За секунду до сумерек

Вставать не хотелось, он сидел, не обращая внимания на легкий ветерок, который недавно поднялся и дул ему в спину. Тумана ему все равно не разогнать, туман – второе лицо Леса, он был здесь постоянно, регулярно, уходил, приходил. Воздух тут всегда пропитан влагой, и этот ветер, по существу, – тоже двигающийся туман.

Назад он шел механически. Местность выглядела незнакомой, он давно уже тут не был, к тому же Лес с самого начала показался ему «на одно лицо» – деревья все одинаковые, большинство из них терялось вверху, одинаково росли на холмистой почве. Позже он, конечно, понял, что это не так, но иллюзия полностью не пропала до сих пор, он с трудом, присматриваясь, узнавал знакомые пни, вспомнив, что если он правильно идет, то вернется на место не скоро – потом еще долго надо будет двигаться понизу, параллельно кромке Болота, там, вроде как, будут овраги, надо перебраться за них, и только тогда… Еще был шанс, что он идет вообще не туда, тогда старую ночевку и искать не стоило. Не было там ничего такого, из-за чего она имела бы ценность.

За оврагами начался горелый участок, уже точно знакомый, он обрадовался, потом, видимо, все- таки поплутал и к старой норе вернулся сверху, с крутого склона на котором был первый раз, и даже ее сперва не узнал. Он спустился боком и подошел со стороны. Мешок опустился на землю. Чий остановился у земляного отверстия, провел рукой по кромке. Она. Она была без сомнения, тут ничего не изменилось, только на склоне рядом с валуном появилось свежее изумрудное пятнышко молоденького мха. Хотя, наверное, что-то все же изменилось, или показалось. Что-то такое, почти несущественное. Он оглянулся – нет, все осталось прежним. И вдруг почувствовал, что куда-то наступил. Зола. Она покрывала землю. Сгоревшая полностью, в пыль древесина, недогоревшие маленькие черные угольки, остатки веток. Зола – костер, костер – человек, люди…

Людей было несколько. Сейчас он это понимал. Сегодня, минимум двое, у костра – следы хорошо заметны даже теперь, когда сверху разбросали то, что от него осталось, и еще один на низком суку, тот, кто подвесил на ветке веревочного человека, правда, это последний мог быть здесь и не сегодня, день назад, два, может, больше. Сколько его вообще ждали? Конечно, не постоянно, приходили какое-то время, скучали, рисовали прутиком по утоптанной земле, вязали веревочных человечков и сначала, наверное, следы пытались не оставлять, чтоб, когда их нет, он, вернувшись, не понял и не испугался, даже костер развели так, чтобы его нельзя было различить со стороны. Ждали его такие же пацаны, как и он сам, взрослых тут быть не могло. Для чего? А я не пришел. А вот сегодня им, наконец, надоело, они решили что, скорее всего, никто уже не придет, и с досады, что столько времени потратили зря, уже не таясь, разбросали золу, раскидали по поляне недогоревшие головни и ушли, надев на воткнутую в норе палку белый трухлявый череп какой-то зверюшки. И причем недавно, пепел еще не отсырел. Повезло тебе, Чий, что не пришел. Неприятней всего, он знал, когда убивают ради развлечения, они бы с него дорого взяли за то, что им пришлось скучать, перед тем, как на палку насадили бы его череп.

Он вдруг понял, что, помимо страха, чувствует стыд, подняв с земли мешок, пошел прочь.

Чий подумал о фигурах в капюшонах, вспомнилось, когда они шли цепью на шум, внимательно, без страха привычно, согласовано в тишине. Как, наверное, для них он нелепо выглядел со всеми его попытками спрятаться. Как с ребенком играя, в прятки: догоняешь его, он забирается куда-нибудь в угол и, хохоча, закрывает глаза, потому что раз не видит он, то, значит, и вокруг не видят. Ребенком был Чий. Его и всерьез не воспринимали, поняли, что не свой, что чудик какой-то живет неместный, непонятно как сюда попавший, поняли по нелепице, которую он, не осознавая, совершал, именно поэтому и ясно стало, что чужой. Что-то он такое сделал, для них заметное, может, и не раз, и не кинулись они любой ценой его выследить, а так, развлечения ради, поискали в округе и нашли его нору. Понадобился бы по-настоящему, может быть, и поймали бы, несмотря на все его попытки, прятанья эти.

