- -
- 100%
- +
- Хватит загадок! Ты знаешь, что происходит с городом? Говори!
- Не могу, - вытягивает из себя парень, сжимая пальцы левой руки в кулак.
- Не можешь или просто боишься? - процедил Элиан.
Каэль ответил ему вымученной, почти призрачной улыбкой. В ней не было ни капли тепла, только бесконечная, выматывающая усталость человека, который слишком долго нёс непосильную ношу.
- И то, и другое, - Каэль впился взглядом в серо-зелёные глаза, изучая с такой проницательностью, что Элиан начал чувствовать себя неловко, обнаженно под этим рентгеном. - Если правда откроется раньше срока, ты сгоришь.
Мира судорожно вдохнула, и этот звук эхом отозвался в тишине улицы. Элиан почувствовал, как кровь отливает от лица.
- А если я уже знаю?
Лицо Каэля мгновенно окаменело. Улыбка исчезла с лица, словно её отрезали ножом, оставив после себя лишь холодную пустоту.
- Значит, - выдохнул он, - я опоздал.
- Кем ты приходишься мне?
На этот вопрос Каэль не ответил сразу. Он смотрел на Элиана так, словно пытался найти правильное слово в языке, словаря которого больше не существовало.
- Тот, кто однажды должен был тебя убить.
Мира побледнела так сильно, что веснушки проступили на фоне кожи черными точками. Элиан почувствовал, как всё внутри него словно провалилось в ледяную шахту. Сердце ударило в ребра один раз - тяжело, больно.
- И почему не убил? - голос Элиана прозвучал хрипло, чужой.
Каэль опустил взгляд на свои ботинки, стряхивая налипший снег.
- Потому что ты попросил меня остаться.
В глубинах сознания Элиана что-то надломилось - невидимая плотина, сдерживавшая поток чужих, рваных воспоминаний. Перед глазами вспыхнул старый деревянный мост, прогибающийся под тяжестью снежного шквала. Он почувствовал, как чьи-то пальцы впиваются в предплечье с такой яростью, будто пытаются удержать его краю пропасти. В нос ударил резкий, почти притворный запах железа - кровь на светлой ткани. Боль, острая и всепоглощающая, на мгновение стала реальнее, чем окружающий мир.
Элиан судорожно выдохнул, возвращаясь в реальность. Фантомное жжение в руке ещё пульсировало, когда парень встретился взглядом с Каэлем. Тот не сводил с него глаз.
- Ты вспомнил? - голос Каэля прозвучал тихо, но в гуле бурана он показался Элиану оглушительным.
- Нет, - Элиан сглотнул, чувствуя, как пересохло в горле. - Ничего.
- Лжёшь! - отрезал Каэль, делая шаг вперёд. - Тогда почему ты побледнел? Почему твоя рука дернулась? Ты прижимаешь левое плечо, хотя отголоски боли идут с права. Ты выдаешь себя, даже не осознавая этого.
Элиан хотел возразить, но слова застряли в горле. Каэль подошёл совсем близко. Снежная пелена, казалось, отсекла их от остального мира, оставив в узком кругу напряжения. И тут Элиана накрыло странное озарение: он вдруг начал замечать детали, которые не должен был знать о незнакомце. Как Каэль нервно сжимает кулак левой руки, до хруста кожи в перчатке. Как отводит взгляд вправо, когда пытается спрятать истинные чувства. Как задерживает дыхание, прежде чем сказать что-то, что причиняет ему самому боль. Это знание не было логичным, оно было вшито в его подкорку. Каждая клетка тела кричала, что это правда.
- Я бы не просил врага остаться, - пробормотал Элиан, пытаясь ухватиться за здравый смысл, как за спасательный круг.
Каэль сократил дистанцию до предела.
- Поэтому я никогда не был твоим врагом.
Мира, стоявшая за спиной, подала голос:
- Тогда кто ты?
Каэль перевел взгляд на неё, но промолчал. В этом молчании было больше веса, чем в любом признании. Люди так любят давать всему определения: друг, враг, брат, любовник. Но есть связи, для которых не придумали названий. Человечество называет их дружбой, чтобы не пугаться глубины, или ненавистью, чтобы оправдать невыносимую близость. Но порой имени просто нет, и именно это делает связь по-настоящему опасной.
Каэль развернулся и ушёл, не попрощавшись. Он просто растворился в толпе площади, поглощенный снегом. Элиан смотрел ему вслед, пока спазм холода не заставил пошевелиться.
- Ты ему веришь? - спросила Мира. Её голос звучал глухо через ткань шарфа.
- Нет, - ответил Элиан. - Но я ему верю.
Мира нахмурилась, не понимая, но Элиан лишь прижал руку к груди. Логика кричала об опасности, но внутри что-то безоговорочно принимало слова Каэля как истину.
Вечер в Лиоре наступил стремительно. Город превратился в декорацию к заброшенному спектаклю: фиолетовое небо, темные силуэты прохожих, жёлтые пятна фонарей на снегу. Вернувшись домой, мысли Элиана были заняты лишь Каэлем. Голос. Взгляд. Слова.
Потому что ты попросил меня остаться.
Но почему? Когда? Где? И почему юноша чувствовал, что это не единственный раз, когда они встречались в точке взаимного уничтожения?
В комнате было холодно. Элиан зажег масляную лампу. Свет лёг на стол мягко оранжевым кругом. Он долго не открывал тетрадь, грея руки над стеклом, и смотрел на неё, прежде чем вывести:
Лорен Весс - человек, которого забыл город.
Затем, подметив, добавил:
Каэль - человек, которого помню я.
Он остановился. Стер написанное про Каэля и написал иначе:
Каэль - человек, который помнит меня вместо меня.
Подумав, приписал:
Мира - человек, который видит его в своих снах.
Элиан отложил перо и посмотрел на свои записи. В самом низу, чётким, почти высеченным почерком, он вывел единственный вопрос, на который не было ответа:
Что произошло между нами?
Бумага молчала. Лампа тихо потрескавала, не давая ответов, лишь подчёркивая пустоту в комнате.
- Конечно, - пробормотал он с горькой усмешкой.
Он уже собирался закрыть плотную кожаную обложку, убрать её в ящик и лечь спать, притворившись обычным человеком, когда его пальцы замерли в дюйме от стола. Что-то было не так. Элиан медленно опустил руку на колени и впился взглядом в последнюю строку своей записи.
Чернила дрогнули. Это был не сквозняк -пламя лампы оставалось ровным и неподвижным. Это была не усталость глаз - он потер их костяшками пальцев до боли, но буквы продолжали плыть. Они двигались медленно. Вязко, словно чернила под бумагой превратились в густую, холодную смолу, которая не желала подчиняться законам письма. Казалось, кто-то водит пером с той стороны листа, продавливая бумагу не видимой рукой сквозь толщу застывшего времени.
Ты уже знаешь.
Слова проступили прямо поверх его собственного вопроса, перекрывая угловатый почерк. Чернила были иссиня-чёрными, влажно блестящими, как свежая кровь. Элиан перестал дышать. Он сидел абсолютно неподвижно, боясь спугнуть морок, но легкие горели огнём. Мышцы живота свело ледяной судорогой.
Следующая строка появилась быстрее. Буквы вытягивались одна за другой с мучительным, царапающим звуком, который Элиан скорее чувствовал позвоночником, чем слышал ушами.
Просто ты ещё не вспомнил, что именно.
Тишина комнаты стала плотной, осязаемой. Она давила на барабанные перепонки. Воздух внезапно похолодел настолько, что изо рта вырвалось облачко пара. Элиан попытался встать, оттолкнуться от сиденья, но тело отказалось слушать. Шея одеревенела. Он мог только смотреть, как перед ним разворачивается чужая воля.
Он всё-таки смог разжать сведенные челюсти и хрипло втянуть воздух. Звук показался оглушительным. Инстинкт самосохранения ударил по нервам разрядом тока. Элиан резко откинулся назад вместе со стулом. Дерево проскрежетало по паркету, оставляя глубокие борозды. Перо выпало из ослабевших пальцев, покатилось по столу и беззвучно свалилось на пол, исчезнув во мраке.
Третья строка проявилась почти сразу. Чернила ложились жирным, глянцевым слоем, собираясь каплями у основания букв, готовые прорвать бумагу насквозь.
Первое имя исчезло вчера.
Элиан смотрел, не веря глазам. Логика трещала по швам, разум бился в истерике, пытаясь найти объяснение: химическая реакция, фокус, безумие. Но глаза видели лишь ползущие строки. Ледяные иглы вошли под ногти, вонзились в кончики пальцев, заставив кисти рук побелеть. Холод поднимался выше, к запястьям, выжигая вены. Чернила продолжали свой неумолимый путь, вытягиваясь в слова:
Второе исчезнет завтра.
Он почувствовал, как горло перехватывает спазм паники. Завтра. Слишком скоро. Времени нет. Мира... Булочная... Каэль... Всё это должно раствориться к следующему закату?
А потом появилась последняя фраза. Она выводилась мучительно долго, буква за буквой. Письмо прекратилось на секунду, оставив после себя зияющую дыру в тексте, а затем вывело финальное слово, вбивая его в сознание раскаленными гвоздями.
Третье — твоё.
Элиан взревел. Это был животный, глухой звук загнанного зверя. Он вскочил, опрокидывая стул окончательно, и ударил ладонью по столу. Тарелка с остатками хлеба подпрыгнула.
- Хватит! - крикнул парень в пустой комнате, обращаясь к бумаге.
Дрожащими пальцами, которые больше не слушались, он схватил тетрадь за корешок и захлопнул её. Резко, зло, вложив в этот хлопок всю свою ярость и ужас. Взметнулось облачко старой пыли, оседая на губах и языке. Долго, бесконечно долго Элиан сидел неподвижно, тяжело привалившись к краю стола. Он слушал, как бешено пульсирует кровь в ушах - тяжелый, неровный ритм отбойного молота. Сердце пыталось проломить грудную клетку и сбежать.
Когда дрожь в руках немного улеглась, сменившись ватной слабостью, Элиан снова открыл её. Страницы были чистыми. Идеально, издевательски белыми. Все записи исчезли. Растворились без следа, будто их никогда не существовало. Не осталось ни вмятин от нажима пера, ни крошек чернил, ни масляных пятен. Только девственная белизна дорогой бумаги насмехалась над ним. Только на первой странице, титульной, где обычно пишут заголовки или имена владельцев, остался текст. Жирным, агрессивным почерком, процарапавшим саму суть страницы:
Элиан Вейр.
Он провел подушечками пальцев по своему имени. Медленно, от первой буквы до последней. Чернила были сухими и странно теплыми, словно бумага хранила жар печи, хотя лампа едва грела. Под кожей лба начала нарастать тупая, вибрирующая боль. И тогда он понял то, что заморозило его изнутри сильнее любого страха смерти. Смерть милосердна. У неё есть финал. Она оставляет за собой памятник, высеченное имя на камне, слезы близких, поминальную свечу. Она фиксирует факт существования человека в этом мире. Ты жил - вот доказательство. Вот точка.
Он боялся другого. В голове вспыхивали образы один страшнее другого, лишенные всякого пафоса, голые в своей бытовой жути. Энтропии. Полного стирания. Растворения личности в кислоте забвения. Что однажды он проснётся в залитой солнцем комнате, посмотрит на свои руки и не сможет понять, кому они принадлежат. Будет знать название каждого пальца, чувствовать вес кожи, но «Я» внутри будет мертво.
Что он спустится вниз, на кухню, где Мира пьет утренний чай... Мысль об этом пронзила грудь физической болью. Он увидел её лицо так четко, словно она стояла здесь: узкие плечи напряжены, тёмные волосы растрепаны после сна, вечно сползающий набок зелёный шарф, который ей велик. Он увидит эти черты, запомнит каждую ресницу, но мозг выдаст сухую справку: «Объект женского пола. Биологическая угроза отсутствует. Связь не установлена». И он увидит в её глазах ответное понимание - ту самую тревожную, глубокую печаль человека, который смотрит на призрака и знает, что тот даже не подозревает о собственной смерти.
Что он встретит Каэля на заснеженном мосту через замерзшую реку, почувствует привычную, колючую тяжесть его взгляда, попытается возненавидеть его или броситься навстречу, но внутри будет абсолютная, звенящая пустота. Идеальная акустика гроба. Ни любви, ни вражды, ни памяти. Просто два силуэта в метели.
Что город продолжит существовать вокруг него, равнодушный и слепой. Люди будут спешить по делам, ругаться из-за цен на дрова, смеяться в подворотнях, согревая ладони дыханием. Колокола Святого Астера будут отбивать часы для тех, у кого есть завтрашний день. Снег будет укрывать крыши всё тем же толстым, пушистым слоем, заметая следы. А он сам постепенно станет человеком-фантомом. Ходячим мертвецом, которого никто не способен назвать по имени, потому что само Имя стерлось из ткани мироздания. Призраком, запертым в живом теле, которое продолжает есть, спать и ходить, просто по инерции брошенного камня.
Пальцы сами потянулись к перу. Оно казалось неестественно тяжелым, холодным и скользким в онемевших от холода пальцах. Элиан даже не заметил, как чернильная капля сорвалась с кончика стального пера - тяжело, медленно, словно ртуть - и расплылась жирной, траурной кляксой у самого края девственно чистого листа.
Его рука двинулась сама по себе, подчиняясь импульсу, рожденному где-то глубоко под коркой черепа, там, где разум уже давно перестал хозяйничать. Перо процарапало бумагу, оставляя за собой рваный след.
«Если весь мир забудет тебя, я всё равно вспомню».
Янтарный глаза замерли. Рука упала на стол, глухо ударившись запястьем о дерево. Элиан смотрел на собственный почерк так, будто увидел ядовитую змею, свернувшуюся на белой скатерти. Неровные, острые буквы, хищно наклоненные чуть вправо, готовые впиться в следующую строку. Эта фраза была его. Каждая линия кричала о принадлежности, каждая петля «р» дышала его привычной спешкой. Но он никогда её не писал.
Память отказывалась лгать. Он мог поклясться своей правой рукой, содрать кожу с пальцев до мяса, но остаться при своем: до этой секунды этих слов не существовало ни в одной тетради мира. Они возникли из пустоты, материализовались прямо из-под его пера, но источник был чужим.
Он перечитал фразу. Губы беззвучно повторили каждое слово вслед за глазами. Потом ещё раз. Медленно, ведя дрожащим пальцем по шершавой строке, чувствуя, как ноготь цепляется за ворс бумаги. И в глубине памяти, там, где разум уже возвел бетонную стену и залил её смолой забвения, что-то дрогнуло. По монолиту пошла тонкая трещина. Она начала крошиться.
Белый снег. Не такой, как сегодня - густой и липкий, а сухой, мелкий, секущий открытые щеки наждаком. Чёрное небо без единой звезды, проглотившее луну. Мост. Старый деревянный настил над чёрной водой, припорошенный белым саваном. Доски угрожающе скрипят под ногами. Две руки, сцепленные мёртвой хваткой над пропастью между балками. Мир сузился до этого захвата. Одна - его. Пальцы побелели от напряжения, ногти впились в собственную ладонь почти до крови, пытаясь удержать вес двух тел. Другая - Каэля. Горячая, пульсирующая жизнью, почти обжигающая сквозь мороз. И голос. Слишком молодой для таких страшных, окончательных слов. Слишком знакомый, чтобы быть забытым навсегда.
Если весь мир забудет тебя, я всё равно вспомню.
Нейронная связь замкнулась. Электрический разряд прошил позвоночник сверху донизу. Элиан резко поднялся. Стул отъехал назад с оглушительным, царапающим паркет скрежетом, пронесшись добрую пару футов, прежде чем врезаться в ножку кровати и опрокинуться. Он тяжело дышал, загнанно, хрипло, разрывая легкие воздухом, которого внезапно стало мало. Вцепившись пальцами в край столешницы так, что затрещали суставы, а старое дерево застонало от давления. Его трясло крупной, неконтролируемой дрожью - мышцы сокращались против воли, выбивая дробь зубами.
- Нет... - выдохнул он в пустоту комнаты. Это было отрицание не написанного, но прожитого. Попытка оттолкнуть прошлое, которое только что проломило дыру в настоящем.
Он пошатнулся, отпустив стол, и прижал ледяную ладонь ко лбу и виску. Кожа горела огнем, покрытая липким, болезненным потом. Воспоминание было слишком ярким, оно выжигало сетчатку изнутри вспышкой магния. Каждый нерв вопил от переизбытка ощущений. Оно длилось секунду, может быть, две - целую вечность сжатую в мгновение. А потом оборвалось. Исчезло, обрезанное невидимыми ножницами, оставив после себя фантомную боль в левой руке - память о том рывке над рекой - и металлический, соленый привкус крови во рту. Он прокусил губу изнутри, сдерживая крик.
Но ощущение осталось. Оно вибрировало под кожей. Тяжесть чужой ладони, намертво вцепившейся в его руку. Уверенность, которая бывает только тогда, когда знаешь наверняка, что это конец света или его начало, и третьего не дано. Когда понимаешь, что если сейчас разожмешь пальцы, то рухнешь не просто в воду. Ты рухнешь в небытие, откуда нет возврата. Элиан оперся бедром о стол, потому что ноги больше не держали. Он смотрел на тетрадь, на эту единственную строчку, и понимал, что война проиграна. Кто бы ни играл с ним, этот игрок только что перешел границу. Он начал возвращать долги кровью.
И тогда Элиан понял самое страшное. Фраза была сказана не сегодня. Не вчера. И даже не несколько лет назад, в те смутные годы юности, которые обычно стираются из памяти первым похмельем или первой настоящей потерей. Она принадлежала времени, которого он вообще не должен был помнить. Времени, которое кто-то методично и жестоко стер из его личной истории, вырвав страницы с корнем, оставив эту единственную нить. Этот узел, который теперь затягивался на его горле тугой удавкой.
За окном мелькнула тень. Движение внизу, слишком быстрое для пьяного прохожего, бредущего от стенки к стенке, или позднего патруля городской стражи, тяжело переставляющего ноги в снегу. Элиан подошел к стеклу вплотную, до боли прижавшись лбом к ледяному кругу, оставленному его дыханием. На противоположной стороне улицы, прямо под тусклым, мерцающим светом фонаря, стоял Каэль. Без зонта. Без шапки. Воротник тяжёлого чёрного пальто поднят так высоко, что скрывал половину лица, но это не спасало от пронизывающего ветра - ткань уже покрылась жёсткой коркой льда. Снег ложился ему на тёмные волосы и плечи, оседая белой крупой. Он не ежился и не переминался с ноги на ногу, пытаясь согреться. Он просто стоял и смотрел прямо на окно Элиана. Сквозь стекло, сквозь метель, сквозь само время.
Элиан рванул шпингалет. Старый механизм лязгнул, протестуя, и форточка поддалась с трудом. Ледяной воздух ударил в лицо острой пощёчиной, швырнув в тёплую комнату горсть колючего снега. Пламя лампы испуганно затрепещало.
- Каэль!
Голос сорвался на хриплый крик, осипший от внезапного спазма в пересохшем горле. Тот не двинулся с места. Ни один мускул на бледном лице не дрогнул. Казалось, уличный шум и ветер оглушили его настолько, что человеческий голос просто не способен пробиться сквозь барьер.
- Ты меня слышишь?! - закричал Элиан снова, высовываясь в проем чуть ли не по пояс, игнорируя впивающиеся в кожу иглы мороза.
Каэль медленно поднял голову. Движение было механическим, как у сломанной куклы. На таком расстоянии они не могли различить выражения лиц друг друга. Фонарь бил Каэлю точно в спину, выхватывая из тьмы лишь острые контуры плеч и падающий снег, а его собственное лицо оставалось в густой тени. Глаза превратились в две черные впадины, поглощающие свет. Но Элиан почему-то был уверен - знал каждой клеткой своего тела - что тот улыбается. Не радостно. Печально. Так улыбаются люди, которые только что получили окончательное, математически точное подтверждение тому, чего больше всего боялись всю свою жизнь.
Каэль развернулся. Сделал шаг в сторону тёмного переулка между домами. И ушёл в снег. Не растворился в воздухе сизым дымом, не превратился в чёрную птицу, взмывшую к крышам. Он просто позволил метели поглотить свой силуэт за пару секунд.
Элиан смотрел ему вслед, всё ещё прижавшись разгорячённым лбом к холодному стеклу. Он не сразу заметил изменения. Только когда правый глаз начал слезиться от напряжения, размывая картинку, он увидел, что на внешней стороне стекла появилась тонкая полоска инея. Она возникла из ниоткуда, вопреки теплу от лампы внутри комнаты и жаркому дыханию самого Элиана. Полоса медленно разрасталась. Сначала превратилась в идеально прямую линию поперек окна. Затем начала ветвиться, складываясь в угловатые, ломаные символы.
Элиан отступил на шаг, поскользнувшись на брошенном опрокинутом стуле. Дерево загремело по полу. Он выставил руку назад, упершись в стену, чтобы не упасть, не отрывая взгляда от надписи. На окне было написано морозным кружевом:
НЕ ДАЙ ЕМУ ВСПОМНИТЬ ПЕРВЫМ.
Элиан застыл. Воздух застрял в легких. Сердце пропустило удар, провалившись куда-то в живот, а затем забилось рвано, судорожно, где-то в районе кадыка, мешая вдохнуть. Он прикоснулся к стеклу пальцем. Холод обжег кожу сухим льдом. От тепла человеческого тела иней тут же покрылся каплями влаги и потек вниз грязными дорожками. Вместе с ним исчезла и надпись, превратившись в обычную мутную воду, стекающую на подоконник.
Но в этот момент Элиан понял одну вещь, от которой перехватило дыхание сильнее, чем от вида мертвых слов на стекле. Всё это время он ошибался. Каэль не пытался скрыть от него прошлое. Он не прятал правду, как вор прячет украденное золото. Он пытался защитить его от неё. Выставлял кордоны, сжигал фотографии, просил архивариусов молчать. Это была не игра в тайны. Это была отчаянная, обречённая попытка удержать плотину перед цунами голыми руками.
И, возможно, именно поэтому всё происходящее становилось ещё опаснее. Стократ страшнее. Потому что человек, который скрывает правду ради собственной выгоды, может быть врагом. Его мотивы понятны, его можно переиграть, его можно заставить говорить. Но человек, который готов уничтожить истину, выжечь её калёным железом из реальности, принести в жертву факты и воспоминания ради твоего спасения... иногда становится гораздо страшнее любого монстра из детских кошмаров. Потому что ты никогда не узнаешь, какую невыносимую цену он платит каждую секунду за твой покой.
