Недосказанность. К «Разрешению на безумие»
- -
- 100%
- +
Иллюстратор Елена Валерьевна Шакирова
© Елена Ши, 2026
© Елена Валерьевна Шакирова, иллюстрации, 2026
ISBN 978-5-0071-3561-0
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
«Журавля не удержать. Синицу — не отпустить. А точку — поставить. Тёплую. Свою. Наконец-то»
Елена Ши
Пролог
Я привыкла говорить правду. Всю жизнь. В стихах — правду. В прозе — правду. В «Разрешении на безумие» — правду. Но была одна правда, которую я не могла сказать. Не потому, что боялась. Не потому, что стыдно. А потому, что — не могла. Слова не шли. Горло сжималось. Рука не поднималась.
Это — про него. Про того, с кем я стояла на перроне. Про того, кто называл меня «мадмуазель». Про того, кто читал мою тетрадь, пуская клубы дыма, и говорил: «Не от мира сего ты, Ленчик». Про того, кого я отпустила — и не смогла забыть. Почти сорок лет.
В «Разрешении на безумие» этого нет. Потому что — не могла. Тогда. А теперь — могу. Потому что — время. Потому что — точка. Потому что — вы. Те, кто — свои.
Это — недосказанность. То, что осталось за страницами. То, что я прятала. То, что — теперь — говорю.
Читайте. Если — свои.
Отпустила журавля — нашла слова
Она часто думала: а если бы не было журавлей в небе — была бы она той самой Еленой Ши? Если бы не тянулась к чему-то далёкому, не стояла на стылом перроне, не держала в руках тень, которую невозможно удержать… Может, жизнь была бы ровнее, спокойнее, без этой острой памяти, которая потом прорастает строками. Но тогда не было бы и голоса — того самого, узнаваемого, где в одной фразе умещается и боль, и тишина, и уральская твёрдость.
Журавля она отпустила. Не потому, что разлюбила небо, а потому что поняла: небо не принадлежит никому. Оно только даёт свет, чтобы разглядеть то, что рядом. А рядом была синица — тёплая, настоящая, живая. Муж, который не спрашивал «о чём ты думаешь», а просто ставил рядом чашку с чаем. Сын, уже взрослый, уже сам отец, но всё ещё чуть наклонял голову, будто хотел услышать её голос чуть яснее, чем все остальные. И в этом не было никакого подвига — только дом, который держится на маленьких, но очень надёжных вещах.
Именно из этих «не-выборов» и рождался её путь. Не из громких решений, а из тихих: «я останусь», «я подожду», «я не стану тянуть то, что должно уйти». Из умения стоять под дождём и не прятаться. Из права быть не только той, что смотрит вверх, но и той, что греет руки на даче у печки, слушает, как сын смеётся, и замечает, как синица садится на край подоконника, будто говорит: «Я тут. Всё в порядке».
И когда потом, вечерами, она садилась за стол, включала лампу и начинала писать, строчки приходили не из красивой мечты, а из этой самой обыденности — из запаха хлеба, из скрипа половиц, из паузы между словами, когда муж смотрит на неё и улыбается без причины. И вдруг оказывалось, что именно эта тишина умеет звучать громче любого крика.
«Елена Ши» — это ведь не имя, придуманное для обложки. Это имя, собранное по кусочкам: из перрона, где она сказала «уходи», из кухни, где ей наливают чай, из окна, за которым падает снег или идёт дождь, и из синицы, которая каждый день прилетает, будто напоминает: ты здесь, ты настоящая, тебе есть о чём рассказать.
Иногда её спрашивали: «Как ты начинаешь новую вещь?» Она чуть улыбалась и отвечала: «С тишины. С того, что я не стала делать. С того, что отпустила. И с того, что осталось рядом». И в этой фразе было всё: и про журавля, которого не удержать, и про синицу, которую можно согреть в ладонях, и про голос, который рождается только там, где есть и боль, и покой, и право быть собой.
Канувший в ночи
Она ждала в тиши вокзала, Где стынет свет и гаснет день. Как журавля, она держала Его — но отпустила тень. Он был полковник, чин и выправка, Чеканный шаг, прямой, как рельс. Она ждала — строча записочки, А он: — Прости, мадмуазель. Перрон пустел. Часы стучали В пустой груди, в немой тиши. Она держала край печали — И отпустила. Уходи. Вагон уплыл в сырую бездну, В туман, где сходятся пути. Она ждала. И было поздно. И не вернуть. И не спасти. Теперь синица греет руки, Поёт в избе, клюёт зерно. А он — вдали, в холодной муке, Где небо звёздами черно. Она могла. Она не смела. Она ждала — и упустила. И эта боль — как стынь вокзала, Как поезд, канувший в ночи. Июнь 1990 ЕленаКем бы я стала, если бы не он
Когда «Разрешение на безумие» уже вышло — и в электронном виде, и в печатном, и продаётся на сайте, — я вдруг поняла, что осталась одна вещь, которую я так и не сказала. Недосказанность. Ответ на вопрос, который я задаю себе много лет: кем бы я стала, если бы не он?
Про Челябу, которую я не покорила. Про девичью тетрадку со стихами. Про письма, которые летели клочками по Комсомольскому проспекту. Про мужа, который лайкает мои посты, не читая. И про то, что настоящий ответ — не «кем бы я стала», а «кем я стала».
Этот вопрос я задаю себе много лет. И каждый раз ответ ускользает — как тот самый песок сквозь пальцы на карьерах челябинских пляжей, где мы с подружками бегали босиком в середине восьмидесятых.
Тогда я, девчонка с химозной «Авророй» — той самой, помните у Аллы Пугачёвой в начале восьмидесятых, — с огромным чемоданом, набитым мечтами и парой кофточек, выпорхнула из родительского гнезда в Златоусте, чтобы покорить Челябу. Большой город, как мне казалось, должен был меня встретить, раскрыть объятия. А я — впорхнуть в них, как та самая девочка-мечтательница, которая видела себя в кинохронике, а не в бесконечных очередях за дефицитом.
Покорила? Шишек набила — да, не то слово.
Первая моя обитель — общежитие мединститута, где коридор пропах карболкой и чужими спорами, а в комнате на двоих, кроме меня, жила моя подружка ещё с медухи Ленка, работающая на кафедре микробиологии. Я — запоем перечитывала «Мастера и Маргариту», зажавшись в уголке с тетрадкой, куда записывала свои первые, ещё корявые, заметки и строчила стихи в свою «толстуху». А по ночам, когда общага стихала, я слышала, как где-то за стенкой плачет девчонка — так же, как буду плакать я через пару лет. Только я тогда ещё не знала об этом.
А потом случился опрометчивый «Флинт ушами» — так я называла своего первого мужа, за которого выскочила, не подумав, не разглядев, не почувствовав, что у него вместо сердца — барабанная палочка. Все подробности этого брака — в моей второй книге «Истории рождения». Но здесь скажу коротко: он был как вспышка, которая ослепила меня на время, а потом погасла, оставив только горький привкус и одну чёткую мысль — в общежитие я больше ни ногой.
После развода я сняла комнатушку в коммуналке на Комсомольском. Там тётя Зина, та самая, с борщом и наставлениями, научила меня главному правилу выживания: «Дорогая, в Челябе либо ты — паровоз, либо тебя переедут». Я смеялась, но запомнила.
Работала на кафедре фармакологии в мединституте под руководством В.И. — строгого, но справедливого профессора, с которым мы в бешеном ритме шли к завершению его докторской по иммунофармакологии. Я ставила опыты на мышатах, перебирала карточки, сводила протоколы в таблицы, спорила с аспирантами. А по вечерам, когда усталость была уже не в ногах, а в самом позвоночнике, шла в кафешку на Кировке. Там я подрабатывала официанткой — мизерной зарплаты на кафедре не хватало. А хозяйка комнатушки, грудастая и властная, каждый последний вторник месяца, ровно в 20.00, стояла на пороге: «Плати, дорогая, и никаких „завтра“». Ан нет — от ворот, как говорится. Я платила, затягивая пояс. А по вечерам писала в тетрадке-«толстушке» о том, как пахнет осень на Кировке, когда там зажигаются фонари. И как пахнет чужой успех, когда ты в этом городе — никто.
