, то это слово — собранность. Одета аккуратно, элегантно, но без вызова, вся чистенькая. Она стояла на крыльце и искала глазами Пруди.

— Здравствуйте, тётя Нин! — заорал Морфей прямо из-за калитки.

Тётя Нин повернулась на его голос:

— А, Морфей, заходи. Мы как раз с Прудей собирались обедать.

— Пруди! — не крикнула, скорее, приказала она. — Обедать.

И, чуть теплее, добавила:

— Морфей пришёл.

Она первая прошла в дом, не дожидаясь, пока Пруди откликнется. Морфей забежал следом. Там, как всегда, было чисто и аккуратно. В воздухе витал лёгкий запах старого дерева и сухих трав, смешанный с ароматом обеда с кухни. На подоконнике стояли цветы в простых глиняных горшках. Нин любила их, но не выставляла напоказ. Они жили своей тихой жизнью, как и всё в этом доме. Это была не стерильная чистота — это была чистота порядка. Морфей даже обтёр у входа босые ноги, чем вызвал одобрительную улыбку Нин.

Пруди, появилась последней. Она скинула огородные шлёпанцы и уже прошла в дом, но под пристальным взглядом матери вернулась и поставила их аккуратно.

Все сели за обеденный стол. Нин посмотрела на дочь: как выросла девочка! Ещё недавно играла в игрушки, а уже семь лет. Только бы успеть вырастить.

Пруди, была поздним, долгожданным ребёнком, любимым. Но Нин боялась: а вдруг не успеет поставить дочь на ноги. С отцом Пруди они давно развелись, и Нин вычеркнула его из жизни. Пруди не заикалась о нём, хотя поглядывала на взрослых мужчин, представляя их своими братьями. Братьями-защитниками. Но мамин девиз был один: ты должна уметь всё сделать сама. И не абы как, а достойно. Она воспитывала девочку, не отступая от этого принципа.

За столом все разговорились. Морфей рассказывал свои небылицы. Нин снисходительно улыбалась, а Пруди с восторгом слушала его, украдкой поглядывая на мать: нет ли там недовольства?

Нин была в прекрасном расположении духа. Каждый день Пруди давала ей повод для гордости. Временами Нин ловила себя на мысли, что восхищается дочерью. И тут же одёргивала себя: возгордится — перестанет стараться. Не успеет созреть — останется одна. Нет, расслабляться нельзя. Будущее дочери — самое главное, она её смысл и надежда.

Морфей уже давно поел, и его руки, освобождённые от ложки и хлеба, зажили своей привычной жизнью, рассказывая очередные байки. Пруди — стройная, как мать, русая девочка с серыми глазами и, в контрасте с фигурой, пухлыми щёчками — встала из-за стола.

Дети вышли в сад. Посуду убирала Нин сама — она не нагружала девочку лишним. «Успеет ещё», — думала Нин. Главное — научить отношению к делу, а не просто количеству.

Пруди и Морфей тем временем зашагали на любимое место их детских сборищ — Илонов луг.

Морфей был загадкой для Пруди. Интересным и в то же время таящим какую-то угрозу, — какую именно, она и сама не сказала бы. В его рассказах было столько блеска, радости и ещё чего-то, чему она не могла найти названия.

Как хорошо, что каникулы и можно расслабиться. Конечно, мама заставит читать все книги и пересказывать их, но это не так страшно.

Пруди одевали аккуратно, но не по-современному. У матери были другие вкусы и возможности. Таис же в любом ситцевом платьице с такой радостью и беззаботностью носилась по миру, что мир ею восхищался. Пруди так не могла, но хотела. Хотела восхищения, признания — сама не зная зачем. Главное — чтобы мама гордилась. Мама так для неё старается, так любит и радуется её успехам.

Пруди погрузилась в воспоминания. Однажды, когда она была ещё маленькой, они с мамой ездили на поезде. Пруди хорошо запомнила ту поездку. Стук колёс отбивал ритм — то успокаивающий, то тревожный. За окном проплывали поля, деревни, станции. Казалось, она плывёт по бесконечной реке времени, где каждая остановка — шанс стать кем-то важным. Мама в тот день была расслабленной, не приставала с задачами, не журила, была особенно доброй.

В том поезде Пруди подружилась с проводницей. Проводнице просто нравилась девочка — общительная, весёлая, умная. Пруди, почувствовав это восхищение, рассказывала всё без умолку. При этом она была воспитанной и вежливой — как учила мама, — всегда спрашивала, не надоела ли.

Проводница пришла в восторг и сказала об этом не только Пруди, но и её маме:

— Ах, какая замечательная девочка! Воспитанная, сколько всего знает! Я сорок лет живу, а многих вещей, о которых рассказывает ребёнок, даже не слышала.

Пруди помнит это ощущение: будто она взлетела на крыльях. Внутри было легко, свободно. И мама — она помнит её сощуренные, довольные глаза, улыбку, и то, как мама погладила её по голове.

Но были в воспоминаниях Пруди и неприятные моменты. Она старалась забыть их, но они всплывали сами собой, особенно когда она вспоминала что-то хорошее. Ей казалось, что это были истории, где она сильно подвела маму.

Какое-то время они жили с мамой и бабушкой. Бабушка была пожилой женщиной — очень доброй, светлой, но тоже системной и порядочной. Многого она не понимала — например, увлечения дочери театром считала пустым. И к музыке была равнодушна. Зато любила читать и одобряла, когда внучка делала то же.

У бабушкиной семьи была странная история. Многие в их роду были слепы. Например, её старшая сестра, Тюнечка. Ослепла в двенадцать лет — поранилась в игре с братом. Её возили к врачам, но помочь не смогли. Она выросла, вышла замуж за слепого человека. Он ослеп в три года от оспы.

Это были удивительные люди. Баба Тюня умела заговаривать детей. Голос её был тихим, но уверенным — будто она знала тайны, не написанные в книгах. Когда она шептала свои слова, воздух вокруг становился мягче, дети затихали и доверяли ей больше, чем зрячим врачам. Она справлялась с грыжами у малышей, как никто другой. Позже бабушка рассказала Нин, как это делала. Пруди однажды прибежала к ней: