Мой Прекрасный Принц

Глава 9.

– Располагайтесь, девчонки, я сейчас приду! – кричит он откуда-то из глубины помещения, пока я с опаской разглядываю его территорию.

Моей первой реакцией на осознание того, кем является Алиса, было захлопнут дверь, придвинуть стул, и притворится, что не знакома с рыжей и ее братом. Потом я думаю: «Какого фига? Это девчонка мне нравится. Не говоря уже о том, что она мой репетитор и мы друг другу ох как необходимы». И вот я уже вхожу внутрь, прикрывая за собой дверь, и с интересом начинаю осматриваться.

Ну, что сказать, расположился этот лжепринц просто офигительно. Чтоб вы понимали, его покои состоят из гостиной, по площади больше моей комнаты раза в три, спальни, из-за двери которой он нам и кричал, и, конечно же, ванной комнаты. Кстати, туда я и направляюсь сейчас – хочу посмотреть такая же она у него крутая, как и моя?

И, конечно же, нет. Потому что она не может быть такой же. Она была обречена быть круче. Черная блестящая плитка, белоснежное, бескрайнее джакузи, навороченная душевая кабинка, невероятное количество баночек с разной приятной химией на полочках. И блин стопочка белых пушистых полотенец. Считаю, что узнать о достатке и благополучии кого-то можно точно по его ванной – а у этого она роскошная и стильная.

Я его ненавижу. Точка.

Я хочу эту ванну. Точка.

– Какого хрена?!

Нецензурная брань за моей спиной заставляет меня резко развернуться и тут же наткнуться на две льдинки этих невозможных голубых, прекрасных, #простонеотрывалабывзгляда глаз. Однако смотрят они на меня сердито и с ненавистью, так что я заставляю очнуться от наваждения, слегка тряхнув головой. В окончательное чувство меня приводит звонкий хруст со стороны дивана. Вместе с фон Дервизом мы поворачиваемся в сторону звука и видим, как Алиса, поджав под себя ноги, расположилась с комфортом на золотистом диване и, наворачивая МОЙ попкорн, с нескрываемым интересом наблюдает за нами.

Придурок громко стонет и обхватывает голову руками.

– Это и есть твоя новая крутая подружка непохожая на всех остальных? – с какой-то обреченностью в голосе спрашивает он ее.

– Ага, – кивает та с набитым ртом, и пара штучек взорванной кукурузинки выпадают из ее рта.

– Алис, не говори с набитым ртом, – морщится он, при виде этой картины.

– Не учи ее, как она должна говорить, – тут же огрызаюсь я, не успев подумать, что может на правах старшего брата он и в праве ее чему-то поучить. – Тем более вон сам только что, ругался так неподобающе для столь культурного места.

– А ты вообще пошла отсюда, – зло цедит он, смотря на меня. – Я тебя сюда не приглашал.

Я скрещиваю руки на груди и задираю подбородок. Честно говоря, мне и самой не хочется тут находиться. Теперь зная, какая у него ванная, мне хочется перерезать ему горло. Всем его деньгам я в принципе не завидую, но вот в этой ванной я бы помылась. Пару раз. Каждый день. По два-три раза на дню.

Я хочу убраться, но не хочу бросать Алиску. Девчонка, конечно, колючая и если я уйду, и виду не покажет, что ее это расстроило. Но я ее слишком хорошо понимаю. Без друзей жить нормально. Однако с ними еще лучше.

– Меня не ты приглашал – не тебе меня прогонять, – говорю я дерзко и, обогнув его, выхожу из ванной.

Стараясь не смотреть в его сторону, плюхаюсь на диван рядом с рыжей. И тут же утопаю в мягкости и воздушности этого чуда мебельного дела.

Пункт две тысячи триста, за что я ненавижу фон Дервиза – за то, что у него есть такой диван. Хочу жить на этом облаке. Не могу сдержать стон удовольствия и растекаюсь по нему. Алиса смотрит на меня с понимающей улыбкой. Я забываю про все на свете и начинаю гладить приятную на ощупь бархатную обивку.

Боооожечки, какая нежность.

– Правда здорово? – спрашивает у меня девчонка, повторяя мои поглаживающие движения.

– Блин, я в жизни ничего приятнее не трогала, – говорю я мурлыкающе и трусь щекой об обивку спинки дивана, прикрыв глаза.

