- -
- 100%
- +
Вдруг дверь распахнулась с такой силой, что стёкла задребезжали. На пороге стоял Пётр. Лицо его перекосило от ярости.
Катя поняла: он слышал.
Даже если не всё, то достаточно.
– Выйди, отец! – тихо, но с такой силой в голосе произнес Петр, что даже Николай Петрович оторопел.
– Да как ты ..!
– Пошел вон из моего дома! – взревел Петр. – Ты не имеешь права разговаривать с моей женщиной в таком тоне!
– Она тебя обманывает, идиот! Она "Шафрановская шлюха" и аферистка! – закричал Николай Петрович, напрочь теряя надменное спокойствие.
– Я знаю, кто она! – ошарашил всех Пётр.
Повисла гробовая тишина. Даже Катя замерла, не веря своим ушам.
– Я знаю всё. И про Шафрана, и про Арисханова. Всё! И знаешь что? Мне плевать! Понял? Плевать! Она здесь, со мной. И она остается. А ты… ты убираешься восвояси. И если ты тронешь её или попытаешься нам навредить, я вывалю все твои грязные схемы по откатам на стол прокурору. И посмотрим, кто из нас позорит фамилию!
Николай Петрович побледнел.
– Ты плохо кончишь, Петенька, с такими заявлениями. – прошипел он.
– Возможно. Но и ты за мной подтянешься. А сейчас вали отсюда!
– Мудак! – огрызнулся отец и, не говоря больше ни слова, схватил своё пальто.
И вылетел, хлопнув дверью.
Петр гневно и тяжело задышал, его могучие плечи поднимались и опускались. Поднималось и опускалось точно так же все внутри Кати.
– Ты давно узнал? – шепотом спросила она.
– С того момента, как безопасники нашли мне фотографию с твоим домом и машиной Арисханова. Я начал копать. Чтобы понять, куда я вляпался. Что за люди тебя окружают. И знаешь, дорогая, я охуел!
– И про…Катю знаешь? – в её глазах стояли слёзы.
– И про Катю. И про баню. И про то, что Арисханов на тебя запал. Люди болтать-то любят…
Пётр подошёл к ней практически вплотную. И просто взял за руки. Его ладони были влажными, большими и тёплыми.
– Как ты могла?! Как?! Про такое не сказать? А если бы это все всплыло в суде? Невеста Петра Николаевича – фигурантка Шафрановского дела, да еще в такой роли! Да мне б детей в жизни не отдали! Ты думала башкой своей, нет?!
Катя виновато взглянула на него и не знала, что говорить.
– Да. Я сказал тебе, что ты мне не чужая. – продолжал Петр. – И это правда. Ты не виновата, что тебя затянуло в эту жопу. Но почему ты сразу мне все не рассказала? Зачем врала?
– Петь, это не потому, что я хотела тебя использовать…Я боялась, что меня раскроют. Что Юра найдет. Я не хотела лишних вопросов. Я хотела только потеряться. Начать заново…Ты не представляешь, какая это ноша! Самое страшное – хранить тайну. Вдруг, где выскочит.
Они оба снова замолчали и стояли друг напротив друга.
– Свет…Кать…папа прав в одном. Я долго был слабаком. Но не с тобой.
Он потянул её к себе, и Катя уткнулась лицом в его грудь. Рыдания, наконец, вырвались наружу. Она плакала от страха, унижения и облегчения одновременно. А Петр Николаевич молча гладил её по волосам.
– Только, Света или Катя. – он серьёзно взглянул на нее. – Больше никаких тайн между нами. Договорились?
Она кивнула, смахивая слёзы.
– Договорились.
И впервые за последние месяцы её улыбка была настоящей.
Но перелом все же случился. Он был неизбежен в сложившихся обстоятельствах. Петр Николаевич продолжал все так же заботиться о Кате, но в его заботе появились колкие ноты. Как-то вечером, когда Катя перебирала старые книги на полках в гостиной, он спросил:
–А… Арисханов твой. Он что, интеллигентный был? Книги, вот это всё?
Катя застыла с томиком Гюго в руках.
– Не совсем, – осторожно ответила она. – Но умный.
– Значит, не просто быдло с деньгами…– как будто бы безразлично констатировал Петр. Но Катя уловила подтекст: «чем он лучше меня?»
– Он был… сложный, – добавила она и тут же перевела тему. – Форель скоро будет готова. Я запекаю. С картошкой.
Еще через пару дней в новостях мелькнул сюжет о банкротстве одного из партнеров Арисханова. Телевизор Катя и Петр теперь смотрели редко и выборочно, но тут не свезло. Показали архивные кадры. Амиран Иванович в дорогом костюме на каком-то благотворительном ужине пожимал руку вице губернатору. Уверенный, харизматичный, властный. Он заполнил собой экран. Катя задышала чаще.
Пётр нервно щёлкнул пультом, и в комнате стало слышно лишь, как настырно гудел ветер в чуть приоткрытое окно откуда-то с севера.
– Хозяин жизни хренов, – выдохнул вдруг он, срывающимся, хриплым голосом. – Таким, наверное, и надо быть, чтобы женщины любили?
– Петь…
– Тихо! – он резко встал. – Я не дурак и вижу, как ты вздрогнула, когда его лицо показали! Твоего этого…Сложного....
– Нет! Я просто испугалась. Это страх.
Пётр наигранно прыснул от смеха.
– Да не боишься ты его. Ты по нему сохнешь! Ты, может, и сбежала бы, но он до сих пор в тебе как заноза сидит! И это полбеды. Ребёнок чей? Непонятно, да? Я хоть в бабских делах не соображаю. Но считать умею. Ты могла зачать и от одного, и от другого. Есть предположения?
Катю передернуло от последней фразы. Она обиженно обняла свой живот. И стараясь скрыть от Петра дрожащий от подкатывающих слез подбородок, процедила:
– Да пошел ты!
И вихрем вылетела из комнаты.
А он кричал ей в след:
– Я вот думаю, Кать! Когда он родится. На кого будет похож? Если на тебя, то слава Богу, как говорится. Ты красивая. А если…чужое прорежется? Чей-то взгляд? А я буду должен в глаза этому ребенку каждый день смотреть. И я хочу знать, в чьи глаза-то, Свет. Этого? Или…этого?" – он презрительно не назвал имён.
Она поднялась в свою комнату. Легла на холодную кровать. Положила руку на уже выпуклый живот. Ребёнок притих.
Слёзы потекли тёплыми струйками по щекам, ушам. И скатываясь ниже, по шее, уже остывали. Мочили без того прохладную наволочку. Кате вдруг показалось, что если Петр Николаевич так больно реагирует на ее беременность, то дальше будет только хуже. И не понимала, как себя вести. Да и понимать, честно говоря, было некогда. Тяжёлые шаги послышались рядом с ее дверью. Остановились. Он не решался зайти.
Катя вытерла углом одеяла слезы и отвернулась к стене.
Петр вошел.
И через пару секунд скрип чуть провалившегося матраса дал понять, что он сел на кровать.
– Я для тебя что? Удобная полка? Временная крыша? Простой, а не «сложный» Петя, который заводы не взрывает и в людей не стреляет, чтобы привлечь твое внимание, а просто с отцом пересрался вдрызг и готов принять чужого ребёнка?
– Ты не крыша. И не полка. Ты человек, которому я очень благодарна за помощь и за сделку. Но если тебе это все стало в тягость. Я могу уйти. – произнесла она, выравнивая голос, чтобы он не понял, что плакала.
– Мне не нужна твоя благодарность, Света. Я не благотворительная ярмарка, по каким твой Арисхан Амиранович шляется. Ты думаешь, мне легко? Каждый день жить с мыслью, что та женщина, которую я… – он не запнулся.
Отвернулся, тяжело дыша. Прошло пару минут напряженного молчания.
