Вельяминовы. Начало пути. Том второй

ВЕЛЬЯМИНОВЫ

НАЧАЛО ПУТИ

ТОМ ВТОРОЙ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Пролог

Дубровник, февраль 1584

Легкие волны заливали ступени террасы. Выбитая из руки шпага со звоном полетела вниз.

—Браво, браво, — герцог Орсини слабо похлопал в ладоши, — синьор Бернардо, ловите клинок, не то он утонет.

—Вы, наверное, хотите воды, — обратился он ко второму, — дрались вы не на шутку, — засунув шпагу в ножны, мужчина улыбнулся.

—В общем, ваша светлость, я не устал.

—Для ваших лет вы удивительно хорошо выглядите. Я подумал бы, что передо мной юноша, — доброжелательно сказал Орсини.

—Седые виски не дают мне забыть о возрасте, — его собеседник прислонился к балюстраде, украшенной мраморными вазами.

—Итальянский язык у вас неплох, — Орсини потянулся за бумагами, — говорите вы с акцентом, но для поляка вполне достойно. Опять же, вы католик.

Мужчина набожно перекрестился.

—Да хранит святая дева Мария мою страну от протестантской заразы, ваша светлость.

Подставив лицо солнечным лучам, он добавил:

—Не верится, что на дворе февраль. Под Краковом в это время лежит глубокий снег.

—Здесь прекрасная погода,— согласился Орсини.

—Как вы себя чувствуете на море? Мой сын любит ходить под парусом, я купил ему бот.

Поляк развел руками.

—На капитана я не тяну, однако умею вязать узлы и плавать.

Они прогуливались по берегу моря в Грейт-Ярмуте. Взглянув на серую гладь воды, мужчина вздохнул.

—Запомни, — сердито велел собеседник, — прежде всего тебе нужен итальянский язык.

—Ты на нем со мной разговариваешь, — ехидно ответил мужчина, — или ты хочешь, чтобы я цитировал синьора Петрарку? Я нанимаюсь не в учителя.

—Завтра пойдем под парусом, — мстительно пообещал Джон, — проверю, каков ты на палубе.

—Рекомендации у вас отменные,— продолжил Орсини, — вы познакомились с королем Генрихом еще на родине?

—Я имел честь находиться при дворе его величества, — ответил мужчина, — я я не смею назвать себя его другом, но король относился ко мне благосклонно. В Париже он удостоил меня личной аудиенции.

—Отлично, — герцог спохватился, — вы садитесь.

—Благодарю, ваша светлость, — поклонился поляк.

—Что касается моего сына, — Орсини помолчал, — у меня нет ничего, кроме Джованни. У вас есть дети?

—Были, — кивнул мужчина, — моя жена умерла родами, и мальчики тоже не выжили.

—Очень сожалею, — Орсини перекрестился, — я не перенесу несчастья с Джованни. Он наследник моих владений. Его несколько раз пытались похитить, поэтому я и уехал из Италии.

—Похитителей нашли? – мужчина нахмурился.

—Одного. Его чуть было не отправили на плаху, однако он ускользнул, — Орсини выругался.

—У меня много врагов, а я, как видите, — он повел рукой, — не могу ходить. Большую часть времени я провожу в проклятом кресле. Поймите, — полное лицо герцога сморщилось, — у моего сына есть все. Лучшие учителя языков и фехтования. Я ничего не жалею для Джованни.

—У него нет матери, — грустно сказал его собеседник. —Я потерял мать в четырнадцать лет, ваша светлость, а ваш сын, наверное, совсем ребенком.

—Ему было два, — Орсини закашлялся, — я могу жениться, — губы герцога дернулись,— но, будем откровенны, синьор, хорошая женщина за меня не пойдет – зачем ей отвратительный калека, а плохая не нужна Джованни.

—Я уделяю мальчику много времени, но у меня есть дела. Имениями нужно управлять, надо представлять интересы Его Святейшества в Дубровнике. Моему сыну нужен не просто телохранитель, ему нужен друг.

—Что любит Джованни? – мужчина взглянул на герцога. —Верховую езду, шахматы, оружие?

—Все это и больше, — кивнул Орсини, — осенью ему исполнилось восемь, а он свободно говорит на четырех языках – итальянский, французский, испанский, немецкий. Если вы будете рядом, то поучите его польскому языку. Я считаю, что за вашей страной большое будущее. Через вас лежит путь на Москву.

—Я почти десять лет воевал с русскими, — мужчина усмехнулся, — поучу с удовольствием, ваша светлость.

—Он прекрасный мальчик,— сказал Орсини. —Я это говорю не потому, что я его отец и пристрастен, но любой бы гордился таким сыном. Я хочу, чтобы его телохранителем стал не грубый мужлан, умеющий только махать шпагой, а человек образованный. Человек, с которым Джованни было бы о чем поговорить.

—Ваша светлость, — наклонился к его уху слуга, — время перевязки.

—Пять раз в день, — тяжело поднявшись, герцог оперся на трость. —По дороге я представлю вас Джованни и вы можете начать знакомство.

Поляк почтительно шел сзади. Когда герцог встал, зловоние, окутывающее его, стало особенно сильным. Достав кружевной носовой платок, мужчина вдохнул аромат мускуса.

В просторной, залитой утренним солнцем комнате вдоль стен поднимались полки с книгами. Ребенок, углубившись в растрепанный томик, устроился у заваленного тетрадями стола.

— Что ты читаешь, Джованни? – нежно спросил отец.

— «Алгоритм» синьора Сакробоско, — обернулся мальчик, — по математике мы перешли к извлечению квадратного корня, батюшка.

—Молодец, — похвалил его Орсини. Темноволосый мальчик с приятным, но не запоминающимся лицом, поднявшись, ласково поцеловал отцовскую руку.

—Вам пора на перевязку, батюшка, — сказал мальчик,— не опаздывайте, пожалуйста.

—Я туда и шел,— ответил герцог, — но сначала я хотел представить твоего нового телохранителя.

Мальчик поклонился красивому, изысканно одетому мужчине с короткой золотистой бородкой.

—Меня зовут Джованни Орсини, рад познакомиться.

—Синьор Маттео, — герцог похлопал мужчину по плечу.

—Он знает четыре языка, ходит под парусом, и прекрасно владеет шпагой и пистолетом. Я пошел страдать, милый, — герцог закрыл дверь.

—Вы умеете извлекать квадратный корень, синьор Маттео? – озабоченно спросил ребенок.

—Нет, — широко улыбнулся мужчина, — но с удовольствием научусь.

Часть первая

Лима, весна 1584

Он ждал мужчину, но из-за бархатной занавески раздался женский голос.

—Простите, святой отец, ибо я согрешила.

Священник вздрогнул. Зашуршали юбки, запахло чем-то приятным вроде апельсина. Женщина начала говорить.

Священник сомкнул длинные красивые пальцы. Правила не менялись. В любом городе это был кафедральный собор, первый вторник месяца после утренней мессы. Им сообщали заранее – священник не знал, как. Он, в общем, и не хотел знать.

Город ему понравился. По сравнению с Мехико, здесь было спокойней, с ближнего океана дул легкий ветерок. Колониальная администрация оказалась менее заносчивой, чем те, с кем он имел дело на севере.

—Провинция, — хмыкнул священник.

—Семнадцать Ave Maria и пятнадцать Miserere, — сказал он женщине. Это означало семнадцатого числа, в три часа дня.

—Хорошо, святой отец, — ответила она тихо.

—И пусть придет муж, — сердитым шепотом велел священник, — работает, он а не вы.

—Он болеет, — в ее голосе ему послышалось что-то похожее на смущение или стыд.

Женщина ушла, но в кабинке еще витал аромат флердоранжа. Джованни ди Амальфи не знал, как она выглядит. Так тоже было безопасней. Бархатная занавеска заколыхалась, он приготовился слушать следующего прихожанина.

На ступенях гулкого собора донья Эстелла подняла тростниковый зонтик, расписанный ярким индейским узором. Одноногий старик, дремавший в тени колонны, встрепенулся, услышав звон монеты.

—Да благословит вас Господь, прекрасная сеньора.

—Заходите, дон Родриго, — ворчливо сказала женщина, — ваше снадобье готово.

Мартовское солнце грело лицо и донья Эстелла улыбнулась.

—А деньги, прекрасная сеньора? – вздохнул старик.

—Его величество выдает мне пенсию за ногу, потерянную в сражениях дона Франсиско Писарро, да благословит Господь его святую душу, — старик перекрестился, — однако ваш муж бесплатно никого не лечит. Я два десятка лет кашляю, покашляю еще, — он сплюнул в густую пыль городской площади.

—Зайдите ко мне, — тихо сказала Эстелла.

—Сеньора не только прекрасна, но и добра, — отозввался старик, — как донья Ангелина, упокой ее Господь.

—Вы ее знали? – заинтересовалась Эстелла.

—Знал ли я любимую женщину дона Франсиско Писарро? – морщинистое лицо старика смягчилось.

—Я воевал при Лос Салинасе, где и оставил ногу. Я тогда был мальчишкой восемнадцати лет, донья Эстелла. Донья Ангелина выходила меня, она знала индейские травы.

Старик посмотрел вдаль, будто и вправду видел своего командира с протянутой к небу шпагой, под сенью испанского флага.

—Здесь он и стоял, на площади? – спросила Эстелла.

—Стоял, и я рядом с ним, — старик вздохнул, — здесь мы основали город, донья Эстелла, почти пятьдесят лет назад. Мне скоро восьмой десяток пойдет, зажился я…

—Не смейте, дон Родриго! – женщина поджала губы.

—Приходите за снадобьем. У меня есть хорошее вино и ваше любимое печенье. Расскажете мне про донью Ангелину, — старик загадочно улыбнулся.

—Когда заговорщики, да гореть им в аду вечно, убивали дона Писарро, он начертил на камнях пола крест своей кровью. Он вскричал: «Где мой верный Родриго, пусть принесет мне меч!».

Уронив голову на грудь, старик замолчал. Эстелла перекрестила его. Раскланиваясь со знакомыми, женщина пошла по узкой улице, лавируя среди груженых мулов. В Лиме был базарный день.

На патио царила прохлада, птицы прогуливались по кромке чаши со свежей водой. Жена вице-губернатора усадила Эстеллу в плетеное кресло индейской работы.

—Да хранит вас пресвятая дева Мария, донья Эстелла. Помогает ваше снадобье, — женщина покраснела, — в жар меня не бросает, как раньше.

Эстелла развязала атласный мешочек, висящий у нее на руке.

—Я принесла обещанную мазь для вашей дочки.

—Позови донью Каталину, — велела женщина индейской служанке, поставившей на мозаичный стол вербеновый лимонад и бисквиты.

Полная девушка присела.

—Спасибо, донья Эстелла.

На лбу и подбородке подростка краснели крупные прыщи. Эстелла велела:

—Смазывай два раза в день и чаще бывай на солнце.

—Она и так очень смуглая, — озабоченно сказала мать, когда Каталина ушла, — выдать бы ее замуж. Тогда и с кровями наладилось бы, но ей только шестнадцать лет.

—Хотите, мой муж ее посмотрит, – Эстелла отпила лимонада, — разумеется, при вас, — женщина задумалась.

—Лучше дона Диего врача не найдешь, хоть все колонии обыщи, но Каталина будет стесняться. Я поговорю с мужем, когда он вернется. Он сейчас на новых серебряных рудниках.

—Богатые промыслы? – невзначай поинтересовалась Эстелла.

—Очень, — ответила женщина, — он налаживает перевозку серебра в Кальяо, организует охрану. Надо мне пригласить вас на обед, когда он приедет, интересно будет послушать!.

—Я буду вам благодарна, — искренне ответила Эстелла. Она поднялась, чтобы уходить. Жена вице-губернатора ласково взяла ее за руку.

—Моя дорогая, я хочу, чтобы вы знали, что я вас всем ставлю в пример. Я говорю: «Посмотрите на донью Эстеллу, она настоящая христианка, истинная дочь святой церкви».

—Вы знаете, милая, что есть женщины, унижающие индианок, обижающие их бедных детей. Однако вы возитесь с Хосе, словно он действительно ваш сын, — женщина осеклась.

—Простите, я не подумала…

—Все в порядке, — отозвалась Эстелла, — а дети действительно просто дети.

Она ушла, покачивая стройной спиной. Глядя ей вслед, женщина хмыкнула:

—Хорошо, что у моего ублюдки выходят девочками. Я бы не пережила, предпочти он родному сыну незаконного ребенка. Хотя Эстелла не может рожать, ей легче.

Хосе играл на дворе с котятами. Подбежав к Эстелле, малыш потерся головой о ее руку.

—Я тебе бисквитов принесла, — сказала та, — только сначала поедим. Мама на рынке?

—Ага, — кивнул Хосе, — она пошла покупать поросенка на обед папе.

—Поросенка, — иронически улыбнулась Эстелла. Обедала она у себя в комнате, одна. Потом Хосе постучался к ней:

—Пора заниматься!

Эстелла слушала, как он читает Псалмы. Дверь приоткрылась. Муж стоял на пороге.

—Мы спать идем, — сказал он, — Мануэла устала. Уложишь его? – он кивнул на сына. Лицо индианки было спокойным. Живот женщины заметно выдавался вперед. Эстер бесстрастно отозвалась:

—Да, конечно.

Из-за тонкой стены доносился мерный скрип кровати. Эстелла ласково сказала Хосе:

—Напиши еще одну строчку, помолимся и пора в постель.

Уютно устроившись у нее на коленях, мальчик прижался теплой щекой к ее руке. Хосе заснул. В доме, наконец, стало тихо.

Заперев дверь комнаты на засов, Эстелла встала на колени. Поддев полловицу ножом, женщина достала зашифрованные заметки. Завтра ее ждали в Кальяо с донесением.

В окне чисто выбеленной кельи играл яркий закат. Медный диск освещал дорогу серого камня, ведущую в Кальяо. Колокола били к вечерне. Священник перекрестился на распятие темного дерева. Как всегда, он молился за ее душу.

—Я не могу, — сказал он Джону в таверне при бойне. В трущобах за Тибром было безопасно.

—Он тебя ищет, — ответил Джон, — он спрашивал в курии. Ты не иголка в стоге сена, Джованни, ты уважаемый римский гражданин, тебя все знают, — Джон помедлил.

—Это единственный выход. Отсюда ты пойдешь к твоему знакомцу из коллегии кардиналов и скажешь, что хочешь постричься. Внезапное озарение, тебе во сне явился святой Франциск Ассизский. Не мне тебя учить. Отправляйся в монастырь, куда-нибудь в горы, подальше.

— Но что потом? – Джованни хмуро отпил вина.

—Ради спокойствия я распущу слухи, что тебя казнили, — ответил Джон, — а через год все уляжется. Приезжай в Лондон, венчайся с твоей дамой сердца, и живите тихо в деревне.

—Я пока не могу с ней повенчаться, — еще более хмуро ответил Джованни, — это Мария, жена Куэрво.

—И тебя угораздило, — хмыкнул Джон.

—Вы не мальчики, разберетесь без кровопролития. Но ей тоже сообщат о казни. Если кто-то проговорится, что ты жив, тебя ничто не спасет. И я не спасу.

Через два дня он стал послушником. Ледяным горным утром, спустившись из аббатства в деревню, он нашел в тайнике, устроенном Джоном, записку. Прочитав скупые строки, тщательно разорвав бумагу, Джованни пустил клочки по ветру. Он просил Бога, чтобы его сердце остановилось среди скованных холодом камней. Остановившись, он прошептал:

—Господи, и дитя тоже. Это могла быть моя дочь, моя девочка, — на следующий день, оставив в тайнике короткий ответ, он принял годовой обед молчания.

—Девочка, — его губы опять зашевелились.

Джованни всегда молился за нее. Она умерла некрещеной, он не знал, его ли было дитя, но все равно молился, не умея поступить иначе.

Джованни сел за стол. За несколько дней в трибунал святой инквизиции уже принесли пачку написаннных безграмотными почерками доносов. Перед очередным заседанием надо было во всем разобраться.

Вымыв руки в серебряном тазу, Давид ласково посмотрел на зардевшуюся девушку.

—Вот и все, донья Каталина. Вы совершенно здоровы.

Она смутилась.

—Спасибо большое, дон Диего, вы такой замечательный врач!

—Иди, милая, — велела жена вице-губернатора, — переодевайся к обеду.

Присев у двери, бросив взгляд на Давида, девушка вышла.

—Донья Исабель, — заметил Давид, — ваша дочь еще подросток. Все пройдет, когда она обвенчается. Я видел много таких пациенток, — он собрал инструменты, — когда они ложатся в брачную постель, их и не узнать. Она быстро забеременеет, — донья Исабель повертела кружевной платок.

—Ах, дон Диего, — вздохнула женщина, — она единственная дочь. Сыновья выросли и служат короне, а Каталина родилась, когда мне было под сорок. Мы и не ждали ее. Ей только шестнадцать лет.

Давид пожал плечами.

—Если тянуть, — он поискал слово, — то неприятности усугубятся. Женщина должна носить, рожать и кормить, только так она будет здоровой.

—Но за кого здесь выходить замуж? – посетовала его собеседница.

—Все порядочные мужчины приезжают в колонии с женами, как вы. Не отдавать же девочку за солдата. Пойдемте, а то донья Эстелла соскучилась. Мой муж кого угодно заговорит.

Давид коротко поклонился, пропуская женщину вперед.

Осень только началась, но в зале разожгли камин.

—Вы не представляете, донья Эстелла, как холодно в горах, — вице-губернатор разлил вино, — пейте, бочки вчера привезли из Кальяо. Их доставили корабли, пришедшие за серебром.

—Отличное вино, — Эстер попробовала терпкую жидкость. Вино оставляло на языке привкус дуба и дыма. Женщина вспомнила прозрачное небо над мягкими холмами. Золотые листья падали с деревьев, в осенней лазури слышался птичий крик.

—Вы улыбаетесь, — рассмеялся вице—губернатор.

—Пахнет Старым Светом, дон Фернандо, — женщина выпила еще. —Вы говорили, что на рудниках зябко?

—Ужасно, — вице-губернатор поежился, — но с Божьей помощью, донья Эстелла, месторождение даст значительно больше руды. Мы пока только начали разработку.

—Выплавлять металл вы будете на месте? – поинтересовалась женщина. —Или повезете в Лиму?

Дон Фернандо, такой же низенький и сухощавый, как его жена, пожал плечами.

—Зачем? На рудниках стоит мастерская. Слитки отправятся прямо в Кальяо на мулах. Пока раз в неделю, по пятницам, а там посмотрим, — Эстер потянулась за печеньем.

—Не опасно ли перевозить серебро только с проводниками, без охраны?

—С каждым караваном я отправляю пять десятков вооруженных солдат — гордо заметил вице-губернатор, — никто не посмеет приблизиться к испанскому серебру, донья Эстелла. Пока я здесь, оно останется в целости и сохранности.

—Вы истинный слуга его величества, — горячо сказала Эстелла, — такими людьми, как вы, надо гордиться, — вице-губернатор зарделся:

—Нас ждут в столовой. Рыба свежая, донья Эстелла, утром она плавала в океане.

—Вы нас балуете, — лукаво сказала женщина.

Часы собора пробили полночь. Донья Исабель отложила письмо старшему сыну. Он служил в колониальной администрации в Панаме. Дверь осторожно заскрипела. Муж вошел со свечой.

—Дон Диего посоветовал обвенчать Каталину, — женщина удобней устроилась в постели.

—Он считает, что не стоит тянуть, а то все будет ухудшаться. Я думала написать Мигуэлю. Может быть, он найдет кого-то подходящего в Панаме?

—Больно далеко, — пробормотал муж, — пусть лучше она останется под нашим крылом.

—Здесь ей не за кого выходить замуж, — сухо ответила жена. Помолчав, женщина добавила:

—На рудниках или еще где-нибудь делай что хочешь, плоди ублюдков, а здесь столица и твой семейный очаг. Здесь твоя дочь растет. Чтобы ты больше не знался с индейской тварью, с которой ты сейчас слез. Я ее выгоню из служанок, увози ее в горы, и живи с ней. Но под моей крышей чтобы этого больше не было, — муж, не говоря ни слова, задул свечу.

Они медленно шли по узкой улице. Эстер подняла голову. Крест Центавра висел в зените. В свете полной луны лицо Давида казалось мертвенно-бледным. Эстер вспомнила предания, что ей пересказывала приемная мать.

—Словно он дибук, призрак, — женщина поежилась.

—Дай мне разводное письмо, и я уеду, — едва слышно сказала Эстер, — я просила о нем еще четыре года назад, когда…

Она вернулась из Кальяо раньше, чем рассчитывала. Дома было тихо и темно. Застыв на пороге, прислушиваясь, Эстер осторожно прошла к спальне. Распахнув дверь, Эстер отвела глаза. Давид сухо сказал:

—Выйди.

Она ждала, прислонившись к беленой стене. Муж, наконец, появился на пороге.

—Хоть бы оделся, — устало подумала Эстер.

—Ты не рожаешь! – яростным шепотом сказал Давид.

—У тебя за три года случилось пять выкидышей. Я не хочу жить с больной. Я хочу жить с нормальной женщиной, которая принесет мне сыновей. Я хочу детей, как любой мужчина!

—От того, что ты сейчас делал, дети на свет не появляются, — не удержалась Эстер. Давид было занес руку, но отступил.

—Она беременна, третий месяц идет.

—А, — равнодушно заметила Эстер.

—Твои дети не будут евреями, — она издевательски добавила, — дон Диего.

—Мне все равно, — зло ответил муж, захлопнув дверь спальни. Вечером он пришел в комнату Эстер.

—Праотец Авраам взял наложницу, когда его жена не могла рожать. Молчи, иначе завтра я отправлюсь к губернатору, и он узнает все. Я расскажу ему и о Кальяо, и о Панаме, и о том, почему испанское серебро не добирается до Испании.

Она побледнела.

—Чего ты хочешь?.

—Не вмешивайся в мою жизнь, — коротко ответил Давид.

Мануэла легко родила здорового мальчика и сейчас опять была беременна.

—Даже если ты уедешь, я не смогу обвенчаться, — ненавидяще ответил муж, — у католиков нет развода.

—Отравить меня у него духу не хватит, — спокойно подумала женщина, — и я готовлю себе сама. Они едят и свинину, и чего только еще не едят.

—Если ты, Давид, ждешь, что я с горя повешусь, — ядовито сказала Эстер, — то не дождаться тебе этого.

Она пошла вперед, не оглядываясь. Взглянув на ее прямую спину, Давид прошептал:

—Господи, сделай что-нибудь, скорее!

Поняв, что не знает, какого бога он просит, Давид только горько улыбнулся.