– Ага, – она повторяет за мной, прислоняясь лицом к ткани. – Всегда, когда прихожу к брату, сажусь сюда и слезаю только чтобы сходить в туалет.

Напоминание о ее брате, вырывает меня из моего блаженства. Я резко распахиваю глаза и тут же натыкаюсь на взгляд фон Дервиза. Только теперь его глаза выглядят как-то по-другому. Не понимаю, что именно в них поменялось. Он неотрывно следит за мной, пока я ерзаю, стараясь выпрямиться и принять более сдержанную позу. Я не могу ничего с собой поделать, и мой взгляд постоянно возвращается к нему.

– Долго в гляделки будете играть? – это Алиса оказывается уже сидит с пультом в руках и что-то там щелкает на уже включенном телевизоре.

Она не смотрит на нас, но по ее еле заметной усмешке я понимаю, что она заметила эту странную фигню, что со мной происходила.

– Значит, «Храбрая сердцем»? – откашлявшись, спрашивает фон Дервиз спокойным дружелюбным тоном, как будто несколько минут назад не выгонял меня отсюда.

– Ага, – вновь односложно отвечает Алиса, не отрываясь от экрана огромной в полстены плазмы–стекляшки.

Он идет к дивану. Он приближается. Пытается сесть около сестры, но та ловко ставит на оставшееся свободное пространство рядом с собой ведро с попкорном.

– Неа, – говорит она, все также, не смотря на брата. – Здесь будет попкорн стоять. Потому что если я отдам его Марте, она его сожрет.

– Эээ, – тут же реагирую я. – Вообще-то это мое ведро. Ну-ка дай сюда, рыжая!

Я тянусь через девчонку, чтобы забрать свое ведро, но та хватает его и на вытянутой руке держит от меня подальше.

– Дер, садись межу нами, – предлагает она. – Так она будет стесняться постоянно через тебя за ним наклоняться и мне больше достанется.

От возмущения у меня просто не находится слов. Вот же зараза!

Красавчик морщится, но все же просьбу сестры выполняет.

Однако когда он пробует сесть, та вытягивает ноги и ему приходится немного сдвинуться в мою сторону. В итоге я сижу с краю, практически вплотную ко мне Красавчик, а на оставшейся половине разваливается Алиска.

– Тебе не тесно, сестренка? – язвительно интересуется он у нее, недовольно буравя ее взглядом.

– Неа, – мотает та головой, наконец, загружая мультик.

Полтора часа.

Полтора часа рая и ада одновременно.

За это время я, кажется, ни разу не шелохнулось. Потому что это рискованно – я могу случайно задеть фон Дервиза. Откуда я знаю, что это нежелательно? Да потому, что я уже нечаянно дотронулась своей оголенной ногой его руки, лежащей рядом с ним на диване, и меня словно шарахнуло двести двадцать. Он тоже возможно что-то почувствовал, потому как резко дернулся и с того самого времени его руки лежат на его коленях.

Все эти полтора часа, пока Алиса с удовольствием смотрит мультик, частенько что-то комментируя, я не вижу абсолютно ничего. Все мое внимание сосредоточенно на парне справа от меня. Я могу рассмотреть его. Я успеваю заметить, что у его волос красивый оттенок горького шоколада. Что если он и пользуется какими-то средствами для укладки, то делает это настолько хорошо, что кажется, что он просыпается уже с такой прической. У него аккуратные ногти на руках и вообще его руки красивые. Кого-нибудь когда-нибудь приводили в экстаз мужские руки? Нет? Значит, я одна такая ненормальная. Но, блин, мне и правда нравятся его эти длинные пальцы и широкие ладони.

Скосив максимально глаза, я рассматриваю его линию подбородка, его немного пухлые губы и длинные черные ресницы и широкие плечи. Думаю, он немного перекачан для аристократа, но он знает, что так нравится девчонкам только еще больше. Интересно, его эта Амина такая же красотка как и он сам?

Я ловлю себя на мысли, что ненавижу эту незнакомую девушку. Потому что она имеет права поцеловать его, обнять, взяться за эти красивые руки. Потому что с ней он наверняка не груб, не пытается ее унизить или выгнать из своей комнаты.

