Экономическая антропология. История возникновения и развития

Сделав этот резкий, не вполне подкрепленный фактами переход от анализа конкретных случаев потлача к общей идее о персонализации вещей в глазах членов сообщества, Мосс сразу же добавляет: «Вещи обладают личностью, а личности в определенном смысле представляют собой постоянные вещи клана»[54], имея в виду, что человек не волен полностью распоряжаться собой. Это заявление он делает ближе к концу своего очерка и большую часть оставшегося времени тратит на то, чтобы укрепить читателя в своей позиции, убедить, что такое смешение вещей и людей, объектов и субъектов было характерно для большинства обществ древности. Пожалуй, это наиболее вдохновенная, яркая часть его работы, и оставшиеся до ее конца менее ста страниц оказали наибольшее влияние на экономическую антропологию. Можно сказать, что всё, что было до них, было лишь подготовкой, постепенным знакомством зрителя с главными действующими лицами, необходимыми для кульминационной сцены пьесы.

Мосс стремительно пробегается по целому ряду примеров – от древнего Рима до Индии брахманов, от Скандинавии эпохи саг до Китая, только чтобы отметить, что в каждом из этих случаев был потлач, то есть дарообмен, и в каждом из этих обществ вещи и люди еще не были так резко разделены, как в нашем рыночном обществе. Единство морали, которой было суждено раздвоиться в наши дни на деловую и личную, в архаических обществах по Моссу проявлялось и в единстве правовых систем. Так он пишет, что «наши правовые системы и кодекс Юстиниана» сформировались значительно позднее, когда объекты и субъекты были четко отделены друг от друга, в то время как первоначально вещи «составляли часть семьи»[55]. Подспорьем в аргументации Моссу служат здесь особые правила наследования, сплавлявшие в единое целое род и родовую собственность. Такие особые отношения между человеком и его родовой землей частично сохранялись и во времена Мосса – например, знаменитый английский институт майората, предполагавший, что наследование родового имения возможно только по мужской линии. Еще одним примером единства личного и имущественного могут выступить варварские правды, радикально решавшие проблему кровной мести введением платы за убийство – вергельда.

По Моссу, все эти локальные случаи позволяют вывести некий общий принцип единства объекта и субъекта в архаических обществах, доказать, что разницы между миром людей и миром вещей тогда еще не существовало, что современное положение дел является искусственным и, самое важное, может быть изменено. «Мы живем в обществах, которые резко различают личности и вещи»[56], отмечает Мосс. Вам может показаться, что это, строго говоря, и хорошо – в самом деле, сравнение человека с вещью звучит для современного уха крамольно и оскорбительно, и горячее общественное обсуждение (и зачастую осуждение) вызывают попытки слить людей и вещи воедино, будь то разговоры о легализации проституции, донорстве органов или суррогатном материнстве. Однако в этом-то и есть вся суть идеи Мосса: уподоблять людей вещам, на его взгляд, кажется нам оскорбительным только из-за двойной морали нашего мира, где бизнес-этика в целом признается недостаточно хорошей для сферы личных отношений. В архаическом обществе, по Моссу, такой двойственности нет, мораль едина, и он упорно бьется над тем, чтобы распространить идею об одушевленности вещей на древних римлян и германцев, используя для этого подчас именно те методы, за которые так критиковали кабинетных антропологов: делая короткие, несколько рваные вылазки на территорию древнеримских кодексов права и несколько раз подчеркивая, что множество исследователей до него неправильно интерпретировали значение терминов в этих документах.

Примечания