Мысль остановиться и подумать появилась, когда он дошел до какого-то ручья и понял, что ручья этого раньше не видел точно, склон в том месте, откуда он падал под ноги, круто уходил вверх, обнажая неприкрытую землей породу, выступающую скалой, ее он тоже не видел, запомнил бы. Значит, досюда он уже не доходил. Он остановился и почему-то прислушался – кругом, помимо журчания воды, стояла тишина. Что дальше? Куда он пошел, Чий не знал. И почему именно на запад, можно было на восток, например, он, раньше как-то так получалось, обычно там только и бывал, с другой стороны, разницы не существовало. А может, именно поэтому, серьезно задумываться не хотелось. Вода была холодная, он машинально выпил из ладоней, без наслаждения, один раз, больше не стал. Дальше почему-то земля пошла суше и камней стало попадаться больше.

«Интересно, а то, вздыхающее, где живет, – вдруг подумал он, – в таком же месте или к влаге ближе?» Он вспомнил шум и попытался представить себе обладателя этого голоса, или не голоса, – каким тот должен быть. Вспомнив, что сегодня уже думал об этом, утром еще, когда прятался. Тогда он почему-то представить не смог, от страха, наверное, представлялся только объем, размер, безликий почему-то, темный непременно, кусок, кто-то или что-то, и понял почему, он пытался представить себе тогда свой страх, это он ему лицо выдумал. Сейчас имелась возможность размышлять отвлеченно. Страшно было все равно, после того как, оказывается, рассказы про зверей все-таки правда. Лес перестал быть уютным, смотрел угрюмо на него темнотой между деревьев, по-чужому.

Он пытался вспомнить, как тогда все происходило: звуки или все-таки дыхание, тихо-тихо, и как будто рядом, как будто в самое ухо, и зевок. Жаба огромная – с дом, с десять домов. Серая, замирая, превращается в кусок земли, а он проходит рядом и не видит. Еще, наверное, печальная и умная (ерунда), и не жаба, неважно, тогда, наверное, воду любит. Он подумал, что картинка получилась неубедительная, что-то не учел, присутствовало во всем том что-то еще, в голосе чувствовалось что-то бездушное, механическое, как будто это и не голос вовсе, ветер тоже может петь, когда сыплется песок, кажется, что что-то ползет, тут все-таки что-то живое, но, может, это какое-нибудь оправление потребностей каких-нибудь.

Дуло уже довольно сильно, даже не по-лесному как-то, Чий заметил, что стало светлее, и огляделся. Туман разорвало, сдунув его куда-то вниз, к Болоту, но видно стало ненамного дальше, если раньше взгляд за первыми деревьями тонул в молоке, то теперь за деревьями были деревья, сверху, оказывается, светило солнце, сидя за решеткой ветвей, уже вечернее, уставшее, рыжее, впрочем, в Лесу оно постоянно рыжее, как будто все время закат, конечно, может, ему кажется просто, но все равно место тут странное, сначала, да, он пришел и решил, что наврали, все самое обычное. Странности стали замечаться позже. Солнце. Туман этот, появляющийся непонятно как, и исчезающий также внезапно, еще куча всяких мелочей, и сегодня Жаба. Значит, не врали. И когда-то все это заинтересовало одного человека – моего отца, и он ходил сюда (!) и не раз (?!), как? А ведь учиться ему сперва было не у кого, и, значит, водил его сюда первый охотник, ты, дед Кунар. Тогда не дед, молодой, лучший охотник, человек, которого никогда нет дома, и чей труд все уважают, водил его, оболтуса непутёвого, и глупостью не считал, хотя и отнекивался потом, говорил, что учил охотиться и так и не признался ни разу. Почему?

Он вспомнил, из-за чего они пошли. Сейчас уже не верилось, что он был, тот кусок непрозрачного камня, как вспыхивали на солнце едва различимые ворсинки внутри, значки какие-то. Его вроде и с собой не взяли, оставили в Деревне. А ведь он уже отвык думать, что из-за него, вообще отвык какую-то причину искать, идут да идут, а тогда пошли именно из-за него, из-за глупости Краюхиной и из-за него тоже. Ерунда, конечно, ничего такого на Громовой горе нет. А что есть? Почему отец ходил туда раз за разом? Что он там нашел такого?