За завтраком Мануэла посмотрела на него чуть раскосыми глазами:

—Может быть, когда я рожу, ты признаешь Хосе? И это дитя, — она положила руку на живот,— тоже? Пожалуйста, Диего.

Молча собрав бумаги, Давид поцеловал сына.

—Ты молодец, — ласково сказал он, — я видел твою тетрадь. Тебе недавно исполнилось три года, а ты хорошо пишешь и бойко читаешь.

—Я стараюсь, — сын покраснел, — мне нравится заниматься с доньей Эстеллой, она добрая.

Давид вышел, ничего не ответив. Хосе повозил деревянной ложкой по грубой тарелке.

—Мама, донья Эстелла всегда будет с нами жить?

— Нет, — холодно ответила Мануэла, унося грязную посуду.

Солнце заливало площадь ярким светом. Эстер нырнула в боковую улицу. Часы на колокольне пробили три. Высокий священник прогуливался в тени балконов. Шла сиеста, город отдыхал, только издалека доносились команды. Начальник гарнизона гонял новобранцев.

— Я же говорил, — укоризненно взглянул на нее священник, — пусть придет ваш муж. Это рискованно, уважаемая сеньора.

Эстер закинула голову. Святой отец был много выше ее. Темные, с золотыми искорками, глаза недовольно сощурились.

—Господи, какой красавец, — отчего-то подумала Эстер. Женщина сердито буркнула:

—Я тоже все знаю. У мужа пациенты, он не всегда может освободиться.

Женщина оказалась маленького роста, худенькая, словно подросток. Черные волосы она прикрыла простым чепцом. Смотрела она на Джованни прямо, ничуть не смущаясь. Он вздохнул:

—Ладно, что с вами делать. Город маленький, рано или поздно мы бы все равно встретились. Скажите, — он кашлянул, — на исповеди вы говорили правду?

— Зачем тогда исповедь, — женщина коротко улыбнулась, — вы же настоящий священник, а не только...

— Настоящий, — Джованни задумался. —Уезжайте отсюда, дорогая сеньора. Не надо подвергать себя опасности.

Эстер помолчала.

—Если я уеду, некому будет работать.

Взглянув на ее пылающие щеки, Джованни все понял.

—Ваш муж может завтра пойти к губернатору и все ему рассказать. Тогда никто вас не спасет, даже я, — мягко сказал он. Эстер сглотнула слезы.

—Он не пойдет. Он трус, святой отец, и побоится пыток. У него пациенты, студенты, у него выходит книга. Он не пойдет.

—Господи, бедная девочка, — вздохнул Джованни, — угораздило ее попасть в такой переплет. Но держится она хорошо, молодец.

Глубокой ночью Давид сказал ей, что не поедет в Кальяо.

—Там ждут донесения, — удивилась Эстер, — как это ты не поедешь!

Приподнявшись на локте, муж сердито посмотрел на нее.

—Я врач и ученый. Я не хочу этим заниматься! Я боюсь, в конце концов, и за себя, и за тебя!

—Твоя семья живет в безопасности только потому, что ты согласился сюда поехать, — напомнила ему Эстер, — от тебя ждут работы, Давид, которую ты обещал делать.

—Можешь сама ей заниматься, — муж задул свечу, — ты все знаешь. До Кальяо семь миль, дорога безопасная. Я тебе не помешаю, но и помощи от меня не жди. Мне моя жизнь еще дорога.

—Ах, вот как, — Эстер отвернулась. Они заснули, не прикасаясь друг к другу

—Спасибо за сведения о рудниках,— Джованни выслушал ее, — у вас есть связи с индейцами в горах?

—Я лечу их женщин и детей, — кивнула Эстер, — а они снабжают меня травами для снадобий.

—Милая сеньора, — решительно сказал Джованни, — скоро сюда придут английские корабли. Вы уедете вместе с серебром. Отправляйтесь в Лондон, где решат, что с вами делать. Незачем вам здесь торчать.