За секунду до сумерек

Чий обогнул пацанов, застывших с расслабленными взглядами, пошел вперед, оказалось, тройка тех, кто шел спереди, ушли вперед значительно, он завернул, следуя по поднятой грязи, прошел шагов пятьдесят, повернул еще раз, уже жалея, представляя, как сейчас появится, их трое разговаривающих, вдруг замолкают, поворачивая головы на шум, и на лицах появляется недоумение, как тогда, перед тем, как они пошли за бородвой, сменяющееся ироничным пониманием, всех этих его, потуг жалких, ведь всё они сразу же поймут, все тут ясно, и Тольнак, неловко извиняясь как бы, будет улыбаться, потому что и он поймет, что они поняли.

А он будет идти, неловко раскачиваясь, хлюпая, один в тишине под взглядами, и, горя кожей, пытаться придать лицу обычное выражение. Дурак…Сразу надо было в «голову» запереться, когда только пошли и не вылезать, а то играю тут во что-то, а теперь вот… Тольнак появился сразу же, вынырнув из-за изгиба «дороги», из-за чего-то корявого, оплетенного засохшим местным вьюнком. Он стоял близко, спиной к нему, утопая нижней частью в листве змеекорня, и до него почти не надо было идти. Он не заметил появления Чия. Почему-то он был один, ни Израна, ни Ворота рядом. Чий тихонько подошел сзади: «Ты здесь был вчера?» Тольнак резко обернулся, удивленно его оглядывая: «Ты ради этого сюда перся?» – «Да кого перся, за вами в паре шагов шел, думаю, догоню поговорю» – «Да, а запыхался тогда чего?» Чий отмахнулся. «Был здесь?» – «Ну ты не самое удачное время выбрал. Нет, здесь уже не был».

Он провел рукой, указывая пальцем в жижу, якобы вдоль тропы. «Видел? Понял?»

«Чего у вас с Израном, договорились, что ли? Вчера, сегодня?» – « Вчера». – «Ну и как посвятил его во все, что ли?» – «Да нет, но он ручной сейчас, сейчас как задумывали, так все и будет». Он оглянулся быстро назад – «А ты мне сейчас испортишь все только, Чий, давай потом, а». – «Они где?» – «Вперед пошли, мы проверить решили, поспорили: я говорил, что они тропу теперь сами отыщут»… – «А ты не думаешь»…– «Давай потом, а. Иди назад, сейчас опять набычатся, подозрения эти ненужные, он, думаешь, поверит, что ты в паре шагов шел и что так это просто решил. У тебя на лице начерчено все сегодня» – «Что?» Тольнак подумал немного, потом улыбнулся, впервые за разговор: «Ужас дикий и необузданный, и неумный. Все, давай». Он нервничал заметно, Чий, поколебавшись, немного кивнул, развернулся, чтобы идти, сделал пару шагов и повернулся опять. «Так что, Тольнак? Повезло нам, выходит», – он повторил его жест, показывая на тропу. «Еще бы, нам вообще везет, даже до нелепости что ли, против всяких правил, я как-то задумался. Это ерунда, что блуждали, жратвы не было, по идее, нас уже в живых давно быть не должно, и не раз даже, а мы идем», – он оборвал речь на полуслове – шагах в тридцати спереди, шатались кусты, Изран и Ворот возвращались, они шли по хорошо освещенному месту, и их хорошо было видно, в отличие от Тольнака с Чием, стоявших в тени. Тольнак быстро ткнул пальцем в воздух, показывая ему назад, Чий, пригнувшись, скользнул за сухие нити вьюнка, свисавших с коряги. Тольнак поднял с земли связку бородвы и пошел к ним.

