Экономическая антропология. История возникновения и развития

Мосс обработал огромное количество источников о дарообмене, начиная с отчетов полевых антропологов вроде Боаса и Малиновского и заканчивая историческими и литературными памятниками Индии и древнегерманских народов. Во всех случаях он упорно обращал внимание читателя на ту роль, которую дарообмен играл в этих обществах. Можно сказать, что в очерке Мосса экономические отношения имеют определяющее значение в устройстве жизни всего общества в целом. Мысль не новая, и особенно не новая для социализма, вдохновленного материализмом Маркса. Однако для Мосса, в отличие от Маркса, ведущую роль в обществе играли отношения обмена, а не производства, – и этот акцент на обмене сохранялся в экономической антропологии на протяжении всего ХХ века. Отношения обмена для Мосса были точкой, в которой соединялись мораль и экономика – а именно их взаимодействие и занимало его больше всего. В капиталистическом обществе, по Моссу, у отношений обмена есть собственная, особая мораль – то, что приемлемо в деловой жизни, вполне может оказаться неприличным, жестоким и достойным порицания в жизни личной. У нас есть языковые формулы, косвенно подтверждающие эту идею, самая знаменитая из которых – «бизнес, ничего личного». Мы интуитивно понимаем, что есть две этических системы, одну из которых нужно использовать при общении с друзьями и родными, а другую – с деловыми партнерами, клиентами и начальством. Смешение этих систем обычно вызывает бурю протестов и общественного неодобрения, начиная с неоднозначного отношения к брачным контрактам в некоторых странах и заканчивая теми высотами, на которые взлетят ваши брови, если сидящая иногда с вашим ребенком теща попросит оплаты услуг няни.

Мосс полагал, что эта противоречивая общественная мораль появилась относительно недавно и ее рождение было связано с выделением экономики в отдельную сферу жизни общества. В докапиталистических, архаических сообществах, экономики как отдельной, обособленной сферы, на его взгляд, не было, и все четыре главных составляющих экономических отношений – производство, распределение, обмен и потребление – были погружены в общую жизнь общества, переплетены с культурой, религией и политикой. Поэтому и особой этической системы для экономической деятельности не было. Как результат, Мосс предположил, что эти общества жили честнее, человечнее, и если их члены и не относились друг к другу добрее, чем мы, то будьте уверены – их хотя бы за это осуждали. В чем-то позиция Мосса была новым витком мифа о «первобытном коммунизме», который так отчаянно клеймил Малиновский.

Наибольшим воплощением этой погруженности экономики в другие сферы жизни общества, смешения экономических, религиозных, культурных и политических институтов для Мосса и стал дарообмен. Мосс отметил, что обмен дарами – это не только экономический акт, но и социальный (в ходе него выстраивается социальная иерархия), и религиозный или магический (с ним связаны верования и ритуалы), и политический (с помощью него устанавливаются союзы между племенами), и даже юридический (его публичный характер позволяет привлечь внимание к договоренности и таким образом закрепить ее, что особенно важно в обществах, где нет письменности, а значит, и подписанных контрактов). Анализировать только одну сторону дарообмена значило бы намеренно обеднить собственное исследование, и Мосс предложил вместо этого называть дарообмен «тотальным институтом», который затрагивает сразу множество сторон жизни и может быть понят только погруженным в контекст. Поскольку тотальный институт происходит одновременно везде, изучать его можно только во всей его полноте, то есть, используя термин Мосса, во всей его «тотальности». Понятие тотальности стало одним из ключевых для французской школы экономической антропологии и несколько мифологизировалось последователями Мосса, превратившись в вещь в себе, и, как и словосочетание «вещь в себе» в этом предложении, стало иногда использоваться, когда автор не может подобрать лучшего слова. По своей же сути оно было развитием концепции «социального факта», предложенной Дюркгеймом.

