Адвокат из будущего
- -
- 100%
- +
Хороший знак или плохой – пока непонятно.
Он вошёл.
В первой комнате за столом сидел молодой человек в жилете и нарукавниках. Перед ним стояла чернильница, лежали книги и несколько перевязанных тесёмками дел.
Увидев Андрея, он поднял брови.
– О.
– Доброе утро.
– Уже ближе к полудню.
Молодой человек откинулся на спинку стула.
– А я Матвею проиграл два рубля. Он сказал, что вы вообще не придёте.
Матвей.
Тот самый, который вчера тащил Корсакова домой.
– Передай Матвею, что он плохо меня знает.
– Вот как раз Матвей вас знает прекрасно.
На столе лежала пачка входящих писем. Молодой человек взял верхнее, но не открыл.
– Александр Петрович у себя. И лучше бы вам сначала помолиться.
– Поздно.
– Это да.
Андрей сделал шаг к внутренней двери.
– Корсаков.
Он обернулся.
– Что?
Молодой человек прищурился.
– Ничего.
Андрей подождал.
– Что-то не так?
– Вы сегодня очень вежливый.
– Не привыкай.
Ответ, кажется, устроил.
Андрей постучал.
– Войдите.
Кабинет был большим, но почти целиком занят книгами. Они стояли в шкафах, лежали на столе, на подоконнике, даже на отдельном стуле. За письменным столом сидел мужчина лет пятидесяти с небольшим – сухой, седоватый, с коротко подстриженной бородой.
Он не предложил Андрею сесть.
– Который час?
– Без четверти одиннадцать.
– Рад, что вы всё ещё умеете определять время.
Андрей молчал.
Громов протянул руку.
– Веденеев.
Андрей положил обе папки на стол.
Громов посмотрел на две, выбрал тонкую.
– Хоть это нашли.
– Нашёл.
– С вашей стороны уже достижение.
Он развернул дело.
Андрей наблюдал за ним и старался не делать лишних движений.
Умный человек.
Это было видно не по книгам и не по сухому тону. Громов не выговаривал ему эмоционально. Он проверял. Смотрел, как Корсаков реагирует на привычные уколы, помнит ли документы, понимает ли, зачем пришёл.
– Что вчера произошло? – спросил Громов.
– Пил.
– Это я установил без вашей помощи.
– Тогда зачем спрашиваете?
Громов поднял глаза.
На мгновение Андрей понял, что попал в правильную интонацию.
Ответ вырвался слишком быстро, и Громов это заметил.
Слишком быстро.
Громов заметил.
– Не помните?
– Не всё.
– Он разбил вам губу два месяца назад. Обычно такие знакомства запоминаются.
Андрей коснулся языком внутренней стороны губы. Никаких следов.
– Вчера он проявил выдержку.
– Надо будет поблагодарить.
– Обязательно. И заплатить извозчику, которого он нанял за свой счёт.
Громов закрыл папку.
– Теперь Веденеев.
– Я ещё не успел прочесть.
Тишина.
Вот теперь взгляд Громова стал по-настоящему внимательным.
– Простите?
Андрей мог соврать. Сказать, что прочитал и забыл после вчерашнего. Попытаться вытащить информацию из вопросов.
Плохая стратегия.
Чем длиннее ложь, тем больше в ней деталей, которых он не знает.
– Голова после вчерашнего не лучшая. Не хочу делать вид, что помню то, чего сейчас не помню. Дайте десять минут.
Громов медленно откинулся в кресле.
– Корсаков, вы заболели?
– Возможно.
– Тогда это первая болезнь, которая пошла вам на пользу.
Он подвинул папку обратно.
– Пятнадцать минут. Потом скажете, почему мировой судья не должен поверить господину Кузьмину.
Андрей взял дело.
– Здесь?
– За своим столом, если помните, где он находится.
Значит, стол у него был.
Когда Андрей вышел, молодой человек в нарукавниках уже разговаривал с пожилой женщиной. Увидев Корсакова, он кивнул в дальний угол второй комнаты.
Там действительно стоял небольшой стол, заваленный бумагами.
Андрей сел.
На краю лежала табличка для бумаг с фамилией: «С. Н. Корсаков».
Он открыл дело Веденеева.
Первые две страницы пришлось читать медленно из-за почерка писаря. Язык был понятен. Несколько букв Андрей принимал не за те, возвращался назад, сверял слова.