Все эти мысли заводят меня в состояние уныния, и я пытаюсь оттуда вырваться. Опять погружаюсь в историю, что творится на экране, но вижу, что там уже идут титры. Непонимающе хмурюсь. Алиса что, уснула?

Перегибаюсь через фон Дервиза и вопросительно смотрю на бодрствующую рыжую.

– А я думала, когда кто-нибудь из вас все-таки заметит, что мультик уже закончился! – ржет она, ставя на паузу воспроизведение.

Я не могу ничего поделать, думая о том, как долго могут идти титры. Минуты три? От чувства стыда, мои щеки начинают гореть. Я уже хочу быстро убежать к себе, как до меня доходят слова Алисы: «кто-нибудь из вас».

Перевожу свой взгляд на фон Дервиза и о Боже… вы не поверите,… он сидит красный как рак.

Заметив, что я на него смотрю, он резко встает и направляется в сторону своей спальни. С грохотом захлопнув за собой дверь, кричит уже оттуда:

– Не забудьте выключить телевизор!

– Да, да, – бормочет Алиса, потягиваясь на диване.

Мне нужно уйти. Мне все это не нравится. Я даже не хочу думать о том, что сейчас произошло.

– Я пойду, – говорю я, вставая с дивана и направляясь к смежной двери.

– Может, еще что-нибудь посмотрим? – предлагает Алиса, наблюдая за моим бегством.

– Знаешь, я устала, – отвечаю я, в принципе, не соврав. Я и правда так вымоталась, удерживая себя от желания запрыгнуть на фон Дервиза и заставить его поцеловать меня, что моих сил больше не хватит на то, чтобы сидеть в его гостиной и думать о том, чем он там занимается в своей спальне.

– Хорошо, – на удивление спокойно соглашается со мной Алиса. Когда я уже разворачиваюсь, чтобы прикрыть за собой дверь, она меня останавливает. – Марта, хочу, чтоб ты знала, – я смотрю на нее через дверной проем в ожидании продолжения. – Амина не та девушка, которая должна быть рядом с ним.

С этими словами она поворачивается к экрану телевизора, полностью забыв обо мне.

А мне остается только всю ночь ворочаться в постели, прокручивая снова и снова в голове ее слова.

«Амина не та девушка, которая должна быть рядом с ним».

Глава 10.

– Вот! – я с гордостью вываливаю деньги на стол ошарашенной Анфисы Павловны и улыбаюсь при этом как Чеширский кот. – Я все сделала. На вашу почту я уже отправила все электронные разрешения от родителей на поездку.

– А это что? – тыкает она своим костлявым пальцем в стопочку новеньких хрустящих купюр.

– Как что? – делаю невинные глазки я. – Это деньги. Вы поручили мне собрать их с класса для поездки.

– Да. Но почему таким образом? Почему нельзя было собрать их на ваш электронный счет, фройляйн Марта, а потом уже перевести, как все нормальные люди, на счет школы?

– Потому что у меня нет счета, – и потому что мне нравилось всех богатеев озадачивать фразой «только наличкой». Они, кажется, уже забыли, как деньги выглядят в реальности. И в срочном порядке просили прислать родителей средства бумажками.

– Как это у вас нет счета? – казалось, что сильнее поразить Анфиску мне не удастся, однако сейчас глаза ее округлены еще больше, чем были минуту назад.

– Вот так, – пожимаю я плечами. – Для того чтобы иметь счет, нужны деньги, чтобы там что-то лежало. А все мои деньги легко умещаются у меня в носке.

– Хорошо, – вздыхает Анфиса Павловна, по всей видимости, не желая дальше развивать тему. – Подождите немного, я проверю разрешения, и если все в порядке можете быть свободны.

Я киваю и присаживаюсь за переднюю парту. Не проходит и пары минут, как Анфиса отрывает свой взгляд от стекляшки и строго на меня смотрит:

– Здесь нет вашего разрешения, фройляйн Марта. Почему?

– Я не еду, – отвечаю я. Не думала, что она вообще заметит, что моей фамилии нет в списке.

– Но почему? Проблемы с разрешением? Ваша мама отказалась его подписывать?

Можно, конечно, и так сказать. Но тогда она наверняка захочет с ней поговорить, а этого уже допустить нельзя. Поэтому озвучиваю другую причину, по которой я не могу поехать:

– У меня нет таких денег, чтобы оплатить поездку.