Чий поглядел, как они встретились, обмолвились о чем-то непродолжительно, Ворот, обернувшись, показал пальцем куда-то туда, откуда они пришли, выслушал ответ, взял у Тольнака вязанку, неуклюже, одной рукой, другую он по-прежнему держал на весу. Значит, это я сегодня странный, может и так, тогда почему мне кажется, что это день сегодня такой? Может, именно поэтому. Тольнак, видимо, правильно говорил, это он себе надумал что-то, жути нагнал, головой этой-то теленка, которая росла у Дерева из плеч и постоянно лезла ему в воображение или даже не вылезала. Снами этими своими, сверхподозрительностью. И Изран. Он поглядел вперед, разглядывая лицо, нормальное лицо, спрашивал что-то или говорил, серьезное, думающее. Ручной он, а может и так: это он в Деревне повелевал, а сейчас тоже человек, испуганный как и все, выход ищет, старается даже. А раз человек, то тоже управлять можно, слабости у всех есть. Даже если он их никогда и не показывал, с детства.

Чий еще немного посмотрел на него и улыбнулся. Как там Хребетный жир. Надо ему рассказать, посмотреть на реакцию.

Сильно он так и не отстал, теперь он действительно был в паре шагов сзади, видел, как кусты раскачиваются впереди, слышал отдельные слова, правда, не разбирал, говорили они негромко. Он вспомнил, что так и не спросил Тольнака по поводу того, что он думает о тропе, почему она не изменилась за столько лет, да и времени бы все равно не хватило. Наверное, все же где-нибудь у тростников или за ними начиналась коса там, снизу, глиняная или твердого грунта, тогда она, действительно, вряд ли могла измениться не только со времен Кары, но и еще после них поколения будут меняться, а она так и останется. Иное дело, что тогда они могли бы в другой год здесь и не пройти, этот-то сухой выдался, а было бы тут, воды на два локтя еще, тогда тропы бы не стало, во всяком случае, местами, и тогда они бы обязательно застряли. Те, кто шел спереди, его вроде даже не замечали, странно, он то их видел почти отлично сквозь жидкое решето того, что поднималось из хляби. Неужели это единственное место, по которому можно пройти сквозь Болото, не может быть, чтобы вот дотуда, до горизонта, больше не было бродов, или если и не здесь, то дальше, оно ведь не кончается горизонтом, есть, скорее всего, должно быть, может, не броды, а наоборот, там, где по большой воде все это можно переплыть…

Впереди что-то плюхнулось, додумать ему не пришлось. «А-А-А-А-А», – закричали резко и истошно во весь голос. Он за мгновение до этого успел заметить что-то боковым зрением, кинулся через ветки, через что-то свисающее упал, вскочил, снова упал. Он не успел понять, что случилось, не верил, но голос уже узнал.

Внизу валялась вязанка со сладким камышом, Ворот стоял, прижимая руки к груди, лицо у него было белым. Изран рядом, нагнувшись, а тот, кто бился и катался в грязи, орал жалобно и взахлеб голосом Тольнака, и был Тольнаком.

Его подняли, извивающегося змеей, вырывающегося. Попробовали обтереть, Чий хотел взять за руку, посмотреть. «Тольнак что?..» – он поглядел на Израна – «Что здесь?..» Тольнак руку не давал, также закрывал лицо и орал по-прежнему, это какую боль надо чувствовать, чтобы вот так вот, – уже видимо сил не было кричать, это был хрип, теперь не очень громкий, жалобно плачущий, на щеках кровь. Спрашивать у него что-то было бесполезно, он не реагировал, как будто и не слышал. Чий встал, осмотрелся, взгляд попал на руку Ворота, которую он держал перед грудью, не прокушенную, другую, испачканную от пальцев до локтя свежей кровью. «Ты?!» – он рванулся вперед. Ворот, удивленно отстраняясь, выставил перед собой ладонь – на ней была рана. «Я так же, как он». Он кивнул, видимо указывая под ноги, куда-то с боку от него, Чий посмотрел вниз и лишь тут заметил – из взболтанной мешанины, поднимались ровные колышки. «Змеекорень» – узнал он. Обгрызенный, такой же, как встречался на каждом шагу, и, похоже, он понял теперь, что здесь произошло. Не в деталях, но догадка уже промелькнула в мгновение, оставалось все оглядеть, обдумать, объясняя себе все это словами. «Рубаху отпусти, свалишь сейчас, такими же будем». Чий разжал пальцы. Сбоку подбежал Изран: «Ворот! Долбак! Ты чем думал, б…дь!!» – «Изран, случайно это».