Через пять минут картина начала складываться.
Веденеев – приказчик в мануфактурной лавке Кузьмина. Обвинён хозяином в присвоении тридцати семи рублей восьмидесяти копеек. Деньги якобы исчезли из кассы вечером четырнадцатого марта. Веденеев в тот день закрывал лавку и имел ключ.
Он отрицал кражу.
Против него были хозяин, другой приказчик и факт недостачи.
В папке лежала копия жалобы, выписка из книги, показания.
На полях одной страницы прежний Корсаков написал карандашом: «Спросить про воскресенье».
Андрей не понимал, что имелось в виду.
Он перелистнул дальше.
Ни плана защиты, ни выписок закона.
Зато нашёл письмо Веденеева.
«Милостивый государь Сергей Николаевич, ещё раз покорнейше прошу не оставлять меня без защиты…»
Дальше – жалобы на бедность, мать и невозможность заплатить больше пяти рублей.
На письме тем же карандашом: «Получено 2 р. Остальные потом».
Вчерашний пьяный скандал, долги, два рубля с бедного приказчика.
Сергей Николаевич Корсаков пока не нравился ему всё больше.
– Десять минут прошло, – сказал кто-то рядом.
Тот молодой человек из первой комнаты поставил перед Андреем стакан воды.
– Пейте. Александр Петрович, может, и не убьёт. Но головная боль у вас останется.
– Спасибо.
Молодой человек застыл.
– Опять.
– Что?
– «Спасибо».
Андрей взял стакан.
– Как тебя зовут?
Вопрос вылетел прежде, чем он успел остановиться.
Молодой человек медленно поставил локти на стол.
– Это уже интересно.
– Головой ударился.
– Когда?
– Видимо, вчера.
– Вчера вас не роняли.
– Значит, раньше.
– Николай Сомов, – сказал молодой человек. – Третий год сижу с вами в одной комнате. Дважды одалживал вам деньги. Один раз вы чуть не женились на моей двоюродной сестре. Если вы сейчас спросите, кто такой Александр Петрович, я позову врача.
Андрей сделал глоток воды.
– Александр Петрович Громов. Присяжный поверенный. Мой патрон.
– Слава богу.
– Веденеев действительно вор?
Сомов пожал плечами.
– Откуда мне знать?
– Ты дело видел?
– Вчера. Когда пытался понять, что вы забыли сделать.
– И что я забыл?
– Всё.
Андрей снова посмотрел в папку.
– Хорошо.
– Что хорошо?
– Что круг поиска сузился.
Сомов рассмеялся.
В дверях появился Громов.
– Корсаков.
Андрей встал с папкой.
– Иду.
В кабинете Громов указал на кресло.
Впервые предложил сесть.
– Ну?
Андрей положил дело на колени.
– Кузьмин утверждает, что деньги исчезли четырнадцатого вечером. Веденеев тогда закрывал лавку. Ключ у него был. Другой приказчик видел, как он оставался один минут двадцать.
– Это я знаю.
– В деле нет объяснения одной вещи.
Громов чуть поднял подбородок.
– Какой?
– Откуда Кузьмин знает точную сумму недостачи.
– Из кассовой книги.
– Да. Но выписка сделана не за один день. Там остаток сходился только по итогам сверки. Если деньги исчезли четырнадцатого, сумма тридцать семь восемьдесят могла быть установлена после закрытия и пересчёта. Кузьмин говорит, что обнаружил недостачу сразу, ещё до полной сверки.
– И?
– Значит, либо он заранее знал, сколько должно быть в кассе до копейки, либо недостача возникла раньше.
– Слабо.
– Пока да.
– Что ещё?
Андрей открыл выписку.
– Прежний Корсаков написал: «Спросить про воскресенье».
– Прежний Корсаков?
Андрей почувствовал холод между лопатками.
– Я написал, – исправился он. – Не помню зачем.
Громов посмотрел на него слишком долго.
– В воскресенье лавка закрыта, – сказал он наконец.
– Тогда я хочу увидеть полную книгу, а не выписку Кузьмина.
– Зачем?
– Потому что если недостача появилась раньше двенадцатого, в книге это будет видно. А если книга переписана после жалобы – тоже может быть видно.
– Вы почерковед?
– Нет.
– Бухгалтер?
– Тоже нет.
– Тогда не изображайте обоих сразу.