Анфиса Павловна хмурится и качает головой:

– Я уверена, что ваша мать в состоянии оплатить эту поездку, если уж она смогла устроить вас в эту школу. Я прекрасно осведомлена, фройляйн Марта, сколько стоит обучение в этом месте.

– Я здесь учусь бесплатно, можете спросить у директора.

– Зачем вы мне морочите голову? – теперь она говорит, явно сдерживая раздражение. – Здесь не принимают детей из бедных семей. Это место создавалось для тех, в чьих венах течет дворянская кровь. Однако сейчас же в приоритете только деньги. Если ты богат, то можешь учиться здесь наравне с теми, кто по-настоящему этого достоин. Так что, прошу вас, не лгать мне!

И вот теперь раздражена я. Я не успеваю утихомирить свою бегущую по венам кровь, прежде чем слова вырываются наружу:

– Я вам не вру! Вы можете с легкостью проверить правдивость моих слов у Нарышкина, так что должны понимать, что смысла мне вас обманывать нет. И знаете что? Это не такое уж гиблое место, как вы считаете. Петр Алексеевич взял меня сюда абсолютно бесплатно, потому что я бедна как церковная мышь. Если не верите мне или директору, можете поинтересоваться у нашего завхоза. Ведь мне приходиться работать по вечерам, драя полы в школе, чтобы иметь хоть какие-то деньги, потому что моя мама не в состоянии мне помочь. Мне даже чтобы поесть приходится идти в школьную столовую и там также работать за еду. Так что не стоит упрекать Петра Алексеевича в его меркантильности или меня во лжи, если ничего не знаете.

Фуф, высказалась. Хорошо как.

Нет, плохо. Зачем я открыла этой грымзе все свои секреты? А если она кому-то растрепет? Не то чтобы я очень стеснялась своей бедноты, просто хотелось бы свои проблемы оставить при себе же.

Слежу за реакцией Анфисы Павловны и вижу, что с ней происходит что-то странное. Даже не знаю, чего я ожидала. Может быть раздражение, от того, что я столь эмоционально защищала себя и директора. Или брезгливость, от того, что этой гувернантке в пятидесятом поколении приходится учить поломойку. На крайний случай раскаяние, от своих несправедливо сказанных слов.

Но увидеть шок, растерянность, а затем и вовсе слезы в ее глазах я не ожидаю совсем. И теперь уже я удивлена, растеряна, и чувствую себя крайне неловко.

Так проходит, по крайней мере, несколько часов в тишине. Или мне так кажется, потому что я абсолютно не знаю, что мне делать те тридцать секунд, что нужны Анфисе Павловне, чтобы взять себя в руки.

– Но почему? – наконец спрашивает она меня каким-то дребезжащим голосом. Кажется, сегодня это ее вопрос дня – почему?

– Не верьте всему, о чем говорят люди, – немного устало отвечаю я, в надежде, что она все поймет.

– Я оплачу вашу поездку, – говорит уже вновь спокойная учительница, деловито уткнувшись в стекляшку.

– Вот еще что удумали, – незамедлительно реагирую я на столь щедрое предложение. – Я не нуждаюсь ни в чьей благотворительности. Или вы меня плохо расслышали? Я в состоянии сама заработать себе на прокладки и еду.

– Я в этом нисколько не сомневаюсь, – строго говорит она мне, теперь уже полностью вернув стерву на место. – Эта поездка традиционна, и если ее пропустит наследница столь уважаемого и старинного рода – это будет крайне возмутительно.

– Вы знаете, что не я наследница рода фон Дервизов. И я повторюсь – мне не нужна ничья благотворительность, – я сверлю сидящую напротив меня женщину, как мне самой кажется, своим самым испепеляющим взглядом.

– Да, поймите же, Марта! – хладнокровие ведьмы вновь пропадает и она эмоционально всплёскивает руками. – Будь жив ваш отец, он бы крайне расстроился, узнав, что его родному и единственному ребенку приходится работать за еду, и мыть полы за детьми его друзей, чтобы просто выжить в этом мире. Вы хоть сами слышите, как это звучит дико несправедливо!