– Что, дурак, случайно, чем ты глядел!! Может, давай тебя так же!? Ворот выглядел жалко, он почти что и не оправдывался, вставлял что-то односложное. Изран рядом с расставленными руками, как будто для удара, широко открывал и закрывал рот на вытянутом к нему лице, с поднятыми бровями. Подошли остальные: Дерево, Краюха, он видел выражение лица Кольмы, почти что безучастное, робость и любопытство. Он часто встречал такой взгляд раньше и сам с таким же стоял лет в девять, когда впервые видел, как Драр помогал деду Кунару забивать скот, – страшно немного было, жалко, самец кричал, пытался вырваться… а что потом? Он пошел к Шаге, они пролазили тогда полдня на песчаной куче, у поворота на ручей, он пришел домой. Мамин хорошенький мальчик, добрый, честный, который никогда никого не обидит. Выпил молока утренней дойки, и уснул, а когда проснулся, его позвали ужинать. У остальных взгляд был ненамного лучше, ну, конечно, не как на полено, и жалко, и Тольнак, но больше формально. Похоже, больше жалели, что теперь из-за общепринятых принципов придется кому-то не доспать, может быть, возиться с ним, может снова голодать, жаль, что получилось все так. Что вы с ума посходили все, что ли. Похоже, что не все равно, тут, было только им троим, не считая самого Тольнака. Изран продолжал орать. Тольнак еще всхлипывал, но уже тише, его подняли, отняли руки от лица, обтерли как могли.

Мысли у Чия путались. Он оглядел место. Упал Тольнак, по-видимому, почти одной головой налетев на корень, на месте, свободном от корня, на грязи отпечатывался человеческий силуэт почти полностью, на колышки приходилось только чуть-чуть. Рядом справа валялась бородва, коры, которой ее связывали, не видно, три стебля лежали отдельно от общей кучи. Еще дальше справа след Израна. Силуэт, оттиснутый на жиже, не являлся правильным слишком, широкий, с отпечатком третьей ноги.

Изран уже не кричал. И Ворот говорил с кем-то уже совсем другим тоном. «А с тобой бы что, не могло? Да это, ты че несешь. Ты не ошибаешься? Ни разу головой об косяк не бился своего дома? Бился. А почему проход, он годами же на одном месте стоит? Мог бы и привыкнуть». Потом через время, о другом уже: «Вот как – я огляделся, обратно поворачиваюсь. А с травой. Я же не знал, что остановится он… Тольнак, друг, ну нет здесь моей вины, я вот так»… Чий обернулся, поглядел, как он показывает: якобы держит вязанку правой рукой, закинув на плечо, поворачиваясь, и, натыкаясь, летит вниз, выставив вперед левую пробитую. И Чий, опустив голову, опять посмотрел на Тольнака. Тот, съежившись, сидел, постанывая и мелко дрожа.

Оказывается, со слов Ворота и Израна было все, так как Чий примерно и представлял, нового они ничего почти не открыли: Изран и Тольнак шли спереди, Ворот – немного отставая с вязанкой камыша, не разговаривали. И тут, Изран в этот момент отвлекся, Тольнак остановился, заметив корневище, но обойти его не успел. Ворот его не заметил и наткнулся, они полетели вниз, Тольнак лицом на колья, а Ворот с вязанкой сверху. А когда он поднялся, все было уже таким же как теперь, и поправить ничего уже нельзя. То, что можно было сделать первоначально, сделали: и вытерли, и подняли, он уже сидел сам, историю эту он не опроверг, даже коротко сказал: «Да, так», – единственный раз за это время, больше он ни на что не отвечал, и сам не просил, да и предлагали по большей части глупости, реально они ничем ему помочь не могли.