– Знаешь что, – сказал он, наконец. – Ты права. У нас сделка. Скоро суд. А потом…Родится…Петька-младший или Катька…Я выполню свои условия по алиментам. И все закончится.
Катя не отвечала. Она так и лежала, уткнувшись взглядом в стену. И не понимала что это – "всё"?
Петр встал. И тихо вышел из комнаты. Она слышала, как он спустился по лестнице. Как хлопнула дверь. Как завелась во дворе машина. Как открылись и закрылись ворота.
Он уехал.
И Катерина вздохнула с облегчением.
Пётр вернулся за полночь. Она услышала не звонок, а глухой удар о дверь, затем скрежет ключа, долгий и неуверенный. Он никак не мог попасть в замочную скважину. А это значило только одно. Он был пьян.
Петр грузно ввалился в прихожую, свалил вешалку. От него сильно пахло перегаром. И он еле стоял на ногах.
– Све-та! – громко прокричал он заплетающимся языком. – Кать! Иди сюда! Хозяина дома встречай!
Катя замерла от ужаса. Она уже знала этот тон – агрессивный, показной, за которым скрывалась обида. Она незаметно вышла в гостиную. Петр стоял посреди комнаты, расставив ноги, как моряк на палубе во время качки.
– А, вот ты где! Моя невеста. Мать моего… – он икнул. – будущего ребёнка.
– Петя, давай я помогу тебе дойти до спальни? – Катя протянула к нему руку.
– Не надо! – он отмахнулся от неё так резко, что она отшатнулась. – Не надо твоей помощи! Я тут сам всё… всё прекрасно понимаю.
Он покачнулся, прошёл к буфету, где стоял хрустальный сервиз, подаренный кем-то на годовщину свадьбы. Одним неловким махом распахнул дверцы шкафа, чуть не разбив стекло. Запахло деревом и фарфором.
Петр Николаевич ухватил ладонью первый попавщийся фужер.
– Красиво, да? И хрупко. – И он разжал пальцы. Бокал со звоном разбился о плитку.
Катя вздрогнула.
– Не бойся! – произнес Пётр, глядя на осколки. – Не тебя же бью…
Он взял следующий фужер. И снова бросил. Затем ещё один.
– Перестань бить посуду! – строго попросила Катя.
– А то что? – он обернулся к ней, и в его мутных глазах блеснул огонь. – Тебе вещички жалко? А меня не жалко? Меня, который живёт с тобой под одной крышей и каждый день видит, как ты…томишься! Расскажи, Катя. Раз уж я сегодня такой…Ко всему готовый… Расскажи, как он тебя любил. Ну? Как целовал? Где? Может, тоже вот так, в гостиной? Или у него был специальный будуар для своих шлюх?
– Ты прям как твой отец! Один в один! Ничуть не лучше! – прошипела она, защищаясь.
– Яблоко от яблони, Кать! Посмотрим, кого ты нам родишь! Я ведь теперь всё держу в этих руках, понимаешь? Всю твою жизнь! Твоё будущее и будущее этого ребёнка! Без меня ты – никто. А он… он даже не знает, жива ли ты! Так расскажи мне, за что он тебя любил? За красивые глаза? За то, что сосешь хорошо? Или за то, что в постели…
– Прекрати! – крик вырвался у Кати неожиданно даже для неё самой. – Ты хочешь правду? Хорошо! Да, он целовал так, что я с ума сходила от этих поцелуев! Да, он был опасен, и от этого было невыносимо страшно и безумно хорошо! И да, я скучаю! Но знаешь что? Его больше нет в моей жизни. И никогда не будет. А ты есть! Бьешь тут посуду и ревнуешь как мальчишка! К пустому месту. И мне тебя просто жаль!
– Просто жаль… – повторил он тупо, присаживаясь на пол среди осколков. – Тебе меня жаль. Это самое худшее, что ты могла сказать.
– Это правда, – сквозь слёзы прошептала Катя. – А еще мне жаль, что я не могу дать тебе того, что ты хочешь. Не могу заставить себя чувствовать то, чего нет. Но я здесь. С тобой. И готова помогать в суде и честно выполнять свою часть сделки. Несмотря на все твои выходки!
Она эмоционально пнула ногами ковёр.
Петр сидел на полу, огромный и беспомощный, среди блестящих осколков. А потом медленно поднял на неё глаза.
– А если он найдёт тебя? Если придёт сюда? Ты уйдёшь с ним?
Катя на мгновение застыла от этого страшного и честного вопроса.
– Нет.– замотала она головой. – Не уйду.
Пётр долго смотрел на Катю, наверняка, пытаясь разглядеть сквозь алкогольный туман, врет ли она. А Катя осторожно, стараясь не наступить на осколки, подошла к нему. Опустилась на пол, не касаясь его телом. И просто присела рядом с ним в холодном блеске разбитого хрусталя.
Глава 20. Ложь.
В один из поздних мартовских дней, когда, несмотря на календарную весну, ветер гнал по асфальту острые, колючие зёрна талого снега, состоялся суд по делу Петра.
Катя не спала с самого утра. В тысячный раз проговаривая про себя ответы на возможные вопросы. Ближе к полудню она уложила назад короткие русые волосы, потому как уже давно не носила парик. Надела серый бархатный костюм, а сверху пальто – дорогое, но строгое. И туфли на низком каблуке.
Катерина выглядела как идеальная партнёрша солидного бизнесмена: скромно, элегантно, не кричаще. Лицо её казалось излишне бледным, но спокойным. Она внимательно разглядывала себя в зеркало. А потом добавила румян.
– Поехали! – нервно позвал ее Петр, одергивая вниз пиджак.
Он ходил по дому прямо в ботинках, которые начистил до блеска с вечера. И заметно нервничал.
Поправляя за туалетным столиком в прихожей помаду, Катя заметила, что его взгляд упал на бутылку коньяка в серванте. Он зацепился за нее, словно гипнотизируя. И с силой воли отвернулся к окну.
– Петя, поехали. Я готова. – сказала Катя, чтобы точно переключить его с мысли.
В зале суда навязчиво пахло старым деревом, женскими духами и влажностью из приоткрытого окна. Катя сидела рядом с Петром, прямо, как учил адвокат. Её руки лежали на сумочке, а ноги стояли ровно по одной линии.
Супруга Петра, Арина, изящная, но злая женщина лет тридцати пяти, сидела на скамье напротив. И сверлила соперницу взглядом, полным классового презрения. Катя выдерживала это испытание с достоинством.
Судья выглядела так, будто черная мантия давила на нее всем своим весом. Уголки её губ даже при разговоре были обращены вниз. Она задавала вопросы слишком сухо и по делу, но с женским любопытством поглядывая на Катин беременный живот.
Катя отвечала судье уверенно и беспристрастно, переводя взгляд с неё на Петра Николаевича. И обратно.
Она говорила о том, что Пётр – надёжный, заботливый человек, что они ждут ребёнка, и это абсолютно точно изменило их обоих. Катерина ни разу не запнулась, когда речь шла о её прошлой одинокой жизни в Воркуте.
Адвокат жены старался ковырнуть. Он задавал вопросы о разнице в социальном статусе и бросающейся в глаза скоропалительности отношений. Катя была готова к такому. Она лишь чуть наклонила голову и ответила с лёгкой, грустной улыбкой:
– Любовь и ребёнок, Ваша Честь, не смотрят на социальные паспорта. Малыш уже любит его голос. Он затихает, когда Пётр говорит.
Это была чистейшей воды импровизация, но она сработала. Судья смягчила взгляд. Решение было оглашено через час. Петру Николаевичу, учитывая его шаги по «стабилизации образа жизни», разрешили регулярные встречи с детьми.
Он вылетел из здания суда, крепко сжимая папку с решением. И его мощная фигура выглядела пушинкой. Он обнял Катю за плечи, прижал к себе, и она почувствовала его сбившееся дыхание.
