- -
- 100%
- +
Замок был старый, витиеватый. Латунная пластина с замочной скважиной, форма которой в точности соответствовала бороздкам на его ключе.
Даниил вытащил ключ из кармана. Пальцы дрожали, и ему пришлось сделать глубокий вдох и задержать дыхание, чтобы унять эту дрожь. Он медленно вставил ключ в скважину. Тот вошёл идеально, без малейшего сопротивления, словно замок только и ждал его.
Щелчок.
Звук был чистым, звонким, и он прокатился по всей квартире, отражаясь от стен. Даниил на секунду замер, а затем осторожно, почти благоговейно поднял крышку.
Изнутри пахнуло сухим, ледяным воздухом, смешанным с запахом старого воска. Он был таким холодным, что Даниил невольно отдёрнул голову. На мгновение ему показалось, что из шкатулки выглянула сама зима — не сезон, а состояние, абсолютный холод, который не имеет никакого отношения к погоде за окном.
Он заглянул внутрь и застыл.
На дне шкатулки, аккуратно обложенная чёрным бархатом, лежала она. Свеча.
Это был не рисунок углём на вырванном листе. Не иллюстрация из старой книги. Не фантазия увлечённой исследовательницы. Это было реальное, материальное воплощение той самой мистики, которую Алиса так страстно искала.
Толстый, массивный цилиндр чёрного воска — шириной почти с запястье взрослого мужчины. Он был не гладким, а словно состоял из множества слоёв, наплывающих друг на друга, как на старых церковных свечах. Фитиля сверху видно не было — он прятался внутри чёрной массы, не выступая ни на миллиметр над поверхностью. По бокам, вдоль всей свечи, тускло поблёскивали глубоко вдавленные руны. Они были выполнены с филигранной точностью, и в их углублениях мерцал какой-то синеватый пигмент, похожий на измельчённое стекло или минеральную крошку. А у самого основания свечи, обматывая её тёмную тушу, вился потёртый медный шнур, на который были нанизаны три монеты. Монеты были старыми, стёртыми, и Даниил не мог разобрать, что на них изображено.
Он протянул руку, чтобы коснуться свечи. Как только его пальцы прикоснулись к прохладному, гладкому воску, по комнате пронёсся низкий гул — едва слышимый, на самой границе восприятия. Монеты на медном шнуре тихо звякнули, соприкоснувшись друг с другом, хотя в комнате не было ни ветра, ни сквозняка, ни какого-либо движения воздуха вообще.
— Чёрт, — выдохнул Даниил и отдёрнул руку, словно обжёгшись.
Но ожога не было. Вместо тепла от места прикосновения по пальцам побежал ледяной ток — волна холода, которая поднялась по кисти, обогнула запястье и медленно растеклась по предплечью, оставляя после себя странное онемение, словно рука затекла. Он потряс кистью, разгоняя это ощущение, и заметил, что кончики пальцев слегка побелели.
В этот момент его взгляд упал на маленькую бумажку, лежавшую под свечой. Она была сложена вчетверо и почти сливалась с чёрным бархатом. Даниил осторожно, стараясь больше не прикасаться к свече, вытащил записку. Развернул.
Почерк Алисы. Её знакомый, быстрый, чуть наклонный почерк с острыми буквами и характерными разрывами в словах, где она отрывала ручку от бумаги. От одного вида этих строк у Даниила перехватило горло, и ему пришлось несколько раз моргнуть, чтобы буквы перестали расплываться перед глазами.
«Даня. Если ты читаешь это — значит, я оказалась права, и они до меня добрались. Я знаю, ты сейчас зол и хочешь найти виновных. Не надо. Просто спрячь это. В ней скрыто гораздо больше, чем я думала. Самая главная её сила — это правда. Но правда не даётся бесплатно. Не вздумай зажигать её в квартире. Ей нужен особый свет и особый воздух. Возьми ключ и блокнот, поезжай по адресу, который я зачеркнула на последней странице. Дом на набережной. Там ты найдёшь убежище. Я верю, что ты сможешь удержать её. Если не сможешь — просто верни всё на место. Ты сильный, Даня. Ты справишься. Прости меня. Твоя Алиса».
Он дочитал. Потом перечитал ещё раз. И ещё.
А потом медленно опустился на колени прямо перед столом, всё ещё сжимая письмо в руке. Глаза защипало от подступающей влаги, но он сдержался — сжал челюсть так сильно, что на скулах заходили желваки, и зажмурился, прогоняя готовые пролиться слёзы. Он не имел права раскисать сейчас. Не тогда, когда она говорила с ним из-за могилы, давая указания, направляя его, доверяя ему.
— Какая же ты дура, Алиса, — прошептал он в пустоту кухни. Голос сорвался, прозвучал хрипло и жалко. — Зачем ты в это влезла? Почему не рассказала мне? Почему я узнаю обо всём из посмертных писем?
Пустота, разумеется, не ответила.
Даниил поднялся с колен, опираясь на край стола. Он снова посмотрел на свечу. Она лежала в своём бархатном гнезде, чёрная, массивная, и на первый взгляд казалась совершенно безобидной — просто кусок воска с несколькими старыми монетами, привязанными на медную нить. Предмет антиквариата, не больше. Но ледяное поле, которое она создавала вокруг себя, говорило об обратном. Он чувствовал его кожей — воздух в кухне стал ощутимо холоднее, хотя батареи работали исправно. И это покалывание статического электричества, висящее в воздухе, словно перед грозой. Оно было почти осязаемым — проведи рукой, и волоски на коже встанут дыбом.
Даниил подошёл к подоконнику и открыл форточку. Холодный сентябрьский воздух ворвался в кухню, смешиваясь с запахом воска и сандала, но ледяное поле вокруг свечи не исчезло. Она словно существовала в своём собственном климате, не подчиняясь физическим законам.
Его телефон, оставленный на подоконнике, внезапно взорвался трелью звонка. Даниил вздрогнул во второй раз за утро и схватил трубку. На экране высветилось имя «Денис».
Он принял вызов, продолжая смотреть на свечу.
— Даня! — голос Дениса звучал бодро и взволнованно одновременно. Он явно пытался казаться оптимистичным, но за этим оптимизмом пряталось беспокойство. — Ты как там, живой? Едешь уже? Я тут всю ночь думал и решил: давай я с тобой съезжу. Нехорошо тебе одному шариться по старым подвалам в таком состоянии. Я возьму отгул, скажу, что у меня семейные обстоятельства. Вдвоём спокойнее, да и мало ли что.
— Денис, — перебил его Даниил. Он говорил медленно, почти по слогам, словно сам ещё не до конца верил в то, что собирался сказать. — Ты не поверишь. Она прислала мне посылку.
— Что? Кто прислал? — Денис запнулся на полуслове. — Алиса? Ты про Алису сейчас говоришь?
— Да. Про Алису.
— Как «прислала»? — в голосе Дениса прорезалась растерянность, смешанная с тревогой. — Даня, послушай, её нет уже почти месяц. Ты сам это знаешь. Ты вчера был в морге. Ты подписывал документы. Это невозможно. Ты, наверное, перепутал, или это какая-то ошибка доставки. Может, она оформила заказ ещё давно, а отправили только сейчас.
— Я не брежу, — жёстко отрезал Даниил. Он взял письмо со стола и ещё раз пробежал его глазами. — Я держу в руках её письмо. Она отправила посылку три дня назад. Три дня, Денис. К тому моменту её уже не было в живых почти месяц. Она оформила отложенную доставку и написала: «Если ты читаешь это — значит, они до меня добрались». Понимаешь, что это значит? Она знала, что умрёт. Она не попала в аварию. Её убили. Её убрали из-за этого артефакта.
На том конце провода повисла глухая, ватная тишина. Даниил слышал только тяжёлое дыхание друга и далёкий гул уличного движения у Дениса за окном.
— Охренеть, — выдохнул Денис наконец. В этом слове не было ни пафоса, ни драматизма — только искреннее, ошеломлённое непонимание. — И что там, в посылке?
— Свеча. Та самая, которую она рисовала в блокноте. Чёрная, толстая, вся в рунах, с монетами на шнуре. В точности как на рисунке. — Даниил замолчал, прислушиваясь. Ему снова показалось, что за стеной, в коридоре, кто-то остановился. Или скрипнула половица у соседей сверху. Он понизил голос. — И письмо. Она просит меня не зажигать её здесь, в квартире. Говорит, что нужно ехать в какой-то старый дом на набережной. Там, по её словам, убежище. Там «особый свет и особый воздух».
— Старый дом на набережной? — Денис задумался. — Это же промышленный район, Даня. Там почти всё снесли под новую застройку. Я помню, у нас в архиве были запросы по тем кварталам — Строганов выкупил там почти всю землю под свои девелоперские проекты. Осталось пара домов, признанных историческим наследием. Если Алиса имела в виду один из них... Даня, может, ну его? Позвони Петрову. Расскажи про посылку. Пусть они сами разбираются.
— Петров вчера закрыл дело и пригрозил отправить меня на психиатрическое освидетельствование. Если я сейчас приду к нему с рассказом о магической свече и посмертном письме, он не станет слушать — вызовет санитаров сразу. Ты же знаешь эту систему.
— Знаю, — нехотя согласился Денис. — Но и лезть одному в заброшенный дом с какой-то оккультной хренью — это самоубийство.
— Я не полезу сразу внутрь, — Даниил взял свечу из шкатулки и осторожно переложил её на стол, стараясь больше не касаться воска голой кожей. — Я для начала просто съезжу туда. Посмотрю. Оценю обстановку. Если там ничего нет — вернусь и позвоню Петрову. Если есть... тогда будем думать дальше.
В трубке послышался тяжёлый вздох.
— Ладно, брат. Ты упёртый баран, и я знаю, что спорить с тобой бесполезно. Я пытался. Но если что — я на связи, в любое время дня и ночи. Ты понял? В любое. И запиши мой номер ещё раз, на бумажке, в карман положи. На случай, если телефон сядет. Ты куда именно едешь? Какой адрес?
Даниил взял блокнот Алисы и пролистал до последней страницы. Там, в самом низу, мелким почерком был записан адрес, а потом густо зачёркнут — так, что буквы едва читались сквозь чернильные полосы.
— Набережная реки, дом четырнадцать. Это в районе старой текстильной фабрики.
— Четырнадцатый? — Денис присвистнул. — Я знаю этот дом. Он стоит на балансе города как объект культурного наследия, но уже лет десять как заброшен. Там внутри всё гнилое, перекрытия могут рухнуть в любой момент. Даня, будь осторожен.
— Буду. Обещаю.
— Ты вчера тоже обещал позвонить и не позвонил, между прочим.
— Сегодня позвоню. Когда вернусь. Всё, Денис, мне пора.
Он сбросил вызов, не дожидаясь ответа, и положил телефон на стол. Потом снова посмотрел на свечу. Она лежала на кухонном столе, чёрная и неподвижная, но Даниилу на мгновение показалось, что она смотрит на него в ответ. Не глазами — у неё не было глаз. Но само её присутствие в комнате ощущалось как чьё-то молчаливое внимание. Как будто кто-то невидимый стоял у него за спиной и терпеливо ждал, когда он примет решение.
Пластиковые шторы на кухне слегка колыхнулись, хотя форточку он уже закрыл. Лампочка под потолком на миг моргнула, и свет стал тусклее, с желтоватым оттенком. Даниил перевёл взгляд на электрический счётчик, но тот работал ровно, без скачков напряжения.
Он убрал свечу обратно в шкатулку. Та легла в бархатное углубление идеально — видно было, что шкатулку делали специально под неё. Крышка закрылась с тем же чистым щелчком, что и открылась. Даниил повернул ключ в замке и убрал его в карман джинсов, поближе к телу.
Затем он подошёл к вешалке в прихожей, снял свою старую чёрную куртку, проверил карманы — бумажник, телефон, ключи от машины. Блокнот Алисы он сунул во внутренний карман, поближе к сердцу. Шкатулку взял под мышку — она была тяжёлой, но нести её было удобно, она словно сама ложилась в руку.
Он уже взялся за ручку входной двери, когда что-то заставило его остановиться. Какое-то смутное, неоформленное чувство — то ли интуиция бывшего оперативника, то ли обычная паранойя, разросшаяся за последние дни. Даниил прильнул к дверному глазку и посмотрел в искажённый линзой коридор.
На лестничной клетке никого не было. Тусклый свет подъездной лампочки освещал облезлые стены и почтовые ящики соседей. Ни движения, ни теней.
И всё же ему показалось, что за дверью кто-то затаил дыхание.
Он постоял так ещё несколько секунд, вслушиваясь в тишину подъезда. Тишина была полной — ни шагов, ни голосов, ни звука лифта. Слишком полной для многоквартирного дома в утренний час.
Даниил медленно выдохнул и отпер замок.
— Я иду, Алиса, — прошептал он, глядя на дверь. — И я найду их. Даже если мне придётся сжечь всё дотла.
Он распахнул дверь и шагнул в сумрачный подъезд. За спиной у него осталась пустая квартира с незакрытой форточкой, разбросанными вещами и холодным воздухом, который всё ещё пах сандалом и старым воском. Впереди лежал город, старый дом на набережной, тайна, за которую заплатили жизнью, и первый большой шаг в кошмар, о масштабах которого он пока не имел ни малейшего представления.
Глава 3. Синее пламя
Старый дом на набережной действительно выглядел так, будто его забыло само время. Даниил вышел из такси на пустынной набережной, где свинцовая вода канала лениво билась о замшелые бетонные плиты, и несколько секунд просто стоял, задрав голову и разглядывая здание. Оно было массивным, сложенным из серого кирпича, который когда-то, возможно, был красным, но десятилетия заводской копоти и речных туманов превратили его в нечто тусклое, бесцветное, почти траурное. Четыре этажа, высокие окна с остатками деревянных рам, местами заколоченные фанерой, местами зияющие пустыми провалами. Крыша просела в нескольких местах, а водосточные трубы, давно проржавевшие, отходили от стен и болтались на ветру с тихим, заунывным скрипом. Вокруг не было ни души. Лишь ржавые остовы каких-то старых машин, наполовину вросшие в землю за полосой сухого бурьяна, да заросли крапивы, пробивающейся сквозь трещины в асфальте.
Водитель такси, хмурый мужик лет пятидесяти с усталыми, красными от недосыпа глазами, не торопился уезжать. Он высунулся из окна, оценивающе оглядел дом, потом перевёл взгляд на Даниила и неодобрительно покачал головой.
— Слышь, парень, ты уверен, что тебе сюда? — спросил он хриплым прокуренным голосом. — Тут уже лет пять, а то и больше, как жилого нет. Я раньше на текстильную фабрику грузы возил, так мимо этого дома всегда проезжал. Он пустой, и внутри всё гнилое. За забором вообще пустырь и свалки, бомжи даже не ночуют — говорят, место дурное. Может, ошиблись адресом?
— Не ошибся, — коротко бросил Даниил, протягивая купюру. Он старался говорить спокойно, но голос всё равно прозвучал глухо, напряжённо. Шкатулку он прижимал к себе локтем, и её тяжесть ощущалась всё отчётливее, словно с каждым шагом она становилась весомее. — Сдачи не надо.
Водитель взял деньги, ещё раз с сомнением посмотрел на мрачное здание, на одинокую фигуру Даниила, стоящего на пустыре под пронизывающим ветром, потом пожал плечами с тем философским равнодушием, которое вырабатывается у людей его профессии за годы общения с самыми разными пассажирами.
— Ну, хозяин — барин. Бывай, парень. Если что — тут связи нет почти, это мёртвая зона. Так что аккуратнее там.
Такси развернулось, подняв облако серой пыли, и укатило обратно в сторону жилых кварталов. Даниил остался один. Звенящая, гнетущая тишина обрушилась на него со всех сторон — только ветер гудел в пустых оконных проёмах, да где-то далеко, на реке, протяжно и тоскливо прогудел буксир. Небо над головой было низким, затянутым плотной сентябрьской облачностью, сквозь которую солнце не пробивалось, а лишь угадывалось размытым светлым пятном. Было промозгло, ветер дул с реки, пронизывая куртку насквозь и заставляя ёжиться.
Даниил подошёл к массивным ржавым воротам, которые когда-то, видимо, закрывали въезд во внутренний двор. Они покосились и заросли диким плющом, но держались ещё крепко. Рядом с воротами, в кирпичной стене, темнел узкий проём — калитка, которую удерживали на месте только петли и тяжёлый засов. На засове висел массивный замок, старый, покрытый зеленоватым налётом окисления. Даниил вытащил из кармана латунный ключ с уроборосом и присел перед замком.
Ключ вошёл в скважину с тем же идеальным, почти неестественным совпадением, что и в замок шкатулки. Даниил повернул его, и замок с сухим, скрежещущим хрустом открылся — видно было, что его не тревожили очень давно, может быть, не один десяток лет. Или тревожили совсем недавно, а скрежет был обманчивым. Эта мысль заставила его на секунду замереть и прислушаться, но за стеной было тихо.
Он толкнул калитку. Та подалась с протяжным стоном, и Даниил шагнул внутрь.