Андрей кивнул.
– Я хочу задать несколько вопросов самому Кузьмину.
– Сегодня вы хотели только дожить до обеда.
– Планы меняются.
Громов прикрыл глаза, потом взял со стола часы.
– Заседание в час. Я пойду с вами.
– Не доверяете?
– Совершенно.
– Разумно.
– Вот это меня и тревожит, Корсаков. Со вчерашнего дня вы внезапно стали разумным.
Глава 4. Первое дело
Мировой суд оказался меньше, чем Андрей ожидал.
Никакой торжественной тяжести современного большого процесса. Комната, стол судьи, несколько скамей, писарь. Люди входили и выходили, шептались у дверей, пахло мокрыми пальто и бумагой.
Андрей сел рядом с Громовым и положил перед собой папку Веденеева.
За последние сорок минут он успел узнать три вещи.
Первое: в Петербурге мировые суды всё ещё существуют, хотя из обрывочных замечаний Громова он понял, что в других местах система уже менялась.
Второе: Сергей Корсаков как помощник присяжного поверенного ходатайствовал по делам не первый год и появление его здесь никого не удивляло.
Третье: знать современное право в девятнадцатом веке было почти так же полезно, как знать правила шахмат на карточном турнире. Некоторые принципы угадывались. Термины – иногда. Процедура – нет.
И это Андрею не нравилось.
– Не смотрите так, будто вас сейчас судить будут, – тихо сказал Громов.
– Я пытаюсь понять порядок.
– За три года не поняли?
– Решил освежить.
– Вчера освежали водкой.
Андрей промолчал.
На другой скамье сидел Веденеев – худой мужчина около тридцати, с неровно подстриженной бородой. Он уже несколько раз посмотрел на Корсакова и каждый раз быстро отводил глаза.
Рядом с ним – пожилая женщина в чёрном платке. Наверное, мать.
Напротив расположился Кузьмин, хозяин лавки. Крепкий, краснолицый, в хорошем сюртуке. При нём был представитель – сухой мужчина с папкой, который здоровался с Громовым как со знакомым.
Дело вызвали.
Кузьмин говорил первым. Двадцать минут Андрей слушал историю, которую уже видел на бумаге.
Четырнадцатого марта из кассы исчезли тридцать семь рублей восемьдесят копеек. Веденеев в тот вечер остался один, закрывал лавку, имел доступ к деньгам. На следующий день при сверке обнаружилась недостача. Веденеев после вопроса хозяина побледнел, начал путаться, а через день попросил расчёт.
Звучало плохо.
Звучало плохо, хотя шанс оставался.
Судья спросил Веденеева:
– Признаёте?
– Никак нет, господин судья.
– Деньги в руках были?
– Были. Я продажи принимал.
– Ключ от кассы?
– В тот день был.
– Почему после разговора с хозяином попросили расчёт?
Веденеев посмотрел на Кузьмина.
– Потому что он меня вором назвал.
Кузьмин фыркнул.
– А вы что хотели после пропажи?
Судья постучал карандашом по столу.
– Не разговаривать между собой.
Андрей почувствовал на себе взгляд Громова.
«Слушайте», – говорил этот взгляд.
Он и слушал.
Потом допрашивали второго приказчика, Егорова. Тот подтвердил, что Веденеев оставался один.
– Долго? – спросил судья.
– Минут двадцать, может, четверть часа.
– Касса была открыта?
– Ключ у него.
– Откуда знаете?
– Кузьмин Иван Степанович сам дал.
– Когда?
Егоров задумался.
– После обеда.
Андрей сделал отметку.
Кузьмин говорил, что Веденеев обычно имел ключ в конце дня. Егоров – что ключ дал сам хозяин именно после обеда.
Мелочь.
Пока ничего.
Когда очередь дошла до вопросов защиты, Громов едва заметно кивнул Андрею.
Это было хуже, чем если бы он сам встал.
Андрей поднялся.
– Иван Степанович, вы сказали, что недостачу обнаружили на следующий день при сверке?
– Именно.
– Кто сверял?
– Я и бухгалтер.
– До сверки вы знали, что деньги пропали?
Кузьмин пожал плечами.
– Я вечером уже видел, что в кассе меньше.
– Насколько меньше?
– На те самые тридцать семь рублей восемьдесят копеек.
– Вы пересчитали кассу вечером?
– Конечно.