Понять значение «социального факта» легко, вновь сравнив теорию Дюркгейма и Мосса с другим популярным научным направлением в рамках материализма той поры – марксизмом. Самым простым элементом жизни в рамках рыночной экономики, на взгляд Маркса, был товар – отправная точка всего марксистского анализа, тот базовый кирпичик, с помощь которого Маркс предлагал подступиться к исследованию капиталистического общества. Роль товара в социологии Дюркгейма в определенном смысле и выполнял социальный факт, самая простая, элементарная единица социальной жизни. При этом «элементарная» не означает «маленькая», и Дюркгейм предлагал считать социальными фактами в том числе и достаточно крупные институты, например, религию и даже социализм. Социальный факт можно представить себе как атом – частица, из которой соткана ткань жизни общества. Как и атом, социальный факт – вещь, по сути, делимая (социальный факт включает убеждения, ценности, способы мышления и т. д.), однако для целых областей исследования его можно считать мельчайшим элементом системы, подобно тому как для исследования механики движения автомобиля не обязательно углубляться в проблемы поведения квантовых частиц.

Дарообмен с его тотальностью как раз и был таким социальным фактом – с одной стороны, это институт со сложной структурой, состоящий из нескольких элементов, разнесенных во времени, да еще и имеющий множество вариаций в разных сообществах. В отличие Малиновского, Мосс не задерживался на деталях конкретных случаев реципрокности и предлагал рассмотреть феномен обмена дара обобщенно, как некий закрытый элемент системы, играющий ведущую роль в определении типа этой системы. Чтобы добиться такого обобщенного, отстраненного взгляда на дарообмен, Мосс использовал сравнительный подход, сделав его одним из основных, наравне с полевыми работами, методом экономической антропологии, а в результате пришел к выводу об эволюционном «континууме», как назовут его позднее Грегори и Салинз, фактически разработав новую концепцию эволюции экономических институтов. В этом одно из главных достоинств очерка о даре – из его семечка выросло огромное дерево в лесу социальных наук. Но обо всем по порядку.

Очерк о даре можно условно разделить на два слоя: антропологический и социально-политический. Ключевым вопросом первой, антропологической части стала мотивация участников дарообмена. Изучив полевые дневники и исторические документы, Мосс пришел к выводу, что участие в дарообмене было весьма накладным – ценность ответного дара могла превышать полученный на 30, а то и 100 процентов[45]. Далеко не всегда полученные в дар вещи можно было использовать свободно, например, предметы обмена кула были неудобными в носке, а в ряде случаев, как в потлаче, вещи вообще не дарились, а демонстративно уничтожались. Читая о публично сожженных красиво расшитых одеялах и прилюдно расколотых медных пластинах, Мосс вполне разумно задавался вопросом – зачем кому-то участвовать в дарообмене? Ведущее направление экономической науки той поры, недавно появившаяся неоклассическая школа, для любого экономического поведения (а производство, обмен и даже уничтожение собственности в данном случае можно отнести к экономическому поведению) предлагала теорию максимизации полезности. Эта теория выросла из работ Джереми Бентама, в духе эпикурейцев считавшего, что люди в этой жизни стремятся к двум вещам: получить наслаждение и избежать страдания. Немного изменив этот тезис, экономисты XIX века предположили, что люди стремятся получить в этой жизни максимальное удовольствие, то есть удовлетворить свои неограниченные потребности с учетом того, что ресурсы, к сожалению, ограничены. В первую очередь этим вопросом занимались представители школы маржинализма, считавшие, что человек стремится максимизировать полезность последней потребленной единицы товара – то есть предельной, или, по-английски, marginal, – отсюда и название «маржинализм». Какое-то время в экономической теории царил разлад: маржиналисты полагали, что цену блага определяет величина полезности, которую оно может принести потребителю, в то время как сторонники многофакторной теории ценности уверяли, что главную роли в цене играют издержки производства. Но к тому времени, как Мосс взялся за свой очерк, этот спор был счастливо разрешен Альфредом Маршаллом, осуществившим «неоклассический синтез».