– Моему отцу было бы плевать, что со мной и как я выживаю в этом мире, – не хочу, чтобы мой голос дрожал, но не могу ничего с собой поделать. Он просто надламывается и обрывается.

– Это не так, – грустно отвечает Анфиса Павловна, глядя мне в глаза.

Не хочу видеть в них жалость. Ей Богу, это так странно. Меня, в принципе, мало кто в жизни жалел – я не люблю показывать другим свои слабости и уж тем более просить жалости к себе из-за них.

Меня злит, что она каким-то образом заставила меня приоткрыть перед ней свою душу. Я не хотела показывать, как меня на самом деле задевает то, что отец так и не нашел меня. Я прекрасно понимаю, что мы специально скрывались от него всю жизнь. Прекрасно понимаю, что для нашей же безопасности было лучше, что он не смог нас найти. Но все же детская обида сидит глубоко во мне. И неприятный внутренний голосок упорно талдычит: «Он не искал тебя. Не искал. Он просто забыл. У него новая семья. Новый ребенок. Ты никогда ему не нужна была».

Голос звучит все громче, все настойчивее. Не могу с ним больше справляться.

– Я все сделала, как вы мне сказали, мне пора, – выпалив на одном дыхании, я вскакиваю со стула и несусь вон из класса.

Хорошо, что заходя сюда, я не прикрыла за собой дверь. Я вылетаю прямо в желанную темноту дверного проема, одновременно заворачивая влево, и тут же натыкаюсь на что-то твердое и приятно пахнущее. Перед моим лицом форменная мужская рубашка, и мне даже не надо поднимать взгляда, чтобы понять, на кого я наткнулась.

Только рядом с одним человеком все мое существо замирает, а тело напрягается. Долбанные бабочки. Наконец-то я узнала, каково это, когда вы порхаете в моем животе.

Но бабочки быстро разлетаются, как только я понимаю, что он мог все слышать. Я делаю шаг назад и все же заглядываю ему в лицо.

Тут же понимаю, что да, он слышал.

– Что ты слышал? – решаю оценить масштаб катастрофы и прячу трясущиеся от волнения руки, скрестив их на груди.

– Немного, – он говорит тихо, опустив взгляд и разглядывая свои ботинки. Он смотрит на них так пристально и внимательно, что и мне становится интересно, что же там он увидел. Смотрю вниз и вижу, что с ними все в порядке. Ботинки как ботинки. Начищены, блестят. Хороши, одним словом.

Возможно, он оценивает мое молчание по своему, потому что пока я еще пытаюсь что-то разглядеть на его обуви, он тяжело вздыхает и говорит:

– На самом деле, я слышал все, – не поднимаю головы. Все мое тело каменеет и, кажется, я сейчас потеряю сознание. – Я хотел поговорить с Анфисой Павловной на счет дополнительных занятий по ее предмету, но тут как раз зашла ты, опередив меня буквально на пару шагов. Я решил подождать. Дверь была открытой. Я не специально. Так получилось.

Делаю глубокий вдох. Считаю до десяти и обратно. Выдох.

Поднимаю глаза. Смотрю в его.

– И что ты собираешься теперь делать? – мой голос звучит твердо и слегка насмешливо. Это никак не вяжется с моим настоящим состоянием внутри меня.

– В смысле? – он хмурит свои идеальные брови, смотря на меня непонимающе.

– В прямом, – раздраженно отвечаю я, сама удивляясь, зачем мне это знать. Все равно повлиять на то, что он теперь может сделать с этими знаниями, я никак не могу. Да и я вроде как была готова к этому. Или, по крайней мере, так думала, когда ехала сюда учиться и соглашалась на работу. – Будешь просто ходить и всем рассказывать это как анекдот? Может, развесишь плакаты о том, чем я занимаюсь после работы? Или же просто можно повесить на меня табличку: «Осторожно, грязноручка».

