(Не)реальный

31. Неприятное и его послевкусие

Встреча с Вадиком прошла «в штатом режиме». Как профилактический поход к зубному врачу – и пусть бывший зудел как бормашина, но все-таки он не соврал. Сережки Кислицын действительно вернул. И Аленка долго придирчиво рассматривала блеск фамильных бриллиантов на свет, пытаясь разглядеть клейма. Увы, зрения было не такое, как у ювелирных луп. Да и все те показатели, в которых разбиралась мать, вроде чистоты, цвета и происхождения, для Аленки были как темный лес.

– Даже камушки не подделал? – подозрительно поинтересовалась Аленка, хмуро разглядывая Вадика из-под нахмуренных бровей. Выглядел бывший женишок бодреньким, отощавшим и по-прежнему ушлым. Вот и тогда он Аленкиной интуиции не понравился, но мама же зудела, что «мальчик – серьезный журналист»… И вроде как «стерпелось» и даже «слюбилось» слегка. Приглушенно, но все-таки.

– Камушки отдельно стоят дешевле, – недовольно откликнулся Вадим, скрещивая руки на груди и вовсю корча из себя обиженного. Ага, конечно, у Аленки же нет поводов в нем сомневаться, да?

– Ну, если моя мать таки обнаружит подмену, то, боюсь, по закону кармического воздаяния в следующей жизни ты родишься жуком-навозником, – Аленка захлопнула коробочку и сунула её в сумку. – Прощай, Вадичек, попутного тебе ветра.

– Эй, погоди, – Вадик дернулся и вскочил из-за столика, ловя Аленку за запястье. И вот поди-ка попробуй не косись подозрительно на вторую его руку, подозревая, что он ей в сумку залезет и выудит не только свежевозвращенные сережки, но и кошелек с телефоном.

– Кислицын, подбери клешни, пока по морде сумкой не получил, – процедила Аленка сквозь зубы. Это Максу можно было хватать её в любое время дня и ночи и за что угодно, а этому мудаку, который только и сделал, что частично вернул украденное, позволять не хотелось даже к себе на «ты» обращаться.

– Что, прошла любовь, завяли апельсины? – саркастически поинтересовался Вадим. – Я, между прочим, только из-за тебя эти серьги и берег, а ты со мной даже не пообедаешь?

– Не пообедаю, – Аленка закатила глаза. – Кислицын, а деньги ты мои совершенно случайно из-за меня не потратил? Так может, вернешь? Номер счета скинуть в эсэмэсочке?

– Это были наши общие деньги… – возразил Вадим.

– Это были мои деньги, – с нажимом произнесла Аленка. – Те самые, которые я, как дура, откладывала на нашу с тобой свадебку, пока ты, милый друг, расплевался с редактором, испортил себе имидж к черту и в наших газетах только пороги обивал, а потом строил из себя никем не понятого творца. Зарплату ты же тогда не приносил, только пособие по безработице. Так что это были мои деньги, как бы тебе ни хотелось к ним примазаться. И, кстати, телефон ты вчера разбил тоже мой, да. И твои друзья, которых ты прокинул, осаждали мой дом, трепали мои нервы, угрожали проблемами мне. Так что, поди нахрен, сделай одолжение, Кислицын, и скажи спасибо, что я здесь без ментов.

– Спасибо, – произнес Вадик, глядя Аленке в глаза. С любопытством, раздери его Ктулху. Аленка чудом справилась с желанием вцепиться ему в физиономию когтями, но было жалко дорогущий маникюр. Аналогичный она себе уже вряд ли позволит. Но все равно он не имел права проявлять к ней интерес. Она его этого права уже очень давно лишила.

– Пошел ты, – Аленка дернула руку, выдирая её из цепких пальцев Вадика, – по морде бы тебе дала, да руки об дерьмо пачкать неохота.

– Хорошо же у тебя самомнение подлетело с новым богатеньким кавалером, – процедил Кислицын, и взгляд его сразу стал колючим и злым. – Сразу вроде как и не при делах, как будто и не спала со мной. Он-то не спрашивает с тебя за твои проститутские юбочки, да?

– А ты как будто имеешь право с меня спрашивать про моих кавалеров и про мои юбки.

Аленка двинулась, пытаясь обойти Вадика, он как нарочно толкнул её плечом, но, в общем-то, на этом его агрессия и закончилась. Аленке хотелось только выскочить из кафешки побыстрее и побыстрее оказаться подальше отсюда. Вадик мог выйти вслед за ней, снова что-нибудь вывезти. Рот болезненно кривился.

– Сан! – голос Макса раздался откуда-то слева… Аленка обернулась и тут же увидела его – только вылезшего из какой-то тачки. Бросилась к нему, практически врезалась в него, вцепилась в лацканы пиджака. Нет, не плакать, не плакать, ни в коем случае? Мало, что ли, из-за Кислицына было пролито слез? Но вот как-то само собой получалось, сами бежали по щекам соленые капли, сами рвались из груди слабые всхлипы.

– Ну, тише, тише, солнышко… – умоляюще шепнул Макс, увлекая Аленку в салон. Здесь было прохладно и пахло кофе. Аленка лишь сжала пальцами шероховатую ткань еще крепче, так, что побелели костяшки, так же крепко зажмурилась, а затем отстранилась, выдыхая из груди эту обострившуюся боль. Прошлась по щекам тыльной стороной левой ладони, стирая слезы. Здесь, на заднем сидении машины, в прохладном полумраке дышалось чуть легче. Да, было больно это все сейчас вспоминать, было больно в который раз соприкасаться с Кислицыным, токсичным как одна большая вселенская помойка.

– Ты что тут делаешь? – тихо спросила у Макса, глядя в его глаза. Видела она их, кстати, так себе, лишь только по бликам света в темных зрачках и отмечала движение. Его тут быть не должно было. Он должен был быть на работе. Не доверял, что ли? Даже своему другу, которого послал для страховки?

– Приехал только что вообще-то, – Ольховский чуть потянул Аленку к себе, усаживая её на свои колени. – Не мог нормально работать, зная, что ты тут встречаешься с бывшим.

– Боялся за меня или ревновал?

– Почему «или», золотко? – Макс чуть усмехнулся. – И то, и то, и ты даже не представляешь, насколько сильно я боялся и ревновал.

В кармане у Ольховского, прямо под бедром Аленки, что-то завибрировало. Телефон. Макс выудил его из кармана, скользнул пальцем по дисплею, принимая звонок, прижал смартфон к уху, зажимая его плечом.

– Да, Валер, я слушаю…

И с минуту Макс слушал, что ему говорят, осторожно поглаживая Аленкино колено пальцами.

– Хорошо, спасибо, что подстраховал, – наконец произнес он. Из трубки донеслось отчетливое: «Сочтемся», – на что Макс фыркнул и сбросил вызов. Долгую пару минут он смотрел на Аленку.

– Твой бывший добрался до метро. Дальше его отслеживать не стали, – буднично улыбнулся Макс.

– И туда-то не надо было, – Аленка скривилась, пытаясь вышвырнуть из головы все ненужные мысли. Вадик не стоил таких усилий, совершенно.

– Рус, вези нас домой, – Макс произнес это, повысив тон, и только сейчас до Аленки дошло, что вообще-то в водительском кресле сидит еще один человек.

– Личный водитель? – удивленно уточнила она. Нет, она, конечно, понимала, что у Макса деньги были, и его столичная зарплата была в пару-тройку раз больше зарплаты провинциальной программистки, но все-таки это было слишком шикарно.

– Взял рабочего, – Макс отмахнулся, будто это было несущественно. – Ты почему ревела, солнечная? Он тебя обидел?

Он был напряжен. В его тоне, в позе, в пальцах, по-хозяйски сжимавших Аленкино колено, сквозило беспокойство. Будто бы он вопреки здравому смыслу хотел озвучить вопрос: «Или может, ты хочешь его вернуть?». Только этим можно было объяснить явственное, едва заметное напряжение. Потому что вроде как больше было и не из-за чего. До чего неправильно он понял Аленкины слезы…

– Да просто нахлынуло, – неохотно откликнулась Аленка. – Кислицын умеет вытрепать нервы парой фраз, сейчас просто вспомнились те гадости, что он мне частенько наговаривал. Да еще и после его побега у меня долго были проблемы с теми, кого он кинул. Они же ни с кого не могли спросить украденные им деньги, только с меня. Им было плевать, что он и меня обокрал тогда. Мы с матерью аж переехали на другой конец города, чтобы нас не доставали. Честно говоря, даже город думали сменить, но вроде сейчас все улеглось.

Теплые пальцы сжали её подбородок. Макс потянул её лицо к себе, невесомо коснулся губами переносицы.

– Все хорошо, солнечная, – шепнул он. – Все уже хорошо, я тебя никому не отдам. И обижать тебя никому не позволю. И прости, что позволил сегодня…

Ох, Макс. И вот он еще смел думать, что Аленка кого-то там могла хотеть вернуть. Когда вот он, воплотившийся в реальность сон, мечта, в которую хочется завернуться. Мужчина, рядом с которым любая старая боль отступала, истаивала, заживала до почти незаметных шрамов. Рядом с ним-то было нечего бояться. Уж кто-кто, а Макс Аленку не обманет. И менять даже несколько дней с ним на вечность с Вадиком? Да ладно, Аленка, что, враг самой себе, что ли?

Остаток дороги удалось провести так, чтобы водитель не мог пожаловаться, что Ольховский пользуется служебной машиной не только в личных, но еще и неприличных целях. Хотя на самом деле это только Аленке удалось, хотя это и было сложно, а вот Макс с абсолютно спокойной улыбкой сидел себе, запустив правую, невидимую водиле руку Аленке под юбку, забрался в её трусики, как будто так и надо было, и легонечко поглаживал там, у самого входа в лоно. Кажется, его пальцы там танцевали какой-то ритуальный танец. И не только ведь ласкал самым непотребным образом, но еще и нашептал Аленке на ухо, что бы он сейчас с ней сделал, если бы у них не было свидетелей. Нет, он по-прежнему был мастером «вербального секса», а Аленка сейчас очень хотела нырнуть в ванну со льдом, остужать раскаленный мозг – ну и тело тоже, да. Как от неё пар не шел – была загадка.

– Ты издеваешься, да? – тихо шепнула ему Аленка в какой-то момент. Слава богу – магнитола голосила что-то дурным голосом про алкоголичку, водитель всего этого вроде не слышал. Ну, по-крайней мере на его физиономии был профессиональный покерфейс.

– Я тебя перенастраиваю, – усмехнулся Макс лучшей из всех своих обезоруживающих улыбок. – Потому что мне испортили весь мой коварный план.

– Нравится меня мучить?

– Мне нравится заставлять тебя кончать, – бархатным шепотом сообщил Макс. – Нравится тебя возбуждать, так, чтобы ты думать ни о чем не могла, только обо мне. Мне много что нравится делать с тобой, Сан, но не мучить, ни в коем случае.

– Ну, ладно, убедил, – Аленка прижалась к его колючей щеке губами. – А что там с обещанным наказанием? Ты не передумал?

– О нет, милая, – коварно улыбнулся Макс. – Можешь даже не надеяться на мое милосердие. Дай только до дома добраться…

32. Шарик. Просто шарик

– Макс…

Ответом на этот практически капитулирующий стон стала лишь усмешка.

– Кто-то там называл меня мастером.

Аленке хотелось сгореть. Потому что в принципе жить вот так, как сейчас – раскаленной до бела, – было, конечно, офигеть как приятно, остро, волнующе, но на самом деле – почти невыносимо. Потому что вот здесь был Макс, то и дело провоцирующий Аленку случайными прикосновениями, а внутри Аленки, в тесно сжатом лоне, касался внутренних стенок шарик со смещенным центром тяжести.

Честно говоря, сначала Аленка не особенно поняла, в чем прикол этой затеи. Ну подумаешь, шарик, он небольшой, с членом несравнимый, а потом…

А потом поняла, что гулять с подвижным ребенком, ходить торопливым шагом, подниматься по лестницам, спускаться по ним – когда внутри тебя трется о чувствительные стенки и задевает очень чувствительные точки прохладное инородное тело с бархатистой поверхностью, действительно – то еще испытание.