Маршалл показал, что цена определяется в точке пересечения кривых цены спроса и предложения, а значит, обе спорящие стороны правы ровно на 50 процентов. Компромисс понравился всем, а крест Маршалла – кривые спроса и предложения, пересекающиеся словно крылья птицы, – стал одним из самых узнаваемых символов экономической теории. Так идея о максимизации полезности получила всеобщее признание и прочно обосновалась в твердом ядре экономической науки. Затем, конечно, было разработано множество дополнений этой теории, в большинстве своем изучавших, как именно можно извлечь из своих действий наибольшее удовольствие, то есть максимальную полезность. Например, что лучше – максимально полно удовлетворить одну потребность или удовлетворить не до конца, но зато сразу несколько потребностей? В ХХ веке для поиска оптимальных стратегий поведения стала использоваться теория игр, однако ключевая идея вплоть до появления поведенческой экономики оставалась по-прежнему простой: люди стремятся максимизировать свою индивидуальную выгоду, они рациональны и, главное, эгоистичны. Эгоизм в данном случае не выступал в качестве отрицательной черты характера, а был просто характеристикой натуры человека, что-то вроде: у человека один нос, две руки, и он стремится к индивидуальной выгоде – и это ни плохо ни хорошо. Адам Смит, основатель классической экономической теории, даже предположил, что эгоистические интересы отдельных людей, сложенные вместе, служат на пользу общества.

Любопытным продолжением идеи максимизации полезности стала концепция робинзонады, распространенная в экономике в конце XIX века, в период расцвета маржинализма. Напомню, что названная так по имени Робинзона Крузо концепция предполагала, что можно изучить поведение одного человека изолированно – как если бы он находился на необитаемом острове, – а потом перенести полученные выводы на все общество. Робинзонада, конечно, была только моделью, и экономисты прекрасно понимали, что она представляет собой значительное упрощение реальной картины мира, однако полученные с помощью этой модели выводы были тем не менее ценными и давали общее представление о поведении усредненного и обобщенного индивида. Идея робинзонады воплощала всё худшее, что, на взгляд Мосса, только было в рыночном капитализме – обособленные, одинокие люди, разрыв социальных связей и неумеренный эгоизм, поставленный во главу угла (и – о ужас! – никаких потребительских кооперативов). Для описания мотивации участников дарообмена ни она, ни концепция максимизации полезности не подходили.

Первым делом Мосс обращает внимание читателей на то, что, в отличие от товарообмена, в дарообмене люди не стремятся к получению индивидуальной выгоды[46]. В этом большое отличие позиции Мосса от Малиновского. Психологическим или, возможно, этическим основанием работ Малиновского была убежденность в том, что люди везде одинаковые. Меняются институты, социальная организация, какие-то внешние характеристики жизни и поведения, однако внутренняя суть человека, равно как и система стимулов, способных подтолкнуть его к действиям, мало изменились за историю человечества. Во многом это связано с тем, что Малиновский лично познакомился с людьми, которых исследовал, увидел их в обычной жизни и укрепился во мнении, что разница между ним и ими была куда менее глобальной, чем хотелось бы колониальной этике. При этом разумный эгоизм, стремление к собственным интересам предстает у Малиновского именно таким «твердым ядром» человеческой натуры, мало меняющимся от общества к обществу и от века к веку. С Моссом дело обстоит иначе. Вся его эволюционная концепция развития институтов, а также вся его критика товарообмена строится на тезисе о том, что у современных капиталистов и торговцев принципиально другие мотивы и сознание.

Мосс предположил, что стремление к выгоде, накоплению ради самого накопления – явления достаточно новые, как и само «понятие интереса». В архаических обществах, которые рисует нам очерк о даре, максимизация полезности и стремление к обогащению не играли ведущей роли, люди «копили, чтобы тратить»[47]. Демонстрируя свою щедрость, человек мог повысить свой статус, заслужить уважение общества, защититься, в конце концов, от зависти менее удачливых соплеменников. Богатство не имело собственной, внеконтекстной ценности, и знакомые современному человеку истории о скупом рыцаре, чахнущим над сундуками с сокровищами, или Скрудже, купающемся в золотых монетах, в таких обществах не имели бы смысла. Владеть чем-то и не показывать этого – всё равно что не владеть этим вовсе. Более того, как и многие другие до него, Мосс обратил внимание на то, что в стремлении показать свое богатство участники доходили до уничтожения собственности как раз из-за того, что богатство было символом их власти и успеха. Мосс предположил, что в обществах, где царит принцип дарообмена, нет лучшего способа доказать, что вы владеете большим состоянием, чем демонстративно уничтожить его часть, тем самым показав, что вы настолько богаты, что можете себе это позволить.