– Спасибо! – прошептал он ей в волосы, прямо на улице, не обращая внимания на прохожих. – Я… я не знаю, как бы я без тебя.
– Ты многое сделал для меня. И я рада помочь тебе, Петя. Правда. – она отстранилась и посмотрела своему партнёру в глаза.
– Это надо отметить! – воодушевился Петр и добавил. – Без глупостей. Я не вытворю ничего такого, обещаю.
Вечером они пошли в ресторан. Петр выбрал тихое уютное местечко с пианистом и живой музыкой, напоминающее «Маяк».
Катя чувствовала себя странно. С одной стороны, всё выглядело и преподносилось как праздник, а с другой – она понимала, что что-то должно измениться. Ведь её часть сделки была выполнена.
Пётр заказал вино, но не пил, лишь смачивал губы. Он был возбуждён, много говорил о детях. Фантазировал о долгожданной встрече. Катя отхлебывала облепиховый чай с мёдом и наблюдала за тем, как его глаза горели жизнью. Наконец, Петр замолчал, уставившись на пламя свечи в стеклянном подсвечнике.
– Ты знаешь, у меня внутри… – он похлопал себя по грудной клетке. – Всё полыхает, когда я на тебя смотрю.
– Петь…
– И это не только от эмоций, Свет. Это еще и от ревности. Снова…
– Я не даю тебе повода… – уверенно перебила она.
– Ты образец порядочности, согласен. Но и я не слепой. Я вижу, как ты до сих пор вздрагиваешь, когда где-нибудь что-нибудь мелькнет про этого пидораса…– он сделал глоток вина, будто пытаясь протолкнуть ком в горле.
Катя молчала. Она не знала, что сказать.
– Я узнал кое-что про твоего Арисханова. Откуда он вылез…
Катя застыла, глядя на него.
– Ты его, наверное, романтизировала. Этакий бандит с большой дороги. Все дела. Он начинал с жульничества, Света. Самый примитивный развод лохов. Подбирал у станции пьяных мужиков, только что получивших зарплату, и обыгрывал их всухую. Отбирал последнее. Ты думаешь, он – Робин Гуд?! Он шулер. Просто крыса, которая вылезла из канализационного люка и приучилась ходить на задних лапках в дорогом костюме. И ты… Ты мне говоришь о какой-то его сложности? Какой там…
Петр махнул рукой и продолжил монолог:
– Он – элементарен. Он состоит только из жадности, жестокости и инстинкта выживания. И не достоин даже… думать о тебе!
Петр говорил так эмоционально, что его шёпот был слышен даже поверх музыки. А потом внезапно встал, обошёл стол и, не дав опомниться, взял её лицо в свои большие широкие ладони. И поцеловал.
Катя не сопротивлялась. Она чувствовала в этом поцелуе всю его ярость к Амирану. И ей хотелось погасить её, утрамбовать, обезвредить. Её руки мягко легли на его мощные плечи, чуть нажимая на них.
Когда он отпустил её, они оба дышали неровно.
– Вот. Я всё сказал, – перевёл дыхание Петр.
Катя медленно провела языком по губам, всё ещё чувствуя вкус лёгкого красного вина.
– Хорошо, Петь… – улыбнулась она.
И они доедали ужин молча.
По дороге домой, в тёмном салоне такси, он снова взял её руку.
– Завтра я забираю девочек из школы. На два часа. Хочешь…поехать со мной? Познакомиться? Они знают. что ты есть.
Для Кати это был самый важный вопрос за весь день. Даже важнее, чем вопросы судьи. Она посмотрела на свой живот с неясным прошлым, и на своего возбуждённого от навалившихся событий партнёра по сделке, плавно перетекающей во что-то большее, и ответила:
– Да. Поедем. Вместе.
Следующим утром Катя полчаса крутилась перед зеркалом, выбирая между строгой блузкой и чем-то более мягким, материнским. Она остановилась на простом свитере пастельного цвета и джинсах, кое-как скрывающими живот.