Чий шел до темноты, бездумно, до тех пор, пока удлиняющиеся тени не стали слишком плотными, и идти стало нельзя. Он вернулся к ближайшему ручью, достал мясо, съел сколько смог, запил водой и лёг спать куда-то там же, у ручья. Какой смысл теперь прятаться, он чувствовал себя разочарованно и нелепо. Потом вернулся страх, когда стало совсем темно, и он понял, что не уснёт сразу. Страх ненормальный, какой-то панический, страшно было, когда он пытался представить, как люди ждали его на поляне. Хотели убить, если бы он пришел. Но он не пришел, значит, уже неважно, но всё равно страшно. Того, что лёг здесь почти на открытом месте, оттого, что решил, что теперь уже всё равно, и, значит, можно не замечать опасности.

С утра было «похмелье», выяснилось, что жить ему хочется, хоть и непонятно, как теперь это сделать. Жить хочется, конечно, и просто, в принципе, в смысле, не умирать, но в особенности – нормально и по-настоящему, чтоб вокруг были люди. Хотя бы какие-нибудь, пусть даже эти в капюшонах. Жить. Он осмотрелся – беспорядок вокруг соответствовал утреннему настроению, тому, что существовало в голове. Он не знал, что делать. Вчера в горячке он нарешал кучу глупостей, может, и уходить так не надо было поспешно, сломя голову – он покосился на незнакомый склон – сюда. А сейчас он сидел, уже понимая, что, серьезно и здраво пытаясь думать, решить ничего не смог. Совсем ничего. Ситуация слишком неправдоподобная. Если раньше бы его спросили, как парню, попавшему в такую ситуацию поступить, то он, отвечая, начал бы с того, что это ерунда и случится такого не может на самом деле. И оказался бы прав. Потому что жив он из-за кучи совпадений, такой большой, что ему и так уже повезло больше, чем многим. Не должно его тут быть. Что делать парню, попавшему в Лес, Леса до этого никогда не видевшего, за, сколько-то там, дней пути, через Болото, которого тоже не видел и как-то прошел… Можно ещё продолжать? Решения нет. Или, хуже того, может, есть, только он не додумается всё равно. Может, не валятся надо сейчас, а начать с того, что встать и осмотреться, и сейчас это будет нужнее для того, чтобы потом, приняв ряд краткосрочных мер, что-нибудь из ситуации извлечь. А может, наоборот всё.

Чий долго ещё сидел на том же самом месте, где и проснулся, не отойдя ни на шаг, не умывшись даже, не поев. Сидел, думал. Сопку эту он узнал, хотя и не сразу, понял, что видел уже, только давно, и тогда всё было по-другому: во-первых, с другой стороны, во-вторых, не стоял на ней, а шел мимо и видел её издалека. Но её точно. Сразу, как только выбрался в Лес и решил идти к Громовой, а потом, возвращаясь обратно, шел рядом.

Он поднялся, сначала просто потянулся сонно, ещё ничего не придумав, всё ещё колеблясь, потом вдруг подобрал мешок и пошел как-то так просто и легко, через гребень сопки вглубь Леса. Сразу стало больше ничего не надо решать, теперь надо только не сворачивать. Он даже обрадовался немного, достал на ходу полоску, принявшись жевать. Он думал о деревенских, когда решил, что пойдёт на Громовую, там, внизу, тоже думал о них. Сперва, вспомнились слова Тольнака, до которых сейчас он додумался сам, а потом вспомнил, что уже слышал, что кто-то говорил о том же, и понял что, – Тольнак. О везении: о том, что им повезло, они умереть уже должны и не раз, это когда он его догнал на Болоте одного, Чий еще тогда этому удивился, подумал что действительно странно, все правильно. И тут же Тольнак лишается глаз, для него тогда везение кончилось, а теперь Чий тут в Лесу, а их всех, скорее всего, уже давно нет, ему тогда опять повезло, он прошел сюда, не зная тропы, ел и корешки с жучками, как они тогда с Краюхой пошутили, и червяков ел, чего он только не ел, сначала думал, утонет – не утонул, потом думал, что умрет от голода, когда, одурев от боли в животе и слабости, ел мох, грыз кору – опять не умер. Пару раз он тогда натыкался на бородву, поняв, почему она так странно росла, когда они ее обнаружили, пятачками, оба раза, где он находил ее сам, он находил горелые головни и вспомнил, что в первый раз рядом тоже были угольные коряги… Потом был лес и дальше, и дальше, и потом лес, до этого дня, и сейчас тоже…

Вершина сопки была непривычно светлая, сначала он понял, что ветви вверху без листьев, сухие, потом заметил, что все деревья тут лопнувшие, как там, у солончаков, где у него был тайник, только эти уже давно, часть уже упала. Сквозь редкие ветки ярко светило солнце. Тут можно было видеть его по- настоящему – огненный круг в небе, а не как везде – место, в котором из-за листьев пробивается свет. На непривычно уже пустом небе, синем, среди заросших макушек сопок вокруг, поднимался высокий и крутой конус двухцветного «Арбада», низ его покрывала зелень, примерно до половины, а верх буро-красного цвета торчал огромный зубом голого камня.