Схожая идея лежит в основе концепции демонстративного расточительства Торстейна Веблена, опубликовавшего в конце XIX века «Теорию праздного класса», в которой он изложил свою теорию престижного потребления. Уничтожение вещи как бесспорный, ультимативный способ утвердить свои права собственности на нее широко обсуждалось (и до сих пор обсуждается) в экономической антропологии, от исторических работ Гуревича до социально-философских трудов Бодрийяра. «Собственность – это то, что вы отдаете» – заметил Мосс одним из первых, и мы еще вернемся к этому парадоксальному на первый взгляд заявлению, завоевавшему множество поклонников за последние сто лет. Сейчас же важно, что, на взгляд Мосса, основным стимулом к экономическим действиям были не эгоистические интересы или жажда разбогатеть, а психологические и социальные мотивы, прочно связанные с социальной структурой. Для того чтобы описать эту альтернативную систему стимулов, Мосс и задал три главных вопроса экономической антропологии дара: что заставляет людей совершать, принимать и возмещать дары[48].

На момент написания очерка уже были сделаны первые попытки ответить на эти вопросы, и одной из основных считалась трактовка Малиновского, как всегда попытавшегося взглянуть на них с функциональной стороны. На его взгляд, дарообмен выполнял две главные задачи в сообществе: он позволял создать и укрепить связи между участниками и племенами, а также давал возможность повысить свой социальный статус. На протяжении ХХ века стимулы участников дарообмена исследовались не только антропологами, но и экономистами, социологами, и даже историками (особенно представителями французской школы «Анналов»), и предположения Малиновского, с дополнениями и корректировками остаются в силе и по сей день. Обычно их используют для объяснения дарообмена между людьми одного ранга, а именно такие случаи и интересовали Мосса, поэтому и в своем очерке он начал с социального обоснования участия в дарообмене.

Мосс обобщил проведенные до него Боасом и Малиновским исследования, заметив, что «честь, престиж, мана, которую несет с собой богатство»[49] составляют неотъемлемые элементы потлача или дарообмена. Из-за них и возникала «безусловная обязанность возмещать дар под угрозой потерять ману – власть, талисман и источник богатства, воплощенный в самой власти»[50]. Звучит немного путанно, однако суть идеи Мосса (и его предшественников и последователей) была достаточно проста. Напомню, что Мосс рассматривал только случаи дарообмена между людьми, примерно равными по социальному статусу. Именно это «примерно» и приводило ко всем проблемам. Представьте себе качели – из тех, где люди садятся на противоположных концах перекладины и, отталкиваясь, по очереди опускаются вниз и взмывают вверх. Если на таких качелях качаются люди примерно с одинаковым весом, то при должной ловкости и удаче они могут выровнять перекладину параллельно земле и балансировать, оба зависнув в воздухе. Тогда если кто-то захочет опуститься – нет проблем, но вот подняться просто так не получится. В этом проблема равных социальных статусов в рамках экономической антропологии дарообмена – необходимо какое-то дополнительное действие, чтобы установить свое превосходство. Теперь представьте, что один из них кидает другому тяжелый мячик – это и есть дар в рамках потлача. Тяжелый мячик силой удара и своим весом прижимает получателя к земле, а даритель взмывает ввысь. Теперь мало того, что получатель оказался внизу – у него еще и тяжелый мячик, из-за которого он все время перевешивает. Чтобы подняться, он кидает дарителю мячик потяжелее (представим, что они могут из ниоткуда материализовать тяжелые мячики, а вот выкинуть их не могут – просто для удобства метафоры). Это и есть ответный дар. Поскольку каждый из них мечтает подняться вверх, качели будут постоянно качаться, и экономика и общество будут развиваться, чтобы поставлять им все более тяжелые мячики. В рамках экономической теории мы бы сказали, что перед нами классический случай конкурентной борьбы, вызванной эгоистическими стремлениями участников, главным и весьма приятным побочным эффектом которой становится развитие общества.