– Записали результат?
Кузьмин помедлил.
– Не обязан я каждую копейку ночью записывать.
– Значит, вечером пересчитали, но запись сделали позже?
Представитель Кузьмина поднялся.
– К чему эти вопросы? Факт недостачи подтверждён книгой.
Судья посмотрел на Андрея.
Формулировка прозвучала бы здесь чужеродно. Он выбрал проще:
Слишком современно.
Он выбрал проще:
– Если сумма была точно известна уже вечером, должна существовать основа для такого расчёта. Я хочу понять, какая.
Судья кивнул.
– Продолжайте.
Громов рядом ничего не сказал.
Это Андрей счёл одобрением.
– Иван Степанович, наличность в кассе весь день изменялась?
– Разумеется. Торговля шла.
– Были расходы?
– Мелкие.
– Выплаты поставщикам?
– Были.
– Личные изъятия вами денег из кассы?
Кузьмин покраснел сильнее.
– Какие ещё личные изъятия?
– Вы брали деньги в течение дня?
– Это моя касса.
– То есть брали?
– Брал. На расходы.
– Они записаны?
– Разумеется.
Андрей повернулся к Громову. Тот едва заметно подвинул к нему лист.
На листе было одно слово: «Воскресенье».
Андрей посмотрел на Кузьмина.
– Лавка по воскресеньям открыта?
– Нет.
– Двенадцатого марта была закрыта?
– Была.
– Кто имел доступ к кассе?
Кузьмин нахмурился.
– Я.
– Веденеев?
– Нет.
– Егоров?
– Нет.
– Бухгалтер?
– Он не приходит по воскресеньям.
– Хорошо.
Андрей взял выписку, приложенную самим Кузьминым.
– В записи за тринадцатое марта указан остаток на начало дня?
– Указан.
– Он перенесён с предыдущего торгового дня?
Кузьмин молчал.
Андрей уже понял, что увидел прежний Корсаков.
Он увидел в записи дыру.
Последним торговым днём перед понедельником было одиннадцатое марта. Если двенадцатого лавка закрыта, остаток на утро тринадцатого должен совпадать с остатком после закрытия одиннадцатого – если в воскресенье никто ничего не брал.
Разница составляла двадцать рублей.
Андрей положил две страницы рядом.
– Иван Степанович, одиннадцатого вечером в кассе по вашей же выписке оставалось сто восемьдесят четыре рубля двадцать копеек. Тринадцатого утром – сто шестьдесят четыре рубля двадцать. Двенадцатого лавка была закрыта. Куда делись двадцать рублей?
Кузьмин посмотрел на своего представителя.
Тот быстро взял выписку.
– Возможно, ошибка переписчика.
– Возможно, – согласился Андрей. – Тогда хотелось бы видеть подлинную книгу.
Судья протянул руку.
Представитель Кузьмина передал бумаги.
Пару минут было тихо.
Веденеев смотрел на Андрея так, будто тот только что вынул кролика из пустой шляпы.
Сам Андрей чувствовал иначе.
Невиновность Веденеева он не доказал. Только показал, что касса жила собственной жизнью ещё до предполагаемой кражи.
Но этого уже было достаточно, чтобы уверенность Кузьмина перестала выглядеть такой аккуратной.
– Подлинная книга у вас? – спросил судья.
– В лавке, – ответил Кузьмин.
– Почему не представили?
– Полагал выписки достаточными.
– Не полагайте за суд.
Заседание отложили для представления подлинной книги и вызова бухгалтера.
В коридоре Громов шёл молча.
Андрей не выдержал:
– Плохо?
– Что именно?
– Мои вопросы.
– Три были лишними.
– Какие?
Громов назвал.
Андрей мысленно прокрутил допрос и понял, что тот прав: ответы ничего не дали и только позволили Кузьмину освоиться.
– А остальное?
– Остальное вы почему-то сделали лучше, чем должны были.
– Комплимент?
– Наблюдение.
Они остановились у окна в коридоре.
– Вы не выиграли дело, Корсаков.
– Я знаю.
– Вчерашний вы сейчас уже рассказывал бы Веденееву, что спас его от каторги.
– За тридцать семь рублей?
Андрей понял, что опять сказал что-то не то.
– Фигура речи.
– Нет. Вот именно это меня и беспокоит.
– Что?
– Вы сегодня слушаете ответы.