Чий подошел к ближайшему стволу и положил руку на место, из которого расходились две глубокие вертикальные трещины, проходящие через большую часть дерева, потемневшие уже от времени, он и раньше видел такое не раз, но почему-то не мог к этому привыкнуть. Он ничего не знал о деревьях, но не мог поверить, что это какое-то естественное явление. Площадь земли, на которой сначала шли мертвые растения, сперва просто мертвые, сухие, голые, а потом, дальше вглубь, еще и лопнувшие вот так. За границами этой земли деревья росли совершенно нормальные, зеленели, жили, а дальше точно такие же, но мертвые. Одной из первых мыслей, пришедших к нему, когда он в первый раз это увидел, была, что, может быть, они так умирают, но это не могло быть так, тут встречались и молодые, гораздо меньшего размера. И, находя такое место, он каждый раз пытался представить, что это за сила могла сделать такое. Убить огромные лесные гиганты, расщепив их от корня до макушек.

Лес отсюда не выглядел красиво. Сопки рядом почти все были низкие. Кроны поднимались, как попало, многие ломаные и корявые, некоторые лысые, белели голой древесиной. Разглядывая, он вдруг вспомнил, что где-то здесь должна быть Громовая, она ведь рядом, может быть, ее тоже можно увидеть. Он поискал глазами сопку, по которой шел тогда, она находилась сразу за этой. Немного слева от того, как он стоял, значит, Громовой был край выглядывающей низкой сопки, голый и, кроме этого, ничем не примечательный, он различил ее сразу, потому что она выглядела совершенно обыкновенно, такой же, как все, даже, как будто еще обыкновеннее, чем все, при таком освещении она казалась какой-то грязной, как и сама местность впереди, неказистой. Он, правда, видел только край, но за краем она, естественно, никак не отличалась. Он сперва решил, что ошибся, она не могла быть настолько не похожей на саму себя. Или он что-то перепутал. Чий подумал и не сразу понял, что нет, это все-таки она, вот такая она, Громовая гора днём, это реальность, с ней надо считаться.

Он немного постоял, размышляя. До нее оставался, наверное, день, то есть этот до вечера. Может, чуть больше. Он стал спускаться. Подумав, что снова чувствует то же самое беспокойство, как и тогда, не было только ужаса того, как ночью, просто опять появилась мысль, что это ему не нужно и не рационально. И он опять сейчас станет себя убеждать в том, все это так, лишняя опасность ненужная. Ненужная!? А что нужное? Мясо ночами солить, шкурки выделывать. Да и какое мясо, ты о чем, не будет этого, ладно бы так. Все, следующий раз они вдруг возьмут и дождутся. Он уже представлял, как бы это было на самом деле. И у него каждый раз появлялось знакомое ощущение, что-то замирало в животе – он чувствовал отвращение, наверное, потому что все это слишком напоминало Деревню, все эти, веревочные человечки, жажда показать силу, вернее попробовать силу, не из-за храбрости она тут не нужна, ни к чему тут храбрость, человек бесправный, каким он для них видится тут, всегда привлекателен, для таких молодых, скучающих. Крови они жаждали. И именно вот так, чертя прутиком, решили охотиться, но все вышло опять немного неумело, как всегда, вот это его и трогало сильнее всего, это контрастировало с теми людьми в капюшонах, уверенными, с ровными спинами. А за теми, кто раскидал золу, был различим Амбар, который проглядывал во всем, во всех этих мелочах, человечек из бечевки, череп в пещере.

У него перед глазами постоянно мелькала и обрывалась какая-то картинка воспоминаний из детства. Как будто они когда-то находились в точно такой же ситуации. Жаркий день, и они все вот так же сидят и ждут где-то за Топью. Этого не происходило на самом деле. Но он во всем этом видел себя сидел бы, наверное, на суку, плел бы веревку.