Он скоро остался один, на коряге, остальные, хоть и вели себя предупредительно вежливо, явно чувствовали себя неловко в его присутствии, они стояли кучей в шагах семи. Ближе всего к его коряге находился Чий, кусая губу, смотрел на него со стороны. Сейчас примерно полдень, этим утром, они благодаря ему наелись, потом он отстаивал необходимость, идти дальше сегодня, с пеной у рта, потом они успели поговорить незадолго до этого, так недавно, он “горел” тогда, на себя похожий не был, говорил, что всё теперь будет как надо, как и задумывали – правильно и хорошо, всё ведь всегда задумывается правильно и хорошо, плохо и неумно никогда, даже когда на самом деле плохо и неумно, это для тех, кто это понимает и смотрит со стороны, а для творца – правильно и хорошо, а потом действительность накладывает свой оттиск на это, и все получается действительно неплохо или отлично, чуть хуже, намного хуже или даже вот так. В голову постоянно лезла одна и та же мысль – если бы тогда, когда они ели сладкий камыш на «ореховом пятачке», дальше бы они не пошли, ничего бы не произошло. Он понимал, что это бред, реакция, с тем же успехом можно бояться простудиться так сильно, что умрешь, и сидеть из-за этого дома, например. Предчувствие, возникшее из-за сна, и вправду не обмануло, а виноваты они в этом или нет – это уже вопрос другой. Он не мог понять, чему верить – есть в этом их замысел, или все вышло как вышло, само по себе, в пользу последнего говорила правдоподобность, а с другой стороны, сон и догадки его, которые он все равно не расскажет. Что рассказывать? Он поглядел украдкой на Ворота, они со Старшим Рыжим собирали камыш, выглядел он обычно, как всегда. Не могли же они это, тут зверьми быть надо, да и за что, не за что. Это неумно. А с другой стороны сознания шевелилась мысль. «А что ты знаешь о них, может, они и есть звери», мысль абсолютно беспристрастная и жуткая, он не знал, гнать ее от себя или верить. Но это же нелепо. И еще сон, или не сон, вот это ему снилось, или он это подслушал случайно.

«…Тольнака, надо его» – «Нет, бу-бу-бу (это был гул, как они обычно в этом сне. Или говорили тихо, но он не разобрал, или сейчас не помнит)» – «Нет…шея» – «… Шея – нет, бу-бу-бу – Дурак он». И голова Дерева скотья, которая не к месту каждый раз появлялась перед глазами, когда он пытался вспомнить.

Выходит, это все-таки не я странный сегодня.

– Ну что, жалко?

– Чий аж вздрогнул. Это сказал Тольнак. Он подумал, что, может, Тольнак не ему, решил, что рядом кто-то другой.

– Что?

– Жалко говорю?

– Я, слушай… Я не знаю, чем может помочь… Ты там…

– Да брось, Чий, ты что, извиняться передо мной решил, за то, что со мной это, а тебе ничего.

– Да я предложил.

– Помочь? – Тольнак грустно усмехнулся. – Веревкой. Мне все теперь, и всем здесь.

Чий хотел сказать, что глупости это, ну, как обычно говорят, когда такое: что они пройдут и вернутся, он привыкнет и нормально все еще будет. Но не стал, посмотрел на него молча. Тольнак ссутулился. Вытерли его плохо, только выступающие части: нос, лоб и т. д. В остальном разводы остались, получилось что-то вроде черепа, он старался не глядеть в глазницы, кровь там уже свернулась, густой скомканной слизью, и оттуда торчало – жилы какие-то мерзкие. Что он в самом деле сказать ему может? Он ведь не дурак, охотник до мозга костей с детства, Чий сперва этого не понял, пока они шли, он сильно поменял свое мнение, и будущее у него должно быть не хуже, чем у Драра. Он жил этим, хоть и молодой, на Амбаре, в отличие от сверстников, появлялся редко, не нравилось ему там пить бражку, скучать от безделья, глядя на пыльные балки и чадящий огонь. Любил смотреть на цветущую Степь, идти по следу без передышки, дыша в затылок – почти догоняя, утром, когда все спит, наскоро поев, по российской траве. А что его ждет теперь, даже если они и придут (куда?). Чий присел и неожиданно для себя спросил:

– Больно очень?