– Что за?… – он смотрит на меня изумленно и немного растеряно. Затем качает головой и начинает сбивчиво и быстро говорить: – Нет, нет и нет. Я ничего такого не собираюсь делать. Я просто поражен. Я не знал, что вы с матерью так сильно нуждаетесь в деньгах, что тебе приходится в буквальном смысле работать за еду. Марта, если бы я знал,… если бы моя мама знала,… мы бы обязательно вам помогли. Послушай, ты отказалась принимать помощь от Анфисы Павловны, но деньги своей семьи ты можешь не считать благотворительностью. Я поговорю с мамою – она пока еще официальный мой опекун и распоряжается наследством отца. Она переведет сегодня же деньги на поездку. Там будет здорово, вот увидишь. И на счет столовой тоже не волнуйся. Мы оформим тебе карту и бросим туда денег, до конца учебы хватит на все с лихвой. И работать не надо, я скажу мам…

– Так, стоп! – я вскидываю руку вверх, желая, чтобы он хоть немного помолчал. Я так сильно удивлена его реакцией, что не сразу могу понять, о чем он толкует. Когда же до меня доходит, что он не просто не собирается меня позорить и прославлять на всю многоуважаемую снобскую школу, так еще и решает обложить меня с ног до головы деньгами моего отца, вместо облегчения и благодарности я чувствую только раздражение. Не знаю, чем это вызвано, но решаю разобраться в причинах потом. – Мне не нужны деньги фон Дервизов. Он оставил их тебе? Вот и пользуйся. Со своими проблемами я смогу справиться сама.

– Но Анфиса Павловна права – папа бы расстроился, если бы узнал, что его дочь вынуждена жить в таких условиях, – он расстроенно морщится и тихо бормочет: – И чем только думала твоя мать?

– Папа? – мне не нравится, что слова о моей матери звучат с нотками осуждения, но все же мой мозг больше цепляется к тому, как он назвал моего отца. – Ты называл его папой?

Фон Дервиз пожимает плечами и немного смущенно кивает:

– Он растил меня с детства. Он был хорошим отцом, Марта. Лучше, чем мой настоящий.

– Хорошим?! – я смеюсь. Смеюсь резко и неприятно на слух даже для самой себя. – Возможно для тебя! Но не для меня! И запомни, фон Дервиз, – я приближаюсь к нему вплотную, задираю голову вверх и тыкаю ему в грудь указательным пальцем: – Можешь засунуть денежки моего отца себе в задницу!

С этими словами я разворачиваюсь и иду прочь.

Глава 11.

Остаток дня проходит для меня, как в тумане. Я вроде что-то делаю, но не чувствую ничего. Я сижу всю самоподготовку рядом с Красавчиком, но даже не смотрю в его сторону. Он тоже молчит, не пытаясь со мной заговорить. Аннушка что-то тявкает со своей парты, но я ее не слушаю. Вроде она рассказывает о том, что скоро наконец-то приедет Амина и вышвырнет меня с этого места. Больно-то хотелось тут оставаться. Я села сюда, чтобы лишь позлить Красавчика, но сейчас мне хочется держаться от него подальше.

Он называл его папой.

Он сказал, что он был хорошим отцом.

Но не со мной. Со своей родной дочерью он не захотел быть хорошим отцом.

Он не захотел быть в принципе моим отцом.

Он ушел, не найдя меня.

И теперь я никогда не смогу назвать его папою.

Маленькая одинокая слеза срывается с моих ресниц, падая на стекляшку. Она расплывается по голубоватому экрану, размывая под собой очертания букв электронного учебника. Я смахиваю влагу быстрым резким движением. Но фон Дервиз все замечает. Я понимаю это, потому что когда я это делаю, то слышу с его стороны такой же резкий быстрый вдох. Вижу боковым зрением, как он поднимает руку и заносит ее над моим плечом, но затем одергивает и кладет на парту. Рядом с моей рукой. Так близко, что я чувствую ее тепло. Я не убираю свою. Хочу, честно. Но не могу. Мне нужна эта молчаливая ненавязчивая поддержка. Нужна от него.

Я так расстроена, что не нахожу в себе сил идти работать на кухню. Хорошо, что у меня осталась заначка с прошлого похода в виде пары батончиков и пакетика соленого арахиса. Перекусываю ими. Хочу отменить занятия с Алиской, но все же иду. Мне нужно подтягивать английский.

Она замечает, что со мной что-то творится, но ни о чем не спрашивает. А я не хочу говорить. Интересно, ее брат рассказал о том, что подслушал? Судя по тому, что ее отношение ко мне не изменилось – вряд ли. Мы занимаемся с ней уже час или два, когда я все же не выдерживаю и спрашиваю: