Та, что смотрит из пустоты

Глава 1

Отель назывался «Сосновый двор», хотя сосен вокруг не было уже лет двадцать. Вместо них — облезлые тополя, бетонное ограждение и вывеска с перегоревшей буквой «О», так что получалось «ССНВЫЙ ДВР». Джек каждый раз думал, что это дурной знак.

Номер сто двенадцать находился на первом этаже, в самом конце длинного коридора, пропахшего дешёвым чистящим средством. Ковровое покрытие когда-то было зелёным, а теперь напоминало болотную тину с вытоптанными дорожками к каждой двери. На потолке — желтоватое пятно от протечки, похожее на карту незнакомого материка. Кондиционер дребезжал так, будто внутри у него застряла птица или мышь.

Джек лежал на кровати рядом с Клэр и смотрел в потолок, считая трещины. Это помогало не думать. Если думать — можно сойти с ума. А с ума сходить было нельзя. Кому тогда собирать сумки и вести машину по ночным дорогам, когда Элли закричит?

Часы на тумбочке показывали 2:47.

Они заехали в «Сосновый двор» около десяти, заплатив наличными, без карт, без имён. Портье даже не поднял головы — молодой парень с прыщавым лицом, который листал в телефоне тикток и кивал каждому слову. Джек сказал бы ему спасибо за равнодушие, но не стал привлекать лишнего внимания.

— Клэр, — прошептал он в темноту. — Ты спишь?

— Нет, — ответила жена. Голос у неё был севший, будто она не пила несколько часов.

— Думаешь, сегодня будет?

— Всегда бывает каждые три дня. Последний раз был во вторник.

Джек закрыл глаза. Три дня. Как по расписанию. Только расписание это составлял не врач и не Бог.

Он повернул голову в сторону раскладушки. Элли спала на боку, свернувшись калачиком, как котёнок. Одеяло сбилось к ногам. Одна рука свисала почти до пола, и в слабом свете ночника (Джек всегда оставлял ночник, всегда) было видно, как её пальцы подёргиваются — там, во сне, она что-то трогала. Ей было восемь. Восемь лет, и три из них она находилась в бегах.

Второй час ночи. Тишина. Только кондиционер дребезжал и где-то за стеной храпел дальнобойщик. Джек провалился в дремоту, не заметив, как сон сомкнулся над ним. Последним, что он осознал, был слабый запах озона — как перед грозой.

Крик разорвал тишину в 3:14.

Джек подскочил так, будто его ударило током. Сердце пропустило удар, потом второй, потом заколотилось где-то в горле. Рядом заворочалась Клэр — быстрее, чем он, она всегда просыпалась быстрее.

— Они близко!

Это кричала Элли. Сидя на раскладушке, с выгнутой спиной и запрокинутой головой, она кричала не своим голосом — слишком низким, слишком взрослым для восьмилетнего ребёнка. Глаза её были открыты.

Чёрные. Абсолютно чёрные. Ни белков, ни радужки, ни зрачков. Две дыры в лице, в которых плескалась пустота.

Клэр оказалась рядом первой. Она обхватила дочь за плечи, прижала к себе, хотя её саму трясло так, что зубы стучали.

— Элли, милая, я здесь. Я здесь.

— Они рядом, — повторила девочка. Голос её дрожал, но слова были чёткими, как удар хлыста. — Они знают. Они нас поймают.

Джек уже стоял на ногах. Босые ступни прилипли к линолеуму. Он смотрел на лицо дочери, и каждый раз это зрелище приносило ему только боль.

— Они нас поймают, — повторила Элли и повернула голову в сторону стены.

Той самой стены, за которой была парковка и ночная трасса. Она смотрела сквозь гипсокартон, сквозь штукатурку, сквозь километры асфальта и леса куда-то туда, где Джек не видел ничего, кроме темноты.

— Элли, посмотри на меня, — Клэр взяла лицо дочери в ладони. — Посмотри на маму.

Но чёрные глаза не смотрели на неё. Они смотрели сквозь. И губы девочки шевелились, выплёвывая слова, которые она не могла знать:

— Они идут по следу.

Джек бросился к сумкам.

