Сплетни

Глава 21. Tabula rasa (лат. чистая доска)

После случившейся ночи Петр Николаевич больше не уходил в свою спальню. И вскоре большая часть его повседневных вещей перекочевала сюда же, в гостевую комнату Кати.

Небольшая спальня, когда-то напоминающая заурядный гостиничный номер, превратилась в одно из самых теплых мест в доме. Они больше не говорили о будущем. Они просто проживали его в мелких, бытовых деталях. Катя начала знакомиться с соседями. Петр научился различать настроение своей сожительницы по едва уловимым признакам. И она была ему за это благодарна.

Суд разрешил Петру забирать детей на выходные. И теперь они чаще проводили время вчетвером. Играли в куклы, пекли печенье, рисовали. Маша по-прежнему держала дистанцию, но её взгляд уже не был отталкивающим. Однажды, когда Катя неловко уронила книгу, пытаясь донести чай, Маша молча подняла её и протянула обратно. Это был знак принятия нового члена семьи.

Жизнь Петра тоже постепенно наладилась. Он выбросил весь алкоголь из погреба и винных шкафов. Просто откупоривал каждую поллитровку по очереди, выливал содержимое в раковину и со звоном скидывал бутылки в огромный черный пакет для мусора. Его бизнес начал медленно, но верно выкарабкиваться из ямы. Петр не превратился в супермена. Но, наконец, стал тем, кем, вероятно, и должен был быть – мужиком, который строит свой дом, а не разрушает.

В начале апреля Катя и Петр отправились в "Еву" на УЗИ. Катя лежала на кушетке с обнаженным, уже довольно заметным животом. Врач наносил на кожу холодный гель, от чего Катя съеживалась. Петр сидел рядом, уперевшись глазами в экран. В черно-белой пустоте пульсировал чей-то ребенок. Его позвоночник был похож на жемчужную нить, а ручки были сжаты в такие крошечные кулачки, что сердце замирало от увиденного.

Безупречно сосредоточенный Александр Леонидович молча водил датчиком и щелкал мышкой.

– Все в норме, – наконец оповестил он. – Развитие соответствует сроку.

Потом доктор замер, прищурился, что-то высматривая, и произнес:

– Вы же хотите знать пол? – в первый раз за несколько месяцев на его лице появилась хоть какая-то улыбка.

Петр вопросительно посмотрел на Катю.

– Да, я хочу. – кивнула она.

– Мальчик! Поздравляю!

Петр вздрогнул, словно его толкнули. Он тут же повернулся к экрану. В его сосредоточенных глазах вновь всплыло что-то похожее на разъедающую ревность, которая теперь жила в нем постоянно.

– Сын… – прошептал он. – Ну вот… и тайна раскрыта.

Катя тоже не сводила глаз с экрана. Для нее главная тайна была не в этом. Она пыталась рассмотреть лицо малыша. Носик, подбородок. Чье это? Чьи скулы? Чей разрез глаз? Ей вдруг дико, до тошноты, захотелось понять правду. Не для себя. Скорее, для него. Чтобы он перестал быть загадкой, чтобы у него появилось прошлое, пусть и ужасное, но зато понятное.

– Можно… распечатать? – спросила она у Александра Леонидовича.

– Конечно, – кивнул врач и сделал несколько снимков.

Катя засунула конверт в сумочку. Ей было неловко рассматривать фотографии при Петре. Вернее, она опасалась новой волны непонимания и гнева. Только дома, когда Петр оставил ее одну, Катя воровато достала конверт из укрытия и разложила снимки на бежевом плюшевом покрывале.

На первом фото малыш был в профиль. Тонкий, четкий носик. Не с горбинкой, как у Амирана…

Или все-таки?

Она вглядывалась в черно-белую картинку до тех пор, пока глаза не заслезились от напряжения.

Юра?!

Она плохо помнила черты его лица. Поэтому включила компьютер и набрала в интернете: "Юрий Шафранов".

Подкинулось только лишь два фото. На одном из них Шафран улыбался в костюме. У него были ровные красивые зубы. Хитрые глаза. И нос. Точь-в-точь как у ее малыша Мысль об этом вопиющем сходстве легла у Кати в голове тяжелым осадком. Значит, он.

Вечером, за ужином, Петр налил себе и Кате по бокалу сладкой газировки и поднял тост:

– За нашего сына. За его здоровье. И за то, чтобы он был счастливее нас.

Они чокнулись.

– Надо придумать имя, – продолжил он, отрезая кусок сочной запечённой курицы. – Я тут подумал… Может, Павел? Просто и красиво.