Чий подошел к краю, за которым земля резко обрывалась вниз, другой край оврага располагался ниже шагах в шести, это если по воображаемому мосту, внизу с обрывчика высовывались голые корни, и он вспомнил, что еще тогда с расстояния заметил, какой это неудобный склон, он тогда весь выглядел ступеньками, то пологий, даже очень, почти без понижения, то резко уходящий вниз, там торчали камни, рос частый молодняк, и деревья здесь, как будто поменьше, какие-то неказистые, кривые.

«А ведь тогда я пошел не из-за Громовой, не только, хотел Лес посмотреть», - вспомнил он. Вспомнил, как думал, придет в это странное место, и поймет, что за этими странностями стоит, почему здесь все вот так. Пришел, увидел Лес, даже увидел странности и ничего из этого не понял. И ведь представлял же что-то, что оно реально означает – слово «Лес». Он задумался, сейчас казалось совершенно правильным и естественным, что все тут так. А сначала он вспомнил, что его представление о Лесе, оказывается, постоянно менялось, сперва – тускловатое, слишком светлое по сравнению с настоящим: поросшее травой поле, на котором росли аккуратные, не очень высокие деревья, похожие на общипанный кустарник, он пытался тогда себе объяснить, что это не так, что там должно быть темно хотя бы, и, наверное, еще много чего не так. Но виделось все равно это, потом на Болоте представление его как-то незаметно стало другим: высокие гнилые деревья, вечная тень, низкая травка, а, в итоге, все оказалось совсем иным: деревья еще выше, травы нет совсем, и еще, еще, еще – запахи, шорохи, туман вечный, солнце рыжее, огромные Жабы или бабы беременные, что тут еще – все то, до чего, не видя, не додумаешься.

Странности. Если глядеть на лужу на расстоянии ладони от нее, лужи не увидишь, только воду, и, если стоять на распаханном поле, его тоже не увидишь, только землю, чтобы увидеть поле, надо стоять за краем. Со мной, похоже, также, что ли? Во-первых, не до этого, и всегда не до этого было, пока я тут, да и что я могу реально. Чтобы увидеть, надо стать за краем, надо пойти на Громовую, чтобы, может, хоть что-то понять здесь… А ведь иду! Он посмотрел под ноги и по сторонам. Он действительно шел. Лес натуральный. Как будто все на самом деле. Он впервые об этом подумал. Когда-то в деревне они решили сходить на Громовую, придумали тогда план, и сейчас Чий вдруг понял, что он его все-таки воплотил, пусть не так легко, как они тогда рассчитывали, но в Амбаре они решили прийти любой ценой, по-взрослому, задача есть, значит, надо дойти, а то будет несерьезно, любой ценой. Вот так у него и вышло, ведь вышло же, внутри шевельнулось что-то вроде гордости – их уж нет, а он, действительно, почти дошел, здесь, среди этих деревьев и вечной сырости.

Странное – жабы гигантские, да об этом слухи ходили еще дома, об этом он тогда размышлял, конечно, не именно о жабах, а о загадочном лесном зверье. А еще? Чию приходилось слышать о том, что где-то на севере существует лес или леса, там кончилась Степь, и говорили, что намного холоднее и бывают большие ручьи, это знали в Деревне, но ближе к ним на юг деревья постепенно кончались, потом их практически не было совсем (это он уже узнал из рассказов караванщиков), долго не было, долго, а потом вот тут рос Лес. Маленький по площади, но с огромными, а значит, древними, деревьями. И не существовало здесь тех особых ручьев. И все это происходило не на влажном севере, а у них. Вместо ручьев с улицу тут, правда, имелось Болото. В разгар лета, когда трава в Степи выгорает и превращается в бурую высохшую солому, когда над раскаленной землей по Степи нельзя идти днем и Болото мелеет, Лес такой же зеленый, как и всегда, а те, кто охотился рядом с Болотом, говорили, что, когда ветер дует с сопок, он влажный, и росы на утро бывают самыми обильными.

В зверей он тогда, может, и верил, но сомневался, не зная, что здесь правда и сколько ее. И, видимо, главной странностью, он полагал климат, или главный обоснованным доказательством странности, а значит, имелись и еще и все эти рассказы о лесовиках, зверях и т. д., могли тоже быть правдой, и существовала еще одна странность, неоспоримая, в которую он верил с самого начала, это, помимо неё, главным был климат, – Громовая гора, куда он шел сейчас, чтобы стать за краем.