Они стояли в углу — две большие спортивные сумки чёрного цвета, набитые так, что молнии трещали. Он не распаковывал их никогда. Зачем? Всё равно через сутки опять собираться. Паспорта — фальшивые, но хорошие, купленные за наличные у человека, который обещал, что их не пробьют. Деньги — в конвертах, рассованных по внутренним карманам. Лекарства — набор основных препаратов, которые могут понадобиться. Таблетки от тревожности для Клэр, которые она почти не принимала. Бинты. Антисептик. Фонарик. Три зажигалки. Соль — большой пакет, на всякий случай.

— Маленькая, всё хорошо, — говорила Клэр, покачивая дочь, как младенца. — Папа и мама рядом. Они нас не догонят. Слышишь? Не догонят.

— Догонят, — выдохнула Элли.

В её голосе не было страха. Было знание. Сухое, пугающее знание, которое не оставляет места для «а вдруг». И это было хуже крика.

Джек застегнул молнии. Надел куртку — кожаную, старую, с потёртыми локтями. Сунул в карман ключи от «Форда». Потом подошёл к окну, отдёрнул занавеску — дешёвую, с выцветшими ромашками.

На парковке никого. Только их машина — тёмно-синий «Форд Фокус» 2015 года, купленный с рук в Огайо за наличные. Двигатель ещё тёплый, хотя они приехали пять часов назад. Рядом — пара грузовиков и старенькая «Тойота» с проколотой шиной. Фонари горели тускло, половина перегорела.

Но Джек смотрел не на машины. Он смотрел на край парковки, туда, где асфальт переходил в гравийную обочину, а гравий — в темноту. Ему показалось, что там кто-то стоит.

Он моргнул. Фигура исчезла.

— Джек, — позвала Клэр. — Она приходит в себя.

Элли моргнула. Это было похоже на смену кадров в старом проекторе: сначала чёрные дыры, потом — серая радужка, потом — белки с красными прожилками лопнувших сосудов. Она моргнула ещё раз, и её глаза стали нормальными. Усталыми. Но нормальными.

— Мама, — прошептала девочка. — У нас мало времени. Они рядом.

— Я знаю, милая.

Клэр посмотрела на мужа. В её взгляде была мольба — не о помощи, нет. О том, чтобы это закончилось. Чтобы был хоть один день, хоть одна ночь, когда они не будут срываться с места, когда Элли будет просто девочкой, а не...

— Уходим, — сказал Джек. — Сейчас.

Он подал дочери руку. Элли взяла её — ладошка была ледяной. Она встала с раскладушки. Пижама — синяя, с единорогами — была мокрой от пота. Клэр накинула на плечи дочери своё пальто, слишком большое, висящее мешком.

— Обувайся, — сказала мать.

Элли натянула кроссовки на босу ногу, не завязав шнурки.

В номере было душно. Кондиционер вдруг затих, будто испугался. Лампочка в ночнике мигнула раз, другой, третий. Джек подхватил обе сумки — одну на плечо, вторую в руку. Клэр взяла рюкзак Элли, в котором лежало самое важное: смена белья, вода, батончики, блокнот, который девочка никогда никому не показывала.

— Идём, — сказал он.

Они вышли в коридор.

Коридор был длинным, как тоннель. Ковролин хлюпал под ногами — недавно мыли, но не просушили. Пахло хлоркой и ещё чем-то сладковатым, похожим на разлитый сироп. Лампы дневного света гудели на частоте, от которой ныли зубы.

— Тише, — прошептал Джек, хотя никто не шумел.

Он шёл первым, держа правую руку за спиной — там, где под курткой, в кобуре на поясе, лежал револьвер. Старый «Смит-Вессон», купленный на блошином рынке в Алабаме. Он ни разу из него не стрелял. Но тяжесть металла успокаивала.

Клэр шла посередине, ведя Элли за руку. Девочка почти не касалась пола — она словно плыла, как сомнамбула. Глаза её были полузакрыты, губы шевелились, но звука не было.

Тишина. Даже лампы перестали гудеть. Даже за стеной перестал храпеть дальнобойщик. Такая тишина бывает перед грозой, когда воздух становится тяжёлым, как мокрая простыня, и кажется, что сейчас что-то произойдёт. Обязательно.

Джек рванул к выходу.

Дверь на парковку открылась с протяжным скрипом — он не стал её придерживать, не до церемоний. Ночной воздух ударил в лицо — холодный, сырой, с запахом бензина и прелых листьев.

«Форд» стоял в дальнем углу, под единственным работающим фонарём. Джек нажал на брелок — машина пикнула и моргнула фарами. Он бросил сумки в багажник, Клэр открыла заднюю дверь, усадила Элли.

Джек сел за руль. Двигатель чихнул, закашлял и завёлся. Он включил фары. Свет выхватил из темноты пустую парковку, мусорный бак, ржавый указатель «ВЫЕЗД».

— Все готовы? — спросил он.

— Да, — ответила Клэр.

Джек нажал на газ.

«Форд» вылетел на парковку, вильнул между грузовиками и выскочил на шоссе. Сзади остались тусклые огни «Соснового двора», вывеска с перегоревшей буквой и номер сто двенадцать, в котором ещё пять минут назад они были семьёй, а теперь снова стали беглецами.

Шоссе было пустым. Джек жал на газ, стрелка спидометра перевалила за девяносто, потом за сто. Клэр сжала подлокотник побелевшими пальцами, но не сказала ни слова. Элли сидела сзади, уставившись в заднее стекло.

Джек посмотрел в зеркало заднего вида. В красном отблеске габаритных огней ему почудились две фигуры — высокие, неестественно тонкие, стоящие на обочине там, где пять минут назад был выезд из отеля. Они не двигались. Просто смотрели.

Он моргнул. Фигуры исчезли.

— Всё хорошо, — сказал он голосом, в который сам не верил. — Мы уехали. Мы в безопасности.

Машина неслась по ночной трассе, увозя их всё дальше на север, в сторону новых городов, новых мотелей и новых снов. А на обочине, там, где асфальт встречается с гравием, две тени стояли неподвижно и смотрели вслед красным огням.

Одна из теней сделала шаг. Потом другая. Потом они растворились в воздухе, оставив после себя только запах озона — как перед грозой.

Но грома, так и не было.

Глава 2

Клэр полюбила этот дом за веранду.

Она сидела на ней каждое утро с чашкой кофе, даже в октябре, когда роса оседала на перилах и от пальцев шёл пар. Дом стоял на тихой улице в пригороде Лексингтона, среди таких же аккуратных домиков с газонами и детскими качелями. Соседи махали рукой, когда вывозили мусор. По воскресеньям пахло беконом.

Клэр переехала сюда с Джеком пять лет назад, и каждый день казался ей подарком. Не потому, что она была наивной. Просто она знала, что такое настоящая беда, — детдом, сменные семьи, пластиковые стаканчики с пудингом, который никто не ел. А здесь, на этой улице, беда казалась чем-то далёким, почти неосязаемым.

Джек уходил на работу в семь утра. Он работал в федеральном учреждении — она не знала точно в каком, и он не рассказывал. Сначала Клэр пыталась спрашивать. Потом привыкла. Некоторые мужчины приносят домой цветы. Джек приносил тишину и запах озона, который оставался на его пиджаке.

— Кондиционеры в офисе старые, — объяснял он. — Озон из них так и прёт.

Клэр не верила, но улыбалась.

Дни её были расписаны практически по минутам.

Утро: кофе, душ, завтрак. Потом — уборка. Она натирала полы до блеска, перебирала книги на полках, раскладывала вещи в шкафу по цветам. Соседка Маргарет шутила, что у Клэр лёгкая форма ОКР. Клэр смеялась. Маргарет не знала, что порядок был её лекарством.

В одиннадцать — поход в супермаркет. Она покупала ровно столько, сколько нужно на два дня, потому что свежие продукты — это маленькая радость. Продавец Фрэнк всегда улыбался и спрашивал: «Ну что, миссис, когда ждать пополнение?»

Клэр улыбалась в ответ. «Когда бог пошлёт». Она ненавидела эту фразу. Но говорила её каждый раз.

В два часа — обед. Чаще всего она ела стоя, у кухонной стойки, листая кулинарный блог. Потом — снова дела. Мытьё окон. Стирка. Глажка. Вязание — она пыталась научиться, но получались только серые прямоугольники, похожие на прихватки.

В пять — она доставала мясо из холодильника, чтобы разморозилось. Джек приходил около семи. Она слышала его машину за два квартала — «Форд» тарахтел как старая швейная машинка. И каждый раз сердце её подскакивало.

Она выходила на крыльцо. Он целовал её в щёку. Иногда в губы.

— Как прошёл день? — спрашивала она.

— Как обычно, — отвечал он.

И они шли ужинать.

По выходным они гуляли по парку. Джек держал её за руку — сухую и тёплую. Иногда они заходили к Маргарет на чай. Маргарет была вдова, её дети выросли и уехали в Колорадо, и она была рада любому гостю.

— Вы такая красивая пара, — говорила Маргарет, наливая чай в фарфоровые чашки с трещинками. — Прямо как с открытки.

Клэр краснела. Джек кивал.

Однажды Маргарет спросила:

— Вы планируете завести ребенка?

В комнате повисла тишина. Джек посмотрел на Клэр. Клэр посмотрела на свои руки.

— Будем надеяться, — ответил Джек.

Потом, уже дома, Клэр заплакала. Джек обнял её, и она уткнулась ему в плечо.

— Я не хочу в клинику, — сказала она. — Я не хочу, чтобы нас проверяли. Пожалуйста.

— Не будем, — ответил он. — Всё будет. Просто нужно время.

Она верила. А что ей ещё оставалось?

Время шло. Прошёл год. Другой. Третий.

Клэр перестала считать циклы. Перестала покупать тесты. Перестала задерживать дыхание каждый раз, когда живот вдруг начинал болеть. Она просто жила. Убирала. Готовила. Встречала мужа.

Но по ночам, когда Джек засыпал, она смотрела в потолок и чувствовала, как пустота внутри неё разрастается, как трещина на льду. Она представляла комнату — детскую, с обоями в звёздочках, с кроваткой, с игрушками. Представляла, как ведёт ребёнка в школу, как учит его печь печенье, как смотрит на его сонное лицо.

Она представляла так ярко, что иногда, просыпаясь утром, тянулась к животику, гладила его.

Она стала замечать детей везде.

В супермаркете, где Фрэнк протягивал леденцы маленькой девочке в розовой курточке. В парке, где мальчик лет пяти учился кататься на велосипеде — падал, смеялся, падал снова. На детской площадке за их домом, где Клэр никогда не сидела, потому что без ребёнка это выглядело странно.

Она завидовала. Как будто внутри неё жила другая женщина — та, у которой всё получилось. И эта другая женщина смотрела на неё с презрением.

— Ты просто недостаточно стараешься, — шептала она.

— Мы стараемся, — отвечала Клэр пустой комнате.

— Тогда почему у тебя нет детей?

Клэр не знала. Она пила травяные чаи, ходила на йогу, стояла на голове — в интернете писали, что это улучшает кровообращение. Ничего не помогало. Джек ходил к врачу — сказали, что у него всё в порядке. Значит, проблема в ней.

Она часами сидела на кухне, глядя на сад за окном. Яблоня, которую они посадили в первый год, теперь вымахала почти до крыши. Она цвела каждый апрель, а в августе роняла плоды, которые никто не собирал.

— Можно сделать пирог, — предлагал Джек.

— Хочешь пирог?

— Хочу, чтобы ты улыбнулась.

Она улыбалась. Но глаза оставались грустными. А потом всё изменилось.

Это был вторник. Обычный вторник, как сотни до него. Клэр мыла окна на кухне. За окном моросил дождь, и соседский кот, промокший, сидел под скамейкой. Она разбрызгивала мыльный раствор и тёрла стекло, напевая песню, которую услышала по радио — про любовь и самолёты. Джек пришёл раньше обычного.

Она услышала «Форд» в пять пятнадцать и удивилась — он никогда не уходил с работы раньше семи. Клэр бросила тряпку, вытерла руки о джинсы и вышла в коридор.

Джек стоял в дверях. Он был бледнее обычного — не так, когда болел, а как-то иначе. Глаза его блестели, но не от счастья. Скорее от напряжения.

Под курткой он что-то держал. Что-то свёрнутое в одеяло.

— Джек? — голос Клэр дрогнул. — Что случилось?