Катя улыбнулась. В глубине ее души, в том самом тёмном уголке, который до сих пор ныл от боли, жила другая мысль. И сейчас она вынырнула неожиданно, будто от асфиксии.

– А если… Амир? – произнесла она.

И сама испугалась звучания этого имени за их столом.

Повисла тишина.

Даже воздух в комнате перестал двигаться.

– Как? – с недоумением переспросил Петр.

– Амир, – повторила она, уже целиком осознав свою ошибку.

Петр медленно поднялся из-за стола.

– Амир?! В честь кого, интересно? В честь твоего благодетеля Амирашеньки? Или типа в честь "отца"? Или в честь бандита?! Какую роль выбираешь? Расскажи?

– Петя, это совсем не значит, что…

– Что не значит что?! – он ударил ладонью по столу, и тарелки звякнули. – Ты вообще слышишь себя?! Я здесь! Я! Я таскаю тебя по врачам, я принимаю этого ребёнка как своего, я ночами не сплю, думая, как вас защитить! А ты… ты в моём доме, за моим столом предлагаешь назвать моего сына в честь мудака, который тебя чуть не угробил?! Амир?! Ебтвою мать, Света! Да ты с ума сошла!

– Не ори. Я не хотела тебя задеть… Я просто подумала, что это красивое имя. – попыталась оправдаться Катя, но это звучало неубедительно.

– Красивое? – Петр расширил глаза. – Да, очень красивое! Как пуля мне в лоб! Амир! Чтобы мой сын носил имя «повелителя» того бандитского дерьма, из которого я тебя вытащил?!

Он подошёл к ней вплотную, и Катя отпрянула, прижавшись к спинке стула. Она испугалась.

– Ты всё ещё там, да? С ним? Мечтаешь о своей «сложной» любви? Так иди! Ищи его! В могиле или на нарах! Но пацана, которого я буду растить, кормить и защищать, ты в честь него НЕ НАЗОВЁШЬ! Поняла?!

Глаза Петра загорелись похлеще ликеро-водочного завода из того самого выпуска новостей. Он кричал так, что, казалось, содрогнулся весь дом.

Катя заплакала. Слёзы потекли по её лицу даже не струйками. Водопадом! И она не пыталась их смахнуть.

– Прости… Я не думала… – всхлипнула она.

– Нет, ты думала! – перебил он, уже тише. – Ты только о нем и думаешь!

Петр Николаевич отвернулся, тяжело дыша и схватившись руками за спинку стула.

– Павел. Василий. Да хоть Вениамин! Но только не это. Никогда. Ты можешь любить этого своего мудозвона втихаря. Можешь тосковать по нему. Дрочить на него в ванной. Но не смей тащить его в нашу жизнь. Не смей надевать его имя на моего сына. Это – красная линия! Переступишь – и между нами всё кончено. И тебе придётся искать себе нового "Амира" для защиты! – он развернулся и тяжёлыми медвежьими шагами вышел из кухни.

Весь следующий день они не разговаривали. Катя сидела в своей комнате. А Петр Николаевич – в своей. Он пришёл к ней только под вечер. И даже постучал. Что уже само по себе было необычно.

Петр выглядел бледным, глаза покраснели. Катя поняла, что он достаточно выпивал. В руке он сжимал маленькую бархатную коробочку.

– Я вчера… перегнул, – виновато сказал он. – Я… я не могу с этим справиться. С этими мыслями. Потому что этот твой…ну тот… Он везде. Даже в имени нерожденного ребенка. В общем, черт с ним… Я решил так… – он нервно распахнул коробочку.

Внутри засияло кольцо. Золотое с ярким фиолетовым камнем.

– Это… не то, чтобы предложение, – пробормотал он, глядя на бархат. – Просто знак. Что мы вместе. Надевай. Хоть на цепочку…

Он взял ее руку. Катя послушно дала. Его кисти дрожали. Он нацепил кольцо на ее безымянный палец. Оно было тяжелым и холодным.

– А если я всё же предложу? Ну для дела… Для ребенка. Чтобы родился в нормальной законной семье? Ты согласишься? – спросил он, наконец подняв на нее глаза с полопавшимися капиллярами.

Катя посмотрела на камень. Потом на Петра.

– Соглашусь, – кивнула она.

Петр застыл. На минуту. И пообещал:

– Я буду стараться держать себя в руках. Я научусь.

– Хорошо, – ответила Катя, проводя рукой по его голове.

Так они решили сыграть свадьбу 23 апреля. Без гостей, без праздника. Просто поставить формальную точку. Катя слышала, как Петр Николаевич разговаривал об этом с отцом по телефону.