По сравнению с функциональным подходом Малиновского, Мосс предложил и несколько нововведений в теорию о стимулах участников дарообмена. Первым важным отличием его подхода стал акцент на соревновательном элементе дарообмена. Мосс не только подчеркивал, что, демонстративно отказываясь от своей собственности, участники дарообмена показывают свое богатство, которое, в свою очередь, служило символом их успеха, удачи и власти, но также именно он одним из первых предположил, что дарообмен иногда играет роль символической формы войны. Обмен дарами при потлаче в описанных Моссом случаях был весьма агрессивным, каждый дар был не только подтверждением своего богатства, но и попыткой унизить партнера, намеком, что ему не под силу будет подарить что-то столь же ценное в ответ. Подчас эта «гонка даров» доходила до уничтожения собственности, будь то в форме чрезмерно пышного пира, где еды было столь много, что гостеприимство переходило в хвастовство, а щедрость – в тщеславие и демонстрацию богатства; или в форме сжигания и разламывания вещей. Мосс предположил, что в таком случае, особенно если речь идет о потлаче между племенами, агрессивный обмен дарами служит своего рода сублимацией реальной войны. Потлач в таком случае – это театрализованный ритуал, дающий относительно мирный выход воинственности, и в ходе этого театрального представления могли решаться реальные конфликты. Позднее Салинз развил данную идею, предположив, что дарообмен – это форма общественного договора по Гоббсу, направленная на снижение социальной напряженности, а Гребер подчеркнул роль потлача в закреплении перемирий.

Второе отличие интерпретации Мосса было связано с мотивацией участников дарообмена. На взгляд Мосса, она состоит из двух элементов: уже знакомого нам стремления утвердить и повысить социальный статус, и психологического элемента, связанного с феноменом «духа дара», на котором выстроилась вся последующая критика товарообмена и капитализма. «Хау», или дух дара, – это одно из ключевых понятий очерка о даре Мосса, возможно, даже более известное, чем тотальность. С духом дара связана целая история. Буквально. Термин появился из истории, рассказанной маори Тамати Ранапири об одном из ритуалов, принятых в его сообществе. Сам рассказ достаточно короткий, и идея его сводится к следующему: допустим А дал вам некую вещь, которую вы дали Б, а тот – В. Теперь, если В даст Б какую-то другую вещь в ответ, то Б будет обязан передать ее А, поскольку в ней будет содержаться «хау», дух той самой первоначальной вещи, которую А дал Б. С точки зрения экономики эта история не представляет никакой загадки: если банк дал вам кредит, на который вы купили, скажем, дом, а потом выгодно перепродали его, то часть вашей прибыли вы отдадите банку в качестве оплаты кредита. В этом смысле часть вашей прибыли содержит «дух дара» из денег банка, и вы должны вернуть их. При этом предложенная Моссом концепция духа дара была настолько необычной, что многие десятилетия спустя продолжала вызывать споры среди антропологов, пока наконец Маршалл Салинз не обратился к оригиналу рассказа маори, из которого Мосс вывел свою теорию. Как кабинетный антрополог, Мосс сам не слышал этого рассказа, а работал с переводом записанного текста, и Салинз с удивлением обнаружил, что этот перевод не был точным. После того как был выполнен еще один, более корректный перевод, выяснилось, что речь в рассказе маори шла не о любом дарообмене, а только о конкретном ритуале возвращения части пойманной добычи в лес в качестве жертвоприношения, основной целью которого было сделать так, чтобы дичь в этом лесу не иссякла. В тексте, который использовал Мосс, дарообмен и жертвоприношение перемешались, и локальный феномен духа дара оказался перенесенным на всё множество даров, которые совершает человек. Клод Леви-Стросс, один из самых известных французских антропологов ХХ века, и вовсе заявил, что описание духа дара у Мосса – это один из случаев, когда исследователь мифологизировал, усложнил описание ритуала в бессознательном стремлении сделать его более экзотичным, чем он есть. Казалось бы, после такой обширной критики, когда замечания сыпались со всех сторон – разбору подверглись и источники, и истолкование, и даже весь подход Мосса в целом – концепция духа дара должна была бы превратиться в один из забавных научных казусов, стать чем-то вроде того случая, когда физик Томсон решил, что атомы похожи на кексы с изюмом. Тем не менее трактовка хау Моссом положила начало интеллектуальной традиции, а его идея о том, что «принятая вещь не инертна и сохраняет в себе часть дарителя»[51], стала общим местом для всей французской ветви экономической антропологии.