Он не ответил. Он вошёл, закрыл дверь ногой и медленно развернул одеяло.

Внутри был ребёнок.

Девочка. Маленькая, с кулачками, сжатыми у лица, с тёмными волосами, прилипшими к лбу. Ей было не больше трёх месяцев — или около того. Она спала.

— Боже мой, — выдохнула она. — Джек, что это?

— Её зовут Элли, — сказал он. Голос его звучал ровно, но слишком ровно, как у робота. — Она осталась одна. Я не мог её там оставить.

— Где? Где ты её взял?

Он прошёл на кухню и осторожно положил свёрток на стол. Девочка не шевелилась. Клэр подошла ближе, протянула руку, коснулась её щеки — тёплая. Значит, живая.

— Ты украл ребёнка? — спросила она шёпотом.

Джек долго молчал. А потом сказал то, что изменило их жизнь навсегда:

— Я спас её. Если бы я оставил её там, они бы убили её. Или хуже.

Клэр не поняла, что значит «хуже». Она не спросила. Вместо этого она взяла девочку на руки — очень осторожно, как хрупкую вазу — и прижала к груди.

И в этот момент девочка открыла глаза.

Они были серыми, как небо перед грозой. И смотрели прямо на Клэр — осознанно, ясно, не по-младенчески.

Клэр не почувствовала страха. Она почувствовала то, о чём мечтала три года.

— Она будет жить с нами, — сказал Джек.

— Да, — ответила Клэр, не раздумывая. — Конечно.

Она не знала, что с этой минуты их жизнь разделится на «до» и «после».

Она смотрела на девочку. Девочка смотрела на неё.

За окном всё ещё моросил дождь. Соседский кот ушёл из-под скамейки. А в подвале дома, где Клэр никогда не бывала, лежала сумка, которую Джек купил ещё утром.

На всякий случай.

Глава 3

«Форд» тарахтел по ночному шоссе, и этот звук стал для Клэр таким же привычным, как собственное дыхание. Она уже не могла сказать, сколько часов они в пути. Время расплавилось, растеклось по обочинам, потерялось где-то между усталостью и тревогой.

Джек сидел за рулём, выпрямив спину, обе руки на баранке — ровно на десять и два, как учили в автошколе, которую он окончил двадцать лет назад. Он почти не моргал. Клэр знала этот его взгляд — сосредоточенный, колючий, направленный не столько на дорогу, сколько куда-то дальше. Словно он пытался разглядеть будущее в свете фар.

Она смотрела на него. На его руки — крепкие, с коротко стрижеными ногтями, с тонким белым шрамом между большим и указательным пальцем. Потом перевела взгляд на заднее сиденье.

Элли спала. Свернувшись калачиком на старой куртке, подтянув колени к подбородку, она походила на котёнка, который нашёл тёплое место и ни за что не уйдёт. Рот её был приоткрыт, волосы рассыпались по сиденью — тёмные, спутанные, с рыжеватым отливом при свете ночника, который всё ещё горел в салоне. Джек всегда оставлял ночник. Ещё одна мелочь, о которой они никогда не говорили вслух.

Клэр посмотрела на дочь и почувствовала, как что-то сжимается у неё в груди. Не от страха — от любви. Той самой, которая не даёт уснуть по ночам и заставляет проверять, дышит ли ребёнок. Она отвела взгляд.

— Что будем делать дальше? — спросила Клэр.

Голос её прозвучал тише, чем она хотела. Почти шёпот. Но Джек услышал.

— Съедем с автострады, — ответил он, не поворачивая головы. — Потом поищем место, где можно отдохнуть. Перевести дыхание.

Он сказал «перевести дыхание» так, будто они пробежали марафон. Возможно, так оно и было. Только марафон этот длился не один час и даже не один день. Он длился три года.

Клэр помолчала. Потом глубоко вздохнула и сказала то, что вертелось на языке последние несколько недель.

— Я имела в виду не это. Что мы будем делать в принципе? — Джек молчал.

— Так больше продолжаться не может, — сказала Клэр. Она повернулась к нему всем телом, положив руку на спинку его сиденья. — Джек, посмотри на меня.