– Раньше не слушал?
– Раньше вы ждали своей очереди говорить.
Громов пошёл дальше.
На лестнице их догнал Веденеев.
– Сергей Николаевич!
Андрей обернулся.
Приказчик нервно мял шапку.
– Я… благодарить рано, понимаю. Но всё же.
– Рано, – сказал Андрей. – И деньги пока не несите.
Веденеев застыл.
Громов тоже.
– Какие деньги?
Андрей вспомнил карандашную запись на письме.
«Получено 2 р. Остальные потом».
– Остаток гонорара.
Веденеев растерялся.
– Вы сами сказали, что можно после дела.
– Вот после дела и разберёмся.
– Сергей Николаевич, я найду.
– Не надо искать то, чего пока нет.
Громов спустился на одну ступень ниже и посмотрел на Андрея снизу вверх.
– Вы уверены, что вам не нужен врач?
– Уже меньше.
– Мне – больше.
На улице Андрей вдохнул холодный воздух.
Первое дело он не выиграл.
Но впервые с утра почувствовал, что под ногами есть хоть что-то твёрдое.
Законы были чужими. Процедура – чужой. Город – чужой. Даже руки, которыми он застёгивал сюртук, принадлежали другому человеку.
Но противоречие оставалось противоречием.
Этого пока хватало.
Глава 5. Долги чужого человека
Громов не сказал ни слова о заседании, пока они не вышли на Невский.
Он шёл быстро, придерживая одной рукой полы пальто. Андрей держался рядом и старался не смотреть по сторонам. После суда город снова начал отвлекать. Лошади, извозчики, вывески, запах угольного дыма, мокрый снег в тени домов. Всё требовало внимания, а у него и без того было чем занять голову.
– Вы нашли противоречие, – наконец сказал Громов.
– Оно там было.
– Удивительно скромно.
– Хотите, чтобы я похвалил себя сам?
– Я хочу понять, где вы были последние три года.
– Здесь, насколько помню.
Громов остановился у края мостовой, пропустил экипаж и повернул к нему голову.
– Нет, Корсаков. Вот именно это вы помните хуже всего.
Андрей промолчал.
На заседании он сделал то, что умел. Нашёл место, где версия обвинителя опиралась на предположение, заставил свидетеля уточнить детали и вовремя остановился. Но дважды едва не нарушил порядок, один раз обратился к судье так, как привык в своём времени, и только кашель Громова спас его от более заметной ошибки.
В конце концов сам Громов вмешался и задал вопросы, которые Андрей не мог сформулировать без знания местной процедуры.
Первое дело в девятнадцатом веке закончилось не победой. Веденеев получил возможность продолжить спор, обвинение уже не выглядело бесспорным, но решение отложили.
Для первого дня этого было достаточно.
– Завтра в десять, – сказал Громов.
– Я помню.
– Это меня и пугает.
– Вам трудно угодить.
– Я давно оставил попытки угождать вам.
Громов собрался уходить, но Андрей остановил его:
– Александр Петрович.
– Что?
– У меня есть дела, которые нельзя откладывать?
Громов медленно повернулся.
– Все ваши дела нельзя было откладывать ещё неделю назад.
– Я серьёзно.
– Я тоже.
– Самое срочное?
Громов изучал его лицо.
– Расплатитесь с Гольцевым. Он вчера приходил в контору и обещал в следующий раз привести человека из полиции.
– За что должен?
– Вы у меня спрашиваете?
Андрей выдержал взгляд.
– Сегодня спрашиваю.
Громов вздохнул.
– За деньги, Корсаков. Это традиционная причина долгов. Подробности узнаете у самого Гольцева.
Он ушёл.
Андрей остался на тротуаре.
Из сказанного следовало две вещи. У Сергея Корсакова были кредиторы, достаточно настойчивые, чтобы являться к работодателю. И Громов привык к тому, что Корсаков способен не помнить собственных долгов.
В обычных обстоятельствах это выглядело бы плохо.
В нынешних почти помогало.
До квартиры он добрался пешком. День был сырой, но не холодный, и за сорок минут Андрей успел отметить несколько ориентиров. Литейный. Фонтанка. Церковь, которую он когда-то видел только на фотографиях. Доходный дом с зелёной вывеской аптекаря. Он заставлял себя запоминать маршрут так же, как когда-то запоминал коридоры незнакомых судов.