Тольнак коротко кивнул и, нервно облизав губы, глотнул:

– Они не специально это?

– Он не ответил. Отойдя от Израна, сбоку подошел Краюха.

– Чий, вести его надо. Тут нельзя.

– Куда?

– Ну, орехи где утром ели.

– Изран! – Тольнак сказал громко и все обернулись. – Мне на землю надо. Там, спереди.

– Далеко? – увидев, что Тольнак отрицательно машет головой, пожал плечами – хорошо. Они его подняли. Идти тут можно было, как по земле, они поддерживали его с двух сторон под руки…

– Нам слишком везло, так дальше идти не могло, – сказал вдруг он. – И рассчитываюсь теперь я, все как и должно быть.

Больше он не говорил.

Казалось, что они и не идут совсем, если смотреть в бок все время, и не из-за скорости, двигались они действительно медленно, менялся пейзаж их окружающий хоть как-то только в близи, дальше шло тоскливо – огромное, лишенное всяких ориентиров, и поэтому как будто застывшее, пространство. Нереальное, как нарисованное, горизонт далекий, призрачно-сизый, точки какие-то, палочки, почти на таком же расстоянии, тоже не двигающиеся поэтому, на Тольнака он не смотрел, только несколько раз, вблизи он выглядел еще страшнее, сбоку казалось, что вытирали одни щеки почти что, да лоб, шея вся в подтеках и большой комочек спекшейся крови на мочке уха. Спереди тоже не меняясь, не приближаясь и не удаляясь, был Лес. Его нет! Весь мир – это бурое пыльное поле, где живет мой народ, нет, тот народ, даже нет, все это было раньше, рождались непонятно для чего, жили, никогда не задумывались. Пили, ели шатались по Деревне или пропадали на Амбаре, крали птицу по соседям…

То, что раньше казалось большой кочкой, теперь, вблизи, стало холмом, он, похоже, слишком увлекся горизонтом и заметил только сейчас, остальные уже давно все поняли. Холм был сухим по- настоящему, Тольнак говорил всегда, что узнает это место по описанию, сразу же, теперь сразу же его узнал Чий, усмехнувшись иронично – это та самая поляна, о которой говорил Кара.

…И весь этот мир заканчивается Болотом. Он в нем тонет, дальше туда пройти нельзя, потому что ничего нет. А зачем, кстати, ты, Чий, раньше, в прошлой жизни “жил” на Амбаре? Интересно тебе было, да? Да, нет, мне же никогда это не нравилось, я только почему-то старался себя убедить в том, что так положено. Кому положено? Всем. Вот, вот. Почему ты там был? Так все делали, и ты решил быть как все, но это ладно, это ерунда, и потом мы пошли в Лес. Наврали, нет никого Леса, это… Вот это вот, мираж, как в жаркий день в Степи вода. И отец…Какой еще Лес, как ты представлял, он туда шел вот так же?