– Я скоро женюсь, пап.

– Твоя очередная шалашовка меня не интересует, Петя. Тем более с таким "послужным списком", – послышалась противная речь "свёкра" в динамике. – Теперь я сам по себе. Ты – сам по себе.

– Как был мудаком, так и остался, – процедил Петр уже не в трубку, но намеренно не отключая звонок.

И с грохотом бросил телефон на стол.

Единственным человеком, которого они хотели видеть на своей свадьбе, был Женя. Но он не отвечал на звонки. Тогда Петр позвонил на стационарный телефон «Маяка» – трубку сняли, но в ответ была только тишина, а потом короткие гудки.

– Что-то не так, – сказала Катя, – Надо ехать.

Петр, видя ее панику, согласился.

– Поехали сейчас. Собирайся. – решительно сказал он и вышел во двор заводить машину.

Когда они подъехали к Маяку, то увидели на двери амбарный замок. Вывеска была снята. Окна первого этажа заколочены фанерой. Теперь это место выглядело заброшкой.

Катя выскочила из машины, не обращая внимания на слякоть, подбежала к двери и стала дергать её за ручку.

– Женя! Женечка! Открой! – ее крик потерялся в шуме ветра с реки.

Она обежала здание. Задняя дверь тоже была заколочена. Как будто хозяин собрался и ушел, не попрощавшись.

– Может, он уехал? Ну там… по срочным делам? – неуверенно предположил Петр.

– Он бы предупредил! – растерянно покачала головой Катя. – Он знал, что я могу вернуться. Всегда говорил, что эта комната – моя. Он что-то узнал. Или его нашли. Из-за меня.

Она прислонилась лбом к влажной от капели древесине двери. Чувство вины захлестнуло ее сердце целиком. Еще один человек пострадал. Из-за нее.

– Ничего не поделаешь, Свет. – Петр обнял ее за плечи, пытаясь увести к машине. – Полицию вызывать? Сказать, что пропал человек?

– Нет! – резко ответила она.

Полиция теперь была для нее синонимом опасности.

– Поехали домой.

Свадьба состоялась 23 апреля, как и планировалось. День был совершенно не весенним, а серым, промозглым, с моросящим дождём.

В ЗАГСе их было пятеро: жених, невеста, два свидетеля из числа сотрудников Петра и нафуфыренная регистраторша. Церемония длилась ровно семь минут. Катя стояла в простом кремовом платье-футляре, которое кое-как сходилось на её животе, и чувствовала себя манекеном. Петр, в темном костюме, был сосредоточен и торжественен. Он нервничал всю дорогу до ЗАГСа, постоянно похлопывая себя по карманам пиджака и проверяя, на месте ли кольца.

Когда они вышли на ступеньки, дождь почти закончился. И даже вышло солнце. Оно отражалось слепящим светом от мокрой свежей листвы. Петр вдохнул полной грудью апрельский воздух, улыбнулся и по-братски обнял Катю, легко похлопывая её по плечу, как старого друга. А потом робко поцеловал.

И в этот момент Катя заметила на противоположной стороне улицы, в тени распускающихся деревьев, длинный черный автомобиль «Волга» старой модели. Он выглядел очень ухоженным, словно его раздобыли у хлопочущего коллекционера. Лоску добавляли наглухо тонированные стекла. Но Кате показалось, что оттуда, из этой темноты, на нее смотрели два холодных пристальных глаза. Которые она узнала бы из тысячи. Она машинально вцепилась в руку Петра.

– Что? – спросил он.

– Ничего, – быстро ответила она, заставляя себя отвернуться. – Показалось. Идем.

Она почти втолкнула Петра в машину, бросив последний взгляд на «Волгу». Та стояла всё так же неподвижно, как статуя.

Дома Петр выпил бокал шампанского и пытался создать настроение. Всё рассуждал, как они обустроят детскую. Катя поддакивала, улыбалась, а сама прислушивалась к каждому звуку с улицы. Каждый скрип тормозов заставлял ее вздрагивать. Снова.

Тяжелое кольцо с танзанитом давило безымянный палец. Теперь она носила на нем еще и второе, обручальное. Катя попыталась снять украшение, но не смогла. Рука отекла за день.

И вдруг она почувствовала странное, глубокое напряжение внизу живота. Словно громадный тяжелый шар решил разжаться и опуститься ниже. Потом последовала короткая отчетливая схватка.

Катя опасливо положила ладонь на живот. Мальчик затих. Прошло минут шесть. И снова. Схватка. И еще одна с заданным интервалом. Слишком регулярно! Слишком по-настоящему!