И если сначала все было так невинно, ну подумаешь, легкое трение, это даже приятно, то сейчас – смертельно хотелось забиться куда-нибудь в туалет, сжать пальцами клитор и довести саму себя до разрядки. Но во-первых, этого делать было нельзя, потому что вообще-то Макс был рядом. Смотрел на Аленку своими шоколадными глазищами так жадно, будто в уме её как раз шоколадом и обмазал, и медленно, неторопливо облизывал. А во-вторых – по условиям игры этого делать было нельзя. То есть, даже если бы у Аленки и была возможность сжульничать и получить, наконец, свой долгожданный оргазм – она бы не стала этого делать, потому что не хотела проигрывать.

Приходилось терпеть и наслаждаться собственной честностью. Ей-богу, чувствительность повысилась в разы. Аленка даже ощущала, что шарик был не полностью гладкий, а слегка рельефный. Самую чуточку – наверное, будь рельеф очень ярко-выраженным, Аленка бы уже проиграла, но нет – пока она держалась. Зато полностью изучила «наощупь» и продольную извилистую линию, опоясывающую шарик, и две выпуклости, расположенных асимметрично. Выпуклости эти были действительно маленькие, но когда они – именно они – задевали какой-то очень чувствительный участок лона, – у Аленки из ушей чуть искры не летели. В эти моменты она сжимала локоть Макса еще сильнее, впивалась в него пальцами – а хотелось зубами. Потому что жарко было и снаружи – все-таки лето в кои-то веки не скупилось на тепло, – и внутри, причем количеством тепла, что сейчас пропекало Аленку до румяной корочки, можно было бы обогреть пару московских микрорайонов.

Шарик, кстати, почти не нагрелся, и в этом была ирония. Он-то был прохладный, а Аленка же едва не задыхалась от переполняющей ее духоты.

Самое, что было нечестное, по идее, прогулка с Лизой была нужна для сближения с девочкой, а не для того, чтобы Аленка изнемогала от желания кончить наконец.

В общем и целом Лизе, конечно, было не до неё. Но все-таки глядеть на какую-то очень печальную мордашку девочки, а думать только о сексе – было как-то не очень.

А так – с Лизой гулять было легко. Особенно с Лизой и самокатом, благо девочка была уже поднатасканная, останавливалась у переходов, не заезжала на выезды и не уезжала далеко от отца. Она была какая-то жутко невеселая, и на самом деле Аленке это не нравилось. Они даже забегали в какую-то кафешку – и Аленка улучила момент, пока Лиза мыла руки, чтобы спросить: «Что случилось?»

Лиза промолчала, даже глаз на Аленку не подняла. А вроде нормально же все было… Еще вчера Аленка сумела добиться того, чтобы Лиза на неё смотрела хоть и с опаской, но все-таки с симпатией. И все. Все исчезло как дым. Что вообще могло случиться?

Макс тоже это замечал и недовольно хмурился порой, глядя на дочь, которая никак не поддавалась расслабляющему влиянию прогулки.

– Может, мне все-таки не стоило с вами идти? – в какой-то момент поинтересовалась Аленка, когда ей удалось присесть и хоть на пару минут перевести дух. – Кажется, Лиза не рада меня видеть.

– Она с утра такая, – негромко откликнулся Макс. – Так что ты не при чем, Сан.

– А ты утром домой заезжал? – поинтересовалась Аленка, а потом запоздало сообразила, что да – заезжал. По крайней мере сменил костюм с выставки на джинсы, майку и синий пиджак. Стиляга, блин.

– Ну, знаешь, – Макс виновато улыбнулся, – по субботам я всегда с Лизой завтракаю, даже если мне нужно на работу.

Взглядом он вроде бы извинялся. Балбес. Потому что да – утром он уехал и бросил Аленку одну. Но, в конце концов, понятно, что некоторые его обязательства требовали, чтобы он с Аленкой проводил не круглые сутки. Вообще, для человека с работой и дочерью в придачу Макс еще офигенно справлялся, выделяя Аленке ужасно много времени.