В ту же ночь, далеко от дома Элиана, в холодной комнате над типографией, где стоял удушливый запах свинцовой краски, дешёвого табака и вековой сырости, Каэль сидел за столом. Свет одинокой сальной свечи выхватывал из темноты лишь круг желтого света, оставляя углы комнаты во власти густых, шевелящихся теней. На столешнице перед ним лежала фотография. Старая. Пожелтевшая по краям до цвета старой кости. По периметру она была обожжена - черная кромка осыпалась пеплом на стол от одного неловкого движения руки или случайного сквозняка.
На ней стояли трое. Мальчик с растрепанными волосами и злой складкой у рта. Он смотрел в объектив так, будто хотел его разбить. Девушка, пытающаяся выглядеть старше своих лет, с серьезным взглядом. И ещё один мальчик, стоящий между ними. Он держащий обоих за руки и при этом тянулся на цыпочках, чтобы казаться выше. Элиан. Мира. Каэль. Тринадцать лет назад.
Лица были моложе. Бесконечно счастливее. Но узнать их было невозможно не потому, что эмульсия выцвела от времени или пошла тещинами. Наоборот, потому что Элиан выглядел почти так же, как сегодня. Время обошло его стороной, запечатав в янтаре.
Каэль провёл пальцем по изображению лица Миры, едва касаясь глянца. Потом переместил палец на по своё собственное лицо - здесь он еще умел улыбаться так, чтобы это касалось глаз. Рука дрогнула. Парень перевернул фотографию. На обороте была дата, выведенная твердым детским почерком: 14 ноября. Тринадцать лет назад. И ниже - фраза. Почерком Элиана. Тем самым агрессивным, ломаным шрифтом, буквы которого всегда падали вправо, готовые сбежать со строки: «Если мы снова встретимся, не позволяй мне вспомнить тебя».
Каэль закрыл глаза. Сжал фотографию в кулаке так сильно, что стекло основы протестующе скрипнуло, грозя рассыпаться в мелкую пыль и искромсать ладонь. И впервые за долгие годы позволил себе произнести то, чего боялся больше всего, вслух. Голос прозвучал в тишине комнаты глухим приговором самому себе:
- Я не смог.
За окном шёл снег. Тот же самый, тяжелый и бесшумный, который липкими ошметками оседал на стёклах Элиана. Тот же снег, который когда-то падал на непокрытые головы этих троих детей на берегу замерзшей реки. Тот же снег, который, возможно, уже однажды стал молчаливым свидетелем их последней встречи, засыпав следы борьбы ровным и пролитой крови ровным, равнодушным белым саваном.
Каэль открыл глаза, заставил себя посмотреть на снимок снова, разжимая сведённые судорогой пальцы.
На фотографии лица Элиана больше не было. Каэль замер. Воздух в легких превратился в ледяной кристалл. Сердце пропустило удар. Парень медленно, неверяще провёл подушечкой большого пальца по бумаге. Там, где только что была знакомая ухмылка и дерзкий взгляд, осталась лишь девственная белизна картона. Пусто. Идеальная гладь. Элиан исчез с фотографии. Мира осталась. Её веснушки всё так же проступали сквозь зернистость старого снимка, а волосы выбивались из-под шапки. Каэль - тоже. Его фигура никуда не делась, хотя ему показалось, что края собственного силуэта стали чуть более размытыми, неуверенными. Исчез только центр их маленького мира. Стержень, на котором держалась конструкция.
Он медленно перевернул фотографию обратно дрожащими, обессилевшими руками. На обороте дата всё ещё была на месте. Предсмертная просьба Элиана тоже никуда не делась. Но теперь под ней появилось ещё одно предложение. Новое. Его не было секунду назад. Буквы проступали прямо сквозь бумагу, чернея на пожелтевшем картоне с тихим, едва уловимым треском сухого дерева в огне.