Петр нервничал ещё сильнее. Он ходил из комнаты в комнату, ровно так же как и вчера, поправляя уже идеально завязанный галстук и проверяя часы.
Когда Катя показалась в пролёте второго этажа, он поднял голову и с тревогой спросил:
– Как я выгляжу? Не слишком… официально?
– Ты выглядишь как папа, который очень соскучился. – мягко сказала Катя и улыбнулась.
Усевшись в машину, Катя смотрела в окно на проталины и думала о том, как встретят её эти дети: Маша, девяти лет, и семилетняя Виолетта. Они были для Петра всем. А Катя для них – никем. Или хуже того – той, из-за которой папа ушёл от мамы.
Петр Николаевич припарковался у ворот школы и заглушил мотор.
– Учительница должна вывести девочек через десять минут, – сказал он с напряжением.
И они ждали.
Катя видела, как он задерживал дыхание, когда из ворот школы выходила очередная группа детей.
– Петь, не дрейфь! Я с тобой, – она заботливо поправила ему воротник.
И тут появились они. Маша – высокая для своих лет девочка, с двумя косичками, очень серьёзная и с каким-то особым, гордым поставом головы. Она крепко держала за руку Виолетту, круглолицую девчушку с большими любопытными глазами, которая неуклюже тащила за собой портфель.
С ними шла молодая женщина в чёрном шерстяном пальто и красном шёлковом платке. Она улыбнулась Петру знакомой, профессиональной улыбкой.
Тот выскочил из машины. Катя видела, как его спина на мгновение напряглась. Но затем он широко, по-медвежьи, раскрыл объятия.
– Пап! – радостно крикнула младшая и бросилась к нему, забыв про рюкзак.
Маша подошла сдержаннее, позволила себя обнять. И тут же взглянула цепкими глазами в сторону машины, где сидела Катя. Петр кивнул и повёл девочек к внедорожнику. Открыл перед ними двери на заднее сиденье.
– Маш, Витусь… это Светлана. Я вам говорил…
Катя повернулась к девочкам и улыбнулась:
– Здравствуйте, Маша. Привет, Вита. Очень приятно с вами познакомиться.
Виолетта, уткнувшись в рюкзак, украдкой разглядывала незнакомку одним глазом. Маша кивнула еле заметно и произнесла чётко, без всяких эмоций:
– Здравствуйте.
Петр, стараясь сохранить лёгкость, предложил:
– Поехали в парк? В нашу любимую кофейню у озера? Там и лёд уже, наверное, сошёл.
– Хорошо, пап, поехали, – ответила Маша.
И Катя почувствовала, что от девочки исходит волна молчаливого неодобрения.
В кофейне, пока Петр и Вита с азартом выбирали, с каким десертом из витрины они сегодня будут пить какао, Катя и Маша стояли чуть поодаль за их спинами.
– Вы ждёте ребёнка? – неожиданно и дерзко спросила Маша, глядя прямо на живот Кати.
– Да, – честно ответила Катя, не отводя глаз. – Скоро у меня будет малыш.
– От моего папы? – вопрос прозвучал ещё более прямолинейно. В голосе Маши почти не чувствовалось детской наивности.
Катя почувствовала, что врать этому пронзительному взгляду было нельзя.
– Нет, Машенька. Этот малыш не от твоего папы, – шёпотом произнесла Катя. – Но твой папа сейчас помогает нам с ним, он очень хороший и заботливый человек.
Маша смотрела то на неё, то на витрину со сладостями, переваривая информацию. Её лицо не изменилось, но что-то в нём смягчилось. Возможно, девочка испытала облегчение от того, что у папы не будет нового родного ребёнка так скоро.
– Мама говорит, что вы обманщица. – продолжила допрос Маша уже с любопытством.
– Я не обманываю твоего папу. – спокойно ответила Катя. – Я помогаю ему бороться за вас. Мама говорит так не из злости. Она, наверное, тоже очень переживает.
– Какое пирожное вы будете? – неожиданно перевела тему Маша. – Моё любимое медовое с малиной!
– И моё. – улыбнулась Катя.
– Тогда возьмём два. Пап! Купи нам со Светой два медовых! – попросила отца Маша.
Когда они выпили по какао и вышли на прохладный, но солнечный мартовский воздух, девочка, поправляя пушистый шарф, сказала:
– Папа давно так не смеялся. Он всё время был грустный.
– Он очень по вам скучал. – кивнула Катя.
Оставшиеся полчаса встречи прошли уже легче. Петр отвёз дочерей домой и, прощаясь у крыльца, прижал к себе обоих детей. Виолетта подбежала к той стороне машины, где сидела Катя. Катя опустила стекло.
– Вы очень красивая! Как кукла Барби! – вдруг сказала девочка и уставилась на Катерину огромными зелёными глазами.
– Спасибо! – расплылась в улыбке Катя.
– Вита, пошли! Наша мама красивее! – одернула её Маша. Но, уже заходя в подъезд, обернулась и коротко махнула Кате рукой.
Петр удовлетворённо плюхнулся в машину и с мечтательной улыбкой произнёс:
– Ты видела? Как выросла Вита?
Катя кивнула, хотя и видела девочку в первый раз.
– А Машка? Да она уже почти взрослая! И она… она с тобой говорила?.. – продолжал Петр.
– Да.
– И…? – в его голосе зазвучала тревога.
– Всё хорошо, Петя. Не переживай.
Он выдохнул так, будто всё это время тащил за собой пудовые мешки по чьему-то указу. И, наконец, ему разрешили бросить их на землю.
– Петь, я сказала Маше правду. Ну, по поводу… него… – Катя указала глазами на живот.
– Какую правду? – Петр Николаевич заёрзал на водительском сиденье.
– Что малыш… Ну, не ты отец.
Это признание вызвало недоумение.
– Почему? Зачем?
– Маша почувствовала подвох. Она очень проницательная девочка. И спросила напрямую… Лучше говорить, как есть. На суде мы тоже не сказали в открытую, что ребёнок твой. Это не уточнялось в материалах дела… Да никто и не спрашивал. А если они решат провести экспертизу?.. Ну, твоя жена?..
– Ты всегда такая… прагматичная. Холодная.
– Я не холодная, Петя. Я просто устала врать.
– Все ещё долго будут наблюдать за нами. Анализировать, не играем ли мы дешевый спектакль. – вздохнул Петр. – Маша не очень близка с матерью. Не думаю, что она расскажет. Ты всё сделала правильно. Я очень рад, что ты пошла с нами. Это уже не сделка…Это как будто по-настоящему.
Катя тоже чувствовала, что это уже не сделка. Всё само собой катилось дальше. И, возможно, слишком быстро и далеко. Но как будто бы другой дороги и не было.
Вечером они сидели на кухне, пили чай, и Петр в сотый раз пересказывал каждую секунду встречи с детьми. Катя слушала, улыбалась, и её собственный ребёнок тихо шевелился внутри, будто реагируя на тёплую, спокойную атмосферу этого дома.
– Вот оно. – мелькнуло у неё в голове. – Вот та самая нормальная жизнь, которой ей так хотелось… Не лезвие ножа, с которого боишься соскочить в бездну. Не пожары и взрывы. Не страх, что тебя закатают в бетон. А детский смех в парке и горячий чай вечером. Такой простой и понятный путь. А что было бы с ним? С Амираном? Если бы он не узнал о предательстве? Или если бы не было никакого предательства? Мог бы он вот так сидеть и разговаривать с ней на кухне?
Через час Катя поднялась в свою комнату. Она приняла душ, надела мягкую ночную сорочку и легла в постель. Ребёнок пинался. Полная луна заливала комнату белым, как вуаль, светом. Катя лежала, устроив руку на животе, и слушала тишину. И вдруг возник даже не скрип ступеней, а скорее чувство присутствия человека. Дверь в её комнату была приоткрыта – они никогда не закрывались на ключ, это было одно из негласных правил их странного сожительства.