– У неё ничего не болит? – задумчиво поинтересовалась Аленка. – Голова там, зубы, живот… Нютка всегда ходила мрачнее тучи, если у неё что-то побаливало.

– Я спрашивал утром. Госпожа императрица не созналась, – вздохнул Макс.

Ну, если дело не в болячках, и не Аленке, то в чем? Просто Лиза встала не с той ноги? И как это исправить?

Про аквагрим, валяющийся на дне сумки и дожидающийся своего звездного часа, Аленка даже не вспомнила – наткнулась, когда полезла в сумку за бутылкой с водой. Полезла, кстати, из-за пресловутого шарика – пить порой хотелось неимоверно. И влезть целиком в фонтан, вокруг которого они сейчас гуляли – тоже. Но наткнулась пальцами на коробочку с красками, и её осенило.

– Лизочек, иди сюда, – окликнула она Лизу, когда она в который раз «обгоняла» их с Максом.

Нютка обожала разрисовку аквагримом когда-то. Для неё какая-нибудь разноцветная фигулина на лице была даже лучше, чем большая бандура сахарной ваты. Причем у Нюты этот бзик был аж до шестнадцати лет, и не было хуже выходного дня, в который Нюте не дали разрисовать себе лицо. Мать даже в свое время выдавала на аквагрим по выходным определенную сумму, которую Аленка благополучно зажимала себе – потому что умела смотреть ролики на ютьюбе и кисточкой владела не хуже.

К идее разрисовать лицо Лиза отнеслась сначала настороженно, а потом расцвела улыбкой – как только Аленка предложила Лизе сделать «боевую раскраску» взаимно.

– Я думал, ты только пишешь классно… – задумчиво произнес Макс, когда Аленка, улыбаясь, рисовала на подставленном солнечным лучам и кисточке Лизином личике кошачью мордочку.

– Я все делаю классно, Ольховский, – невозмутимо усмехнулась Аленка и прямо глянула на него. Абсолютно не удивилась, когда на лице Макса расцвела плутовская улыбка.

– Не согласен? – Аленка чуть сощурилась.

– Согласен, согласен, – Макс задрал ладони к небу, будто сдаваясь.

– Я так не смогу, – протянула Лиза, разглядывая собственный «макияж», а потом, дурачась, мяукнула. Кажется – помогло.

– Ну, нарисуй хоть пару бабочек, как сможешь, – улыбнулась Аленка. – И ты же хорошо рисуешь, Лизочек, джинсы мои вспомни.

– Ты – гений, Сан, ты в курсе? – восхищенно поинтересовался Макс, наблюдая за дочерью, которая теперь носилась вокруг фонтана с отчаянным мявом и пугала голубей.

– Ну так, слегка, – Аленка тоже была довольна результатом. Личико Лизы просветлело. Ну, хоть не без толку тут Аленка обреталась… Точнее, не только для того, чтобы доставить самолюбию Макса.

Ольховскому явно не хотелось, чтобы Аленка заморачивалась. Чего хотелось Максу – Аленка, честно говоря, не очень и понимала, но он делал все, чтобы ей думалось только о сексе. И незаметно тискал за задницу во время ходьбы, и в той же кафешке, пользуясь тем, что Лиза сидела напротив и лопала свой ужин, под юбку залезал, почти добираясь своей широкой ладонью до самой «горячей точки» на Аленкином теле. В какой-то момент он даже пригласил Аленку на танец – у тех фонтанов вовсю надрывались скрипачи и играли что-то классическое.

Аленка согласилась – прекрасно понимая, чего он хочет. Ведь во время раскраски Лизы Аленка сидела и почти не двигалась. Возбуждение хоть и одолевало, ломило своим жаром виски, но слегка схлынуло. А Максу явно было нечем заняться, пока Лиза наворачивала вокруг фонтанов круги, вовсю отыгрывая бешеную кошку. Вот он и донимал Аленку. «Настраивал» её на нужный для себя лад.