Он стоял у ближнего к северу края поляны, ягоды никакой не было, в остальном все так, как Тольнак и описывал: мелкая травка, крутой склон с пологой вершиной, кусты по краям. Чий не стал ему ничего говорить, ему и без того тяжело. Чий слышал, как рядом разговаривали Краюха и Изран, Краюха что-то спросил, он четко услышал ответ Израна: «Пускай отдохнет, поедим, что осталось, и к вечеру там будем». Чий усмехнулся: самое смешное, теперь, наверное, это правильно и как может быть еще. Теперь только так, хотя и жалко. Он развернулся, собрался тоже пойти поесть и повернул голову на шепот. Тольнак теперь не сидел один, рядом Ворот, они о чем-то говорили тихо. По обрывкам фраз он понял, о чем Тольнак спрашивал, а Ворот так же тихо отвечал – он описывал ему место, где они находятся, и врал. Чтобы это понять, многого слышать необязательно. Сначала очень быстро промелькнула чудная догадка – он так же, как и Чий, не хочет его расстраивать. Нет, это глупость, не сказать – это одно, а врать – это уже другое. И тут он все понял, в момент. Он вспомнил: «рука» – все было не так, они врали с Израном. Это было элементарно. Он же не стал бы нести вязанку в правой руке, прокушенную птицей, ее он всегда берег, держал на весу, брал что-нибудь только левой. И тогда, Чий хорошо помнил, когда они поговорили с Тольнаком, коротко, он стоял, спрятавшись, и видел, как Тольнак подошел к ним, и Ворот, взял у него бородву левой рукой, точно левой, закидывает на плечо. Левая рука у него пробита – та, в которой он носил, в правой ничего не было. Где же у него в то время находилась ноша? Нигде, камыш именно в этот момент взял Изран.

Чий представил, что произошло дальше. Тольнак замешкался перед корнем, Ворот опрокидывает его в грязь, прыгает на голову и, когда голова оказывается в жиже, – они не надеялись, что колышки корня, проткнут именно глаза – бьет снизу чем-то острым. Вязанка бы ему помешала, не вышло бы синхронности удара: упал – выколол, если бы Тольнак остался жив, сказал бы о разнице. А потом Изран камыш положил справа.

А может, все-таки ошибся? Мгновение он колебался. Нет, все просто и ясно. И значило это, что и про поляну они тоже знали, рассказал. Поэтому Ворот и врет. Сидит и врет нагло, потому что уверен, что никто его не понимает. Звери. Зачем. Ради чего. Впереди толпы тебе пёс. Мы же сейчас, утопим тут вас, разорвем. Я же вас убью, гадов.

Мысли его, видимо, отражались на лице. Ворот смотрел удивленно:

– Чего?

– Тварь!!! – он повернулся к Израну. – Тварь!!! Псы, ублюдки.

Все повскакивали на ноги, его обступили, он отбежал несколько шагов назад. Они сумасшедшие, ненормальные с детства, как все эти ударившиеся головой, или дети пьяниц не просыхающих, вечно грустные или вечно веселые, со слюнями, текущими изо рта. Только тут свое «Во главе толпы»… Больной. Он быстро, взахлеб сказал, что мог. Не все, но и этого достаточно, чтобы разобраться.

Чий оглянулся и сразу же понял, что он ошибся и как ошибся, он и сам не знал, чего ожидать, что-то все же представилось, успело промелькнуть, но явно не то, что случилось на самом деле. Его шокировало. Он понял – главное в том, что он надеялся, не то, как именно это случится: они окаменеют лицами, кто-нибудь заорет и на них бросятся, или все молча выслушают, а затем он схватит копье и тогда… или, бросятся не они, а на них – все это было второстепенным, это, по существу, не имело значения, он понял, что на самом деле даже об этом не думал. Понял это в мгновение. Главное, что Чий ждал, – он начнет говорить, и между двумя зверьми и всеми остальными появится что-то, что их разделит на «мы» и «они». Они больше не будут нами, они будут чужими, зверьми, а то, что случится потом, неважно, даже если победят звери.

Лица. Сначала они не изменились совсем. Никакой реакции. Как будто не поняли. Он удивленно не прекращал говорить, уже по кругу пошел, повторяясь, добавляя новые подробности. А потом на них появилось нечто вроде ленивого сознания необходимости, ему просто не поверили, не захотели верить. Ведь поняли же, не понять такое нельзя. Но они очень долго хотели «домой», и знали, что единственный, от кого зависит их возращение, – это Изран, а те, из-за кого они двигались дальше, – Чий и Тольнак. Им не нужна правда, они запретили себе думать, что их это касается.

Разделение все же произошло, как он и рассчитывал, и вместе стороны теперь уже быть не могли, после того, как он начал говорить. Но только в «они» оказался один Чий, это он остался за чертой.

Откуда был первый удар, он даже не понял, может, и не от Ворота и Израна, его сшибли с ног и стали бить, а он продолжал говорить зачем-то, хотя уже осознал, что это бесполезно, силы в них, оголодавших, не было, зато была методичность и постоянство, его били в лицо так, что стало темно в глазах, в спину, в живот. Он замолчал и уже бессвязно почти думал про себя, как будто себя убеждая. Вспомнил: «Краюха». Щурясь, попробовал поискать глазами, догадка, что, может, его пинают рядом. И увидел Дерево с лицом, искаженным от ненависти и азарта и еще якобы справедливого возмущения, формального, в руках у него была палка. Вокруг, между моментами, когда мир трясся, мелькали картинки, трава, корни, ноги, искаженные лица, Краюху он тоже увидел, тот стоял в стороне, просто стоял, он тоже хотел домой и уже решил, что Чий не прав, это удобно, убирает чувство стыда, за то, что ничего не сделал, потому что страшно. А рядом в стороне по земле катался, беззвучно открыв рот, Тольнак, который все понял, он выл, кусал землю, и лицо его было в брызгах красных слез. А Чия все били и били, снова били.

Потом все кончилось, он не сразу медленно подобрался и сел, выплюнул на руки вместе с кровью обломки зубов. В ушах звенело. «Свяжем?» – «Да не убежит, куда тут ему». «Ну смотри сам. А, че ты, а?! Псяра». Последнее предназначалось ему. Он поднял глаза и тут же получил еще один удар. Чий испуганно дернулся, закрываясь, ожидая второго.

«Да ладно, все хватает». Голоса Израна с Воротом удалились, громко приминая траву их ногами, затем отошли остальные, пар ног, удаляющихся во вторую очередь, было три. Еще кто-то стоял рядом с ними все это время и молчал, и, похоже, он догадывался, кто этот третий. Чий еще раз сплюнул кровь.

Он чувствовал, что мерзнет, к ознобу от простуды добавился еще один – травматический. Кроме звона в ушах, было почти совсем тихо и даже непривычно. Он вспомнил, что до этого говорил, всю первую половину того времени, что его били, сначала громко, больше, правда, шептал, когда не шептал, думал какую-то чушь уже, постоянно повторяя, что они дураки, о руке что-то. Это ты дурак. Убедить пытался, да? «Он не в той руке нес, он не мог… Они же врали». Дурак, кому они?.. – тебе врали, этим все равно. Ну и что, убедил?» - он вспомнил Дерево, его перекошенную рожу. Звери, Тольнака за что? Его, кстати, почему-то не слышно, он хотел было пересилить себя, оглядеться, открыв заплывшие веки, потом подумал, что теперь все равно.

Голова болела страшно, думать не получалось и вроде как неуместно, но мыслей была куча, казалось, голова болит именно от них, они лезли внутрь, короткие и нескладные, ответов он не находил, и они повисали там, обеспокоенностью какой-то ненужной. Самая главная – что с ним теперь будет, но это хоть уместная, насущно необходимая. Он не знал. Сам случай необычный, наверное, не убьют. А ведь ты ему не нужен в Деревне, тогда убьют, теперь точно, опыт есть уже. А если убьют, то как? Сейчас, открыто? Или потом подстроят что-нибудь? Мысли рождали мысли, разные, наползали одна на другую. А внутри существовало только отупение и рефлексы, страх, желание спастись, ведь даже если и не убьют, то все равно уже ничего не вернуть, и все, в любом случае, будет плохо для него, и он уже почти смирился, спокойно посидеть мешали вопросы. Но зачем Тольнака, за что, почему так? Значит, мешал он им как- то. Но ведь все равно все зависело от него – от Израна. Зачем убивать? Какая разница тебе теперь – отчего, почему – теперь уже все равно.