– Нет, не может быть! —подумала она с нарастающим волнением. – Не сейчас. Еще рано.

И медленно, стараясь дышать ровно, спустилась по лестнице в гостиную. Петр дремал на диване, перед ним мерцал телевизор.

– Петя, – позвала она спокойно. – Мне кажется, у меня начинаются роды.

Он вскочил так, как будто его ударило током. Сон слетел мгновенно.

– Что? Как?! Сейчас?! – Петр Николаевич забегал по комнате, хватая ключи, телефон, потом бросил все и подбежал к ней. – Ты уверена? Может, просто потянуло?

– Нет! – покачала головой Катя. – Не просто.

Еще одна схватка скрутила ее, заставляя согнуться. Катерина больно вцепилась мужу в руку:

– Это оно. Надо ехать.

Паника Петра была хаотичной, но действенной. Он помог ей одеться, схватил документы и аккуратно усадил ее в машину. Он гнал по пустым вечерним улицам, удачливо ловя зеленый. Схватки учащались. Они шли через каждые четыре минуты, отдавая во все тело грубой болью. Катя кусала губу, чтобы не кричать.

Петр влетел на территорию клиники, подскочил ко входу, закричал, чтобы вышли помочь. Появились медсестры с каталкой. Катю переложили, повезли по длинному белому коридору. А его самого остановили у дверей родблока.

– Мужья не присутствуют на преждевременных родах. Ждите здесь, – сухо протараторила пожилая акушерка.

Двери захлопнулись прямо перед его носом. Катя, оглянувшись, увидела его испуганное лицо в узком стеклянном окошке.

Ее привезли в предродовую, помогли переодеться. Всё вокруг было стерильно, холодно и страшно. Александр Леонидович быстро осмотрел ее и серьёзно сказал:

– Светлана Игоревна, слушайте меня внимательно. У вас начались преждевременные роды. Срок 33 недели. Ребенок будет недоношенным. Мы сделаем все возможное. Сейчас подготовим вас. Дышите, как учили на курсах.

Курсов Катя не посещала. Было не до того. Она просто кивнула, захлебываясь от новой, более сильной схватки. Живот превратился в камень. Ей поставили капельницу, что-то вкололи. Боль немного отступила. Сознание затуманилось.

Катя плыла в полудреме, словно баржа, отрывками слыша голоса, команды, звук аппаратуры. Потом ее перевезли в родовую. Ослепительный, белый, тревожный свет пронзил сознание.

– Светлана Игоревна, тужьтесь! Сейчас! По команде!

Она тужилась из последних сил, разрываясь на части. В голове крутилась черная «Волга» у ЗАГСа. И этот возможный взгляд из-за тонированных стекол. Его взгляд! Боль нарастала в геометрической прогрессии. И в самый ее пик, когда показалось, что свет гаснет, в голове пронеслось ясно и четко, как заклинание, которое она прошептала сохшими губами.

– Амиран!… Помоги!

Раздался крик.

Громкий и обиженный.

– Мальчик, – сказал чей-то усталый голос. – 2100 грамм.

Его не положили ей на грудь. Куда-то понесли. Катя повернула голову, пытаясь разглядеть с родильного стола плывущую в глазах картинку. Мелькнули синюшные ножки, сморщенное личико, покрытое белой смазкой.

– Жив боец! – бодро и радостно сказала акушерка. – Дышит сам. В кувез сейчас, под наблюдение.

Началась суета вокруг нее самой, что-то шили, что-то вкалывали. Катя чувствовала себя очень слабой. Наконец, ее отвезли в стерильную палату. Петра пустили только через час. Он был весь какой-то трясущийся.

– Сын… в реанимации. – прошептал Петр. – Маленький такой… С трубочками. Но врач говорит, шансы хорошие. Так как назовем? – спросил он без вызова, с искренней растерянностью.

Катя смотрела в потолок. По щекам текли слезы, но она не чувствовала их. Она ощущала только чудовищную пустоту внизу живота, где еще недавно была жизнь. И настоящий, резкий, животный страх за этого хрупкого человечка. Имя больше не имело для нее значения. Важным было другое.

– Как хочешь, – безразлично прошептала она, закрывая глаза. – Сам решай, Петя. Ты теперь отец.

– Тогда будем звать его Львом.

Катя медленно перевела на него взгляд:

– Лев?

– Да. Он такой маленький, а уже борется. Дышит сам, кулачки сжимает. Настоящий хищник. Лев. Царь зверей. Пусть знает с самого начала, что он – воин. И… – Петр запнулся, глядя в сторону. – И это никак не связано с ними. Ни с какими Амиранами или Юрами. Это только наше.