На взгляд Мосса, хау – это некая «духовная сила дара», предстающая сразу в двух ипостасях. В одних частях очерка он утверждает, что сама вещь обладает душой, в других же говорит о том, что дары лишь хранят в себе часть души своего первоначального владельца. В обоих толкованиях, однако, идея Мосса сводится к одному: переданная в дар вещь стремится вернуться обратно и заставляет получателя совершить ответный дар. Предметы у Мосса наделены множеством возможностей: у них есть определенная воля, они способны стремиться к владельцу и даже причинять вред, если окажется, что получатель и не думает совершать возмездный дар. В более поздних работах, например у Гуревича, мысль Мосс развивается и высказывается предположение, что дар обретает определенную власть над получателем, подчиняет его дарителю, и именно в стремлении избавиться от этой власти совершается ответный дар[52].

Дух дара обеспечивает второй тип стимулов для участия в дарообмене – символический. Мосс предположил, что участники дарообмена не только стремятся укрепить социальные связи и улучшить свое социальное положение, но также разделяют коллективную убежденность в существовании власти дарителя над получателем, источник которой – в самом даре. В результате сложилась любопытная ситуация. Хотя множество ученых критиковали ход рассуждений Мосса, сама идея, к которой он пришел с помощью спорного подхода на основании спорного истолкования спорных источников, до сих пор остается одной из ведущих в экономической антропологии. Во многом это связано с тем, что именно концепция духа дара позволила вывести исследования из чисто антропологического русла и перейти ко второму слою очерка о даре – социально-политическому.

Всё началось с одной фразы Мосса: «существует прежде всего сочетание духовных связей между вещами, относящимися в какой-то мере к душе, и индивидами и группами, отчасти воспринимающими себя как вещи»[53]. Если чуть упростить это предложение, Мосс говорит о том, что в дарообмене, в экономиках дара в целом, люди в определенном смысле ведут себя как вещи, а вещи – как люди. К этой мысли Мосс подошел сразу с двух сторон.

Во-первых, рассмотрев несколько случаев дарообмена в различных сообществах, он пришел к выводу, что участвующие в них вещи могут быть иногда выделены в отдельную группу предметов собственности, права на которые не полностью отчуждаются в момент передачи. Позднее эту идею более подробно разовьют Гуревич, проанализировавший древнескандинавское наследование земли, и Вейнер, предположившая, что существуют особые «трансцендентные» объекты, которые невозможно отдать в полном смысле этого слова.

Во-вторых, Мосс предположил, что особо ценные объекты дарообмена часто получают собственные имена и могут влиять на события вокруг себя, например, притягивать богатство, приносить удачу или подталкивать своих обладателей к определенным решениям. И здесь начинается, возможно, самая спорная часть работы Мосса. Дело в том, что и в современном рыночном обществе такие предметы встречаются: уникальным драгоценным камням часто дают имена, например, есть бриллианты «Орлов» и «Кохинур», гигантский сапфир «Логан». Мы даем имена военным кораблям и прогулочным яхтам, усадьбам и жемчужинам, профессиональные бейсболисты расскажут вам, что есть перчатки, которые приносят удачу в игре, а фанаты этих спортсменов похвастаются раздобытыми мячами и битами с автографами, которые – они знают это точно – хранят память о счастливой руке или особо удачном пасе. Так что нельзя сказать, что это явление уникально только для архаических обществ. Однако Мосс высказывает предположение, что в этих обществах такие особые предметы обладали не только именами, но и своего рода «личностью», люди считали их едва ли не живыми существами, способными приносить пользу или вред, а также иметь свои желания и стремления (обычно – вернуться к первоначальному владельцу).