– Я тебя уже хочу сожрать, мастер, – шепнула ему Аленка. Медленный танец, когда бедра были так близко друг к другу, и всякий «шаг назад» заставлял задеть выступ на шарике и без того горящей кожей лона – а у Аленки перед глазами от желания плыли черные точки. Но нужно было держаться, нужно было дождаться, пока Лиза ляжет спать, и вот после этого только… Господи, да это же чертова вечность…

– Может, я того и хочу, солнечная, – улыбаясь, отозвался Макс, косясь в сторону Лизы, – может, мне не хватает ощущения, что я тебе нужен.

Вот от этого заявления у Аленки аж рот открылся.

Честно говоря, он офигел, правда. Она же вчера, именно вчера созналась ему, что в него же влюблена. А сегодня ему не хватает?

Если ему не хватало – то Аленка ему додала сполна. Как только он уложил Лизу, как только с вальяжной, возмутительной неторопливостью зашел в спальню. Вот тогда Аленка и прихватила его за пряжку на ремне и пихнула на кровать. Все, что успел Макс, – это защелкнуть замок на входной двери.

Нахлобучивать его было легко. Даже на раздевание было плевать, Аленка всего лишь стащила с себя трусы, спустила с Макса джинсы и, недолго думая, уселась сверху. Возиться было ни к чему, Макс был уже готов, причем стояк у него был настолько каменный, что, кажется, готов Макс был уже очень давно. А саму Аленку и настраивать не надо было – у неё уже не первый час трусики можно было выжимать. И в первый же миг, когда она насадилась на член Макса, – чуть не кончила, до того острые были ощущения.

Ему… Ему не хватало. Раздери его кошмар, ему не хватало. А Аленке? Ей хватало? Она настолько измучилась, выискивая в его поведении симптомы приязни, что сама себе казалась чокнутой. Но ведь мало же. Мало, если она ему просто нравится. Сейчас уже было мало, ужасно. Аленка смертельно не хотела от него уезжать, и чем дальше – тем сильнее это осознавала. Особенно сегодня, после столкновения с прошлым. Аленке не хотелось отпускать от себя свою личную сказку, вот только что-то принц не спешил утверждать за ней статус своей принцессы. А хотелось – ужасно хотелось.

И сейчас, выбивая из его груди глухие тихие стоны одними лишь яростными движениями бедер, Аленке хотелось перестать сомневаться. Хотелось считать, что ему она нужна гораздо сильнее, чем думает. Ну а еще хотелось, чтобы кровать нахрен разлетелась в щепки от её, Аленкиного, напора.

Макс, Макс, Макс.

Ничего вслух, все стоны бьются в мозгу, не вырываясь изо рта, чтобы не разбудить Лизу.

Сегодняшний счет: один-один, но Макс явно не успокоился, не хочет давать Аленке уснуть, нет – целует так жадно, что язык его порой кажется слишком длинным, потому что ну не должно же его хватать, чтобы доставать до горла. А хватает.

И все это жадно, голодно, но почти без слов. Которых сейчас ужасно не хватает.

Скажи, чеширское чудовище, скажи, что Аленка тебе нужна. Потому что сейчас, кажется, – ты об этом молчишь, но ведь «кажется» не равно «так и есть». Сладких слов, красивых слов было сказано много. Но таких, чтобы делали картину ясной, – не было.

Осталась неделя. Всего неделя. И оставив позади одну неделю с ним, уже ясно – этого слишком мало. И всей жизни-то мало. И как удержать в руках этот сладкий мираж, который того и гляди растает, возвращая в холодную реальную жизнь.

– Ох, Сан…

Темные ночи тем и хороши, что слепят чувства. И всю эту гулкую тоску, поднявшуюся в сердце, темнота заставляет отступить, замолчать, утихнуть… Ну, ладно, эта победа не только темноты, еще раскаленные пальцев, голодных губ, уже побывавших всюду – куда Макс смог добраться, – и шелковой ленты, которую он все-таки выудил из своей «волшебной тумбочки», в которой явно много всего секретного хранится. Шарик Макс, кстати, тоже вытащил из этой тумбочки. Из ящичка, запирающегося на ключ. Лента – из ящичка ниже. Типа есть разделение в игрушках, на «невинное» и «не очень»?