Катя кивнула. Ей было все равно. Пусть будет Лев.

Ей разрешили встать только на вторые сутки. Шатаясь, она медленно дошла до отделения неонатологии. Там, за толстым стеклом, стояли ряды пластиковых кувезов. Ее подвели к одному из них.

На табличке было указано: «Волков Лев Петрович. 2100 г. 24.04.09».

Катя прильнула к стеклу.

Малыш был таким крошечным, что не укладывалось в голове. Кожа прозрачная. Все тельце покрыто светлым пушком. Он спал, или это было забытье, но его маленькая грудка быстро-быстро поднималась и опускалась туда-сюда под присоединенными датчиками. На личике была маска для дыхания, на ручке – катетер.

Петр стоял сзади, положив руку ей на плечо. Катя не чувствовала его прикосновений. Она вглядывалась в лицо ребенка и пыталась догадаться, чьи гены победили в этой лотерее ужаса?

Носик – аккуратный, вздернутый, как на снимке УЗИ. И совершенно не такой, как у Амирана. Просто детский носик-пуговка.

Губы – тонюсенькие, бескровные. Не тяжёлые как у Шафрана и без жесткой ироничной складки как у Арисханова.

Брови – их почти не было, лишь легкие намеки.

Лоб – высокий? Низкий? Непонятно.

Волосы – темный пушок. У всех новорожденных такие.

Она искала хотя бы что-то, что помогло бы ей разобраться. Но не находила.

– А он… ничего, – прошептал с улыбкой Петр, как будто читая ее мысли. – Симпатичный. Ни на кого не похож. Сам по себе.

Первый раз Кате разрешили взять Льва на руки только через две недели. Он все еще был крошечным, но уже окреп, набрал немного веса. Его перевели из кувеза в обычную кроватку в отделении для недоношенных.

Медсестра, улыбаясь, положила сверток на Катину грудь. Он оказался легким, словно пучок перьев. Она осторожно развернула уголок одеяла. И увидела его глаза. Они были огромными, темно-синими, мутными, как у всех младенцев.

Он смотрел, и Катя ловила себя на том, что снова ищет в этом взгляде знакомое.

Но ничего…

Только чистое, бездонное отражение света.

Малыш зевнул, сморщив все личико в смешную гримасу. И в этот миг, в этом движении, Катя вдруг увидела не Амирана Ивановича и не Юру. Она увидела себя.

Слезы облегчения хлынули из ее глаз сами по себе. И она просто плакала от этого.

Через несколько дней Петр принес свидетельство о рождении. В графе «отец» было написано: «Волков Петр Николаевич».

Льва выписали домой солнечным теплым днем в конце мая. Петя нес сверток с важностью государственной тайны. А Катя просто шла рядом.

Александр Леонидович тепло махнул им рукой в открытое окно своего кабинета на прощание.

Дома все было готово. Детскую Петр обустроил сам в их отсутствие. Это было мило. Он накупил маленьких плюшевых львов и рассадил их по кроватке.

Первые ночи показались Кате ужасом. Лев кричал. Не плакал, а именно кричал требовательным возгласом. Он не брал грудь как следует, засыпал всего на пять минут и просыпался с новыми силами.

Катя ходила по комнате, качая его и чувствуя, что больше не может так!

Петр пытался помогать, но его неуклюжие попытки успокоить сына часто заканчивались еще более громким ревом.

В очередной раз, когда Лев заходился в истерике, а Петр, сраженный усталостью, храпел в гостиной, Катя села в кресло-качалку, прижала малыша к груди и опустошенно зашептала ему в чепчик:

– Ну чего ты еще хочешь?! Чего?! Я не понимаю! Я не могу!

И вдруг Лев затих. На секунду.

И снова закричал.

Но в этой секундной тишине Катя ощутила что-то знакомое.

То, что она испытывала в бане, в подвале Амирана Ивановича и в первые дни у Жени на «Маяке».

Она поняла! Её сын кричал не потому, что голоден или описался. Он кричал от того, что ему было страшно. И она понимала этот страх.

Катя перестала пытаться его «укачать». Она просто плотно прижала ребенка к себе и шептала в темноту:

– Я здесь. Я здесь. Я здесь.

И малыш, в конце концов, заснул, уткнувшись мокрым от слез и соплей личиком в ее родную шею.

С этого момента что-то сдвинулось. Крики не прекратились. Но появился странный, изматывающий ритм. Их общий.

В тот же вечер, укладывая Льва снова, Катя долго смотрела на его засыпающее лицо. Черты понемногу начинали проступать. Щеки округлились. Но все так же было невозможно угадать, чей он.