Кировка вечером пахла не только фонарями — она пахла чужой жизнью. Люди шли мимо, смеялись, куда-то спешили. А я стояла в фартуке, глядя в витражное окно, и думала: когда-нибудь и я буду идти вот так — не оглядываясь, не разнося горячее.
Для родителей я жила в общежитии. Иначе было нельзя — узнай они, что доча вольной жизни захотела, что с «первым встречным» тихо расписалась, а потом тихо развелась, что живу в коммуналке, а не в «приличной» комнате, — прибили бы. Мама до сих пор думала, что я — будущая образцовая студентка, которая по вечерам зубрит анатомию да химию, а не разносит по столам горячительное. Прописка оставалась за мной в общежитии, комната тоже, и я это использовала как щит. Да, оговорюсь, комната стояла пустой. Ну как пустой? Кроватки заправленные, плиточка «Мечта», барахлишко кое-какое, на случай, а случай бывает всякий. Ленка тоже съехала в общагу к будущему мужу, который, кстати, мужем так и не стал.
Вспоминаю, как-то мама без предупреждения нагрянула на ночь глядя. Ладно, с вахтёршей тётей Варей у меня была договорённость — если что, сигналь. Но мама прилетела на крыльях, на взводе, двенадцатый час ночи, а меня в общежитии нет. «Где шастаешь?» — кричит, а у меня сердце в пятки ушло. Кое-как отболталась, что была у подруги, что проспала, что утром рано вставать. Не знаю, поверила ли. Но с тех пор я стала осторожнее — мама была единственной, кто мог бы расколоть мою двойную жизнь, и я не могла себе позволить даже трещины в этой стене.
Поклонники? Как без этого — работёнка в кафешке на Кировке не давала покоя ни мне, ни им. Молодые студенты, заезжие командированные, даже пара местных дельцов, которые заказывали коньяк и смотрели на меня как на десерт. Я отшучивалась, уворачивалась.
Но однажды появился он — Игорь. Появился и одним махом всех отшил, поставив на мне, как печать, — моё. Он был полковник, тридцать пять лет. Я думала, полковники — седовласые мужи, но он прошёл Афган, что позволило так быстро взметнуться по службе, а в придачу — жена и дочь, и обещания: «Разведусь, ты только подожди». Я ждала. Он говорил «Разведусь» так, как говорят «я вернусь» — с уверенностью, которая не требует доказательств. И я верила. Не ему — себе. Потому что мне тогда очень нужно было во что-то верить.
Провожала его на апрельском сыром перроне. Его переводили куда-то в Подмосковье. Жена с дочерью уехали почему-то раньше — вроде как у неё там жили родители. А он стоял передо мной при параде и при орденах, смотрел в мои глаза, и сердце сжималось — я знала, что отпускаю. Отпустила.
Месяц слёз в подушку, которая пахла его «Мифом» и «Родопи», как бы я её ни заливала горючими. Выходила из комнатушки только на работы. Я не подходила к телефону и не реагировала, когда Зина колотила в дверь и орала: «Ленка, не дури, твой трубку оборвал!» Два письма от него так и не смогла прочесть — сунула под горемычную подушку, а перед отъездом порвала на мелкие-мелкие кусочки и долго наблюдала в распахнутое окно, как они разлетались с восьмого этажа по Комсомольскому проспекту. Письма летели медленно, неохотно, будто не хотели уходить. Я смотрела на них и думала: вот так и уходит любовь — клочками, по ветру, в чужой город, которого я больше не увижу.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.