Тумана сегодня почему-то не было, и куда-то совсем пропал ветер. Снаружи, наверное, был очень жаркий день, так как он умудрился вспотеть, перелезая через бесконечные обрывы и овраги. В низине он натолкнулся на журчащий поток, не с улицу, но такой он видел впервые, через прозрачную ленту воды пришлось прыгать, разбегаясь. В голову ему пришла мысль, что тут можно искупаться. Жарко было по- прежнему, рубашка липла к спине, лоб и скользкий от жира нос покрывали капельки испарины. Он вернулся, нерешительно стащил штаны и опустил ногу в воду. Ручей, чистый и плавный, только со стороны выглядел заманчиво – Чий почувствовал, как ногу обожгло, от стопы и до колена тек прозрачный жидкий лед. Он тут же выдернул ногу обратно. Помыться не получится, пришлось, морщась от холода, обтереться из ладоней. Он постоял немного рядом, обсыхая, прежде чем снова одеться.

Стало прохладнее и приятнее идти, то ли потому, что охладился, то ли из-за того, что низина, деревья тут росли плотнее и сами были выше. Потом она кончилась, пришлось опять лезть на сопку. Он вдруг подумал о том, что все эти муки его здесь, от каких-то его особых качеств, которых он раньше не замечал. Он ведь никогда не был человеком действия, только думал, в этом Шага был прав, сравнивая его с отцом. Может, поэтому, а может, наоборот – он не человек действия, потому, что этих качеств никогда не имел. Просто в последнее время он стал ловить себя на мысли, что что-то делает не так, и тогда у него появлялось ощущение, что за ним кто-то смотрит со стороны, и он пытается доказать себе словами необходимость сделать именно так, и вроде все верно. Но ощущение не пропадало. Не все так однозначно, он и лучше умел быть подчас, но когда рядом другие. Вот если бы сюда попал Ворот, казалось, он лишился бы многих неприятностей Чия, у него все шло бы по-другому, или Шага. А вот если бы они пришли сюда вместе, то лучше бы стал Чий, он в этом не сомневался, Чий придумал бы что-нибудь ценное, брал расторопностью и серьезностью, и как-нибудь еще и высмеял бы его за какую-то промашку. А сейчас он один, и все получается, как получается. Как это объяснить? Выходит, он умный только рядом с кем-то, то есть лучше; когда один, то не лучше, а, может, хуже.

Он задумался – почему-то подумалось, что все это неспроста, вспомнилось, как Шага доказывал ему, что он такой же, как отец, тогда он всерьез его не принял, и что тут есть какая-то реальная связь, некая, надо только понять. Он принялся вспоминать отца, все то, что он о нем когда-то слышал, потом Кунара – «здесь все твари, он один человеком был», Деревню, потом, как-то также незаметно, перестал искать какую- то там связь, под неторопливую механическую нагрузку, мысли также неторопливо сосредоточились только на самой Деревне.

Он вспоминал, вспоминал мать, брата, почему не пошел Шага, как они подрались накануне выхода, когда шли с Амбара с Ручьевскими, он, Краюха и Шага, и Краюха тогда был еще братом, а не скотиной, вспомнилось детство, куча всяких мелочей, которые обычно не замечаешь и которые, оказывается, он помнил, куча: соседи, ручей, холмик за поворотом на околичную дорогу из выкинутого когда-то мусора, поросшего травой, перебитое ухо братова «Зверя». Он не думал, что знает столько подробностей. Опасности сегодня Чий не заметил, ничего: ни людей, ни зверей, только деревья, один раз он что-то услышал, похоже на тот неритмичный механический треск, как что-то с перерывами пробирается через кусты, какой он слышал поначалу, когда Жаба вздыхала, только слабый, очень далеко, треск повторился несколько раз – Чий замер и прислушался, все пропало и больше не появлялось, а, может, ему вообще показалось.

Перед вечером он все-таки решился. Чтобы себя еще раз убедить, что страшного впереди ничего нет, надо еще раз увидеть Громовую, для этого надо залезть на дерево и посмотреть, и сделать это надо именно сейчас, пока на стволах не запрыгали фиолетовые отблески, она еще без искр, просто лысая и неказистая сопка. Теперь он стоял в низине, тут граничили сразу четыре или пять сопок, Громовая должна быть совсем близко.