У подъезда его уже ждали.
Мужчина лет сорока пяти стоял под козырьком, постукивая тростью по сапогу. Невысокий, плотный, в хорошем пальто, которое сидело на нём чуть теснее, чем следовало. Увидев Андрея, он перестал стучать.
– Наконец-то.
Андрей замедлил шаг.
– Добрый день.
– Для кого как.
Мужчина подошёл ближе.
– Я дважды приходил. Вас нет. Посылал мальчика. Вы велели передать, что будете в пятницу. Сегодня понедельник.
Гольцев.
Вероятность была высокой, но угадывать Андрей не хотел.
– И сколько я вам должен?
Мужчина уставился на него.
– Это новая шутка?
– Проверяю, совпадают ли наши цифры.
– Семьдесят восемь рублей.
Сумма прозвучала хуже, чем Андрей надеялся. По тому, как Корсаков жил, это были не карманные деньги.
– С копейками?
– Без. Я вам не ростовщик.
– За что?
Гольцев прищурился.
– Вы действительно ничего не помните?
– Вчера был не лучший мой день.
– Я слышал.
– Значит, объяснение вас не удивляет.
Это сработало. Мужчина раздражённо выдохнул.
– Тридцать рублей вы заняли в декабре. Потом ещё двадцать. Потом просили оплатить ваш счёт у Фёдорова, потому что хозяин грозился выставить вас за дверь. Остальное за карты.
– Мы играли вместе?
– И не раз.
– Я вам проиграл?
– Вы всем проиграли.
Андрей кивнул.
Картина Сергея Корсакова становилась всё менее привлекательной.
– Когда вам нужны деньги?
– Вчера.
– Тогда придётся договариваться о завтра.
Гольцев усмехнулся без веселья.
– Вы это уже говорили.
– Сколько я могу внести сейчас, чтобы вы неделю ко мне не приходили?
– Половину.
В комнате у Корсакова было меньше десяти рублей наличными.
– Десять.
– Сорок.
– Двенадцать.
– Тридцать пять.
– У меня нет тридцати пяти.
– А у меня нет желания ждать.
– Тогда вы можете сейчас устроить скандал, получить ничего и потратить вечер. Или взять десять и через неделю получить ещё часть.
Гольцев смотрел на него с таким выражением, будто впервые обнаружил в знакомом человеке неприятное новое свойство.
– Вы сегодня трезвый?
– Пока да.
– Десять сегодня. Двадцать через неделю.
– Пятнадцать.
– Двадцать.
Андрей протянул руку.
– Хорошо.
Гольцев не пожал её сразу.
– Если исчезнете, я пойду к Громову.
– Это уже не работает. Он заранее предупредил меня о вас.
Впервые за разговор мужчина улыбнулся.
– Вот старый чёрт.
Андрей поднялся в квартиру, отсчитал десять рублей и получил расписку. Он настоял на ней так спокойно, что Гольцев перестал шутить.
Когда дверь за кредитором закрылась, Андрей положил расписку на стол и сел.
Семьдесят восемь рублей одному человеку.
На столе лежали ещё счета. Портной. Трактир. Хозяин квартиры. Какой-то Пастухов, которому Корсаков обещал двадцать пять рублей до первого числа. В ящике нашлись две расписки, составленные настолько небрежно, что Андрей несколько минут разбирал почерк.
Он взял чистый лист и начал считать.
Через полчаса получилось сто сорок три рубля подтверждённых долгов и ещё около тридцати, происхождение которых было неясно.
Денег в комнате после Гольцева осталось семь рублей тридцать копеек.
– Молодец, Сергей Николаевич.
Чужое имя уже переставало казаться совершенно посторонним. Возможно, потому что все проблемы приходили именно к Сергею Николаевичу, а решать их приходилось Андрею.
Он отложил счета и открыл нижний ящик письменного стола.
Вчера он его проверял. Быстро, в поисках документов и подтверждения даты. Теперь вытащил всё.
Пачка писем.
Несколько визитных карточек.
Записная книжка в потёртой кожаной обложке.
Книга расходов.
Андрей сначала взял книгу.
Корсаков вёл её нерегулярно. В январе записи шли почти каждый день. В феврале появлялись раз в неделю. В марте оставались отдельные суммы без пояснений.
Десять рублей. Пять. Два пятьдесят.
Потом запись, от которой Андрей выпрямился.