Он посмотрел. Быстро, на секунду. Но этого хватило. Клэр увидела в его глазах усталость — такую глубокую, что казалось, она въелась в кожу, в кости, в самые мелкие капилляры.

— Мы не можем скрываться вечно, — произнесла она мягко, почти невесомо, но каждое слово весило по тонне. — Элли растёт. Ей нужна школа. Нужны друзья. Нужна нормальная жизнь. А мы… что мы ей даём? Бесконечные мотели и эту гребаную беготню?

Она не повышала голоса. Клэр вообще редко повышала голос. Но в этой её спокойной тишине было что-то более требовательное, чем любой крик.

Джек снова промолчал. Его челюсть была сжата так сильно, что желваки ходили ходуном. Казалось, он пережёвывает слова, прежде чем вытолкнуть их наружу.

— Я что-нибудь придумаю, — наконец сказал он.

В его голосе появилась та самая нотка, которую Клэр боялась больше всего. Не злость. Не отчаяние. Как будто он знал что-то, чего не знала она, и это знание было тяжёлым, как мешок с песком.

— Что ты задумал? — спросила она.

— Пока ничего. — Он чуть повернул руль, огибая что-то на дороге — то ли мёртвого енота, то ли кусок покрышки. — Но мы её не бросим.

— Я знаю.

— И уж точно не отдадим назад.

Клэр смотрела на него несколько секунд. Потом кивнула.

— Этого и не будет, — сказала она, и в её голосе прозвучала сталь.

Они не сказали больше ни слова. Джек включил поворотник — жёлтая стрелка замигала в такт его мыслям — и начал перестраиваться в правый ряд. До съезда оставалось с четверть мили. Клэр обернулась на Элли.

Девочка спала. Она всегда спала в машине как убитая — возможно, потому что ритмичный гул мотора и вибрация дороги укачивали её быстрее любой колыбельной. Одна рука свесилась с сиденья, пальцы слегка подрагивали во сне. Клэр поправила куртку, укрыв дочь до подбородка.

— Всё будет хорошо, малышка, — прошептала она. — Мама рядом.

Элли не ответила. Но её губы чуть-чуть изогнулись, как будто во сне она улыбнулась.

Они съехали с автострады на второстепенную дорогу.

Асфальт сразу стал хуже. Сначала пошли трещины, потом выбоины, потом гравий, который зашуршал по днищу. Джек сбросил скорость до сорока миль в час. Фары выхватывали из темноты столбы, ржавые указатели и бесконечные заросли кустарника по обочинам. Ни одного встречного. Ни одного дома. Время потянулось медленно, как патока.

Клэр откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза. Она не спала — просто дала отдых глазам, которые жгло от напряжения. Мысли ворочались, как змеи в банке.

Она вспоминала тот день, когда Джек принёс Элли домой. Как пахло в коридоре — дождём и ещё чем-то сладковатым. Озоном. Джек тогда сказал, что это из-за кондиционеров. Она поверила. Глупая, наивная Клэр, которая так хотела ребёнка, что готова была принять любую сказку.

Потом были другие дни. Первая ночь, когда Элли закричала во сне и её глаза стали чёрными. Первый побег — из их уютного дома, из Лексингтона, от соседки Маргарет, которая потом, наверное, ломала голову, куда делась семья из дома с яблоней. Джек тогда сказал: «Нам нужно уехать. Навсегда». Клэр не спросила, почему. Она просто взяла сумку.

Она до сих пор не задавала слишком много вопросов. Это было их негласное правило: вопросы ранят, ответы убивают. Но сегодня, в этой машине, на этой бесконечной дороге, Клэр почувствовала, что стена, которую она выстроила вокруг своего любопытства, начинает давать трещины. Она открыла глаза.

— Джек.

— Мм?

— Ты говорил, что работал в федеральном учреждении. Это была правда?

Он помолчал. Потом ответил:

— Частично.

— А что это было на самом деле?

Он не ответил. Но Клэр заметила, как его пальцы крепче сжали руль. Костяшки побелели.

— Не сейчас, — сказал он. — Пожалуйста.

Она хотела настаивать. Но посмотрела на его лицо — осунувшееся, с тенями под глазами — и передумала.

— Ладно, — сказала она. — Потом.