Внутренний двор встретил его запахом сырости, плесени и старой пыли — тем особым, ни с чем не сравнимым запахом заброшенных зданий, в которые годами не ступала нога человека. Под ногами захрустели осколки битого стекла и осыпавшаяся с фасада штукатурка. Свет, проникавший сквозь проломы в крыше и выбитые окна, едва освещал просторный вестибюль с остатками колонн и провалившимся местами полом. В дальнем углу, возле покосившейся лестницы, ведущей наверх, валялась груда мебельных щитов и какого-то строительного мусора.
Даниил включил фонарик на телефоне и медленно двинулся вперёд. Луч выхватывал из темноты детали: облезлые стены с остатками штукатурки, ржавые трубы, свисающие с потолка, пустые дверные проёмы, за которыми угадывались тёмные комнаты. На втором этаже, куда вела лестница с чугунными перилами, было светлее — там окна сохранились хуже, и дневной свет проникал свободнее, — но именно там, в конце короткого коридора, он заметил то, что искал.
Деревянная дверь, заваленная мебельными щитами и какими-то ящиками. Над ней, прямо на кирпичной стене, ржавой краской — или чем-то, что очень походило на засохшую кровь в тусклом свете фонарика, — был нарисован уже знакомый символ. Змея, пожирающая собственный хвост. Та же, что на ключе. Та же, что на шкатулке. Та же, что мерещилась ему теперь повсюду.
Даниил отодвинул щиты в сторону, стараясь производить как можно меньше шума, хотя вокруг всё равно никого не было. По крайней мере, никого видимого. За дверью обнаружился узкий, крутой лестничный спуск, уходящий вниз, в абсолютную черноту. Ступени были каменными, стёртыми посередине, словно по ним часто ходили — очень давно, но ходили.
Он начал спускаться. Каждый шаг отдавался гулким эхом в тесном пространстве лестничной клетки. Воздух становился всё холоднее и плотнее, запах пыли сменялся чем-то другим — смесью старого воска, сухих трав и металла. Тот самый запах, который он почувствовал, когда впервые открыл шкатулку.
Подвал, в который он вышел, оказался неожиданно чистым. Совсем не таким, как можно было ожидать от заброшенного дома. Кто-то явно убирался здесь совсем недавно. Пол был подметён, стены побелены — пусть и неровно, пусть и с разводами, но побелены. В центре стоял массивный металлический стол, явно старый, заводского производства, с пятнами ржавчины на углах, но крепкий и устойчивый. Рядом — два стула, тоже старых, но целых. На стене висели стеллажи, сколоченные из грубых досок, и на них рядами стояли книги — толстые фолианты в кожаных переплётах, пыльные свитки, перевязанные бечёвкой, какие-то коробки и шкатулки поменьше. В углу, на отдельной полке, стояла керосиновая лампа с потрескавшимся стеклом.
А посреди стола, в самом его центре, возвышалась массивная деревянная подставка для свечей. Она была грубой, словно её вырезали наспех из цельного куска дерева, но в ней чувствовалась продуманность — углубление в центре в точности соответствовало размерам свечи, которую Даниил держал в шкатулке.
Он подошёл к столу, провёл рукой по его холодной металлической поверхности. Пыли не было — значит, здесь кто-то был совсем недавно. Может быть, несколько дней назад. Может быть, вчера. Может быть, Алиса. Эта мысль обожгла его, и он на секунду зажмурился, отгоняя глупую надежду.
— И ты называла это убежищем? — прошептал он в пустоту подвала, оглядываясь по сторонам. Его голос прозвучал глухо, без эха, словно плотный воздух подземелья поглощал звуки.
Он поставил шкатулку на стол, щёлкнул замком и достал чёрную свечу. Она снова показалась ему тяжелее, чем должна быть, словно черпала вес из самой темноты вокруг. Даниил аккуратно, почти благоговейно, поместил её в деревянный держатель. Свеча встала идеально, как будто этого момента ждали долгие годы.
Воздух в подвале был тих и неподвижен. Но сейчас, когда свеча оказалась вне шкатулки, вне защитного бархатного гнезда, пространство вокруг неё словно начало уплотняться. Даниил чувствовал это кожей — давление, какое бывает перед сильной грозой, когда атмосферный фронт ещё не пришёл, но уже давит на виски и закладывает уши. Его руки начали слегка подрагивать, хотя он никогда не считал себя суеверным и уж тем более трусливым человеком. Это был не страх в привычном понимании — скорее, инстинктивное, животное ощущение близости чего-то огромного и чуждого.
«Не вздумай зажигать её в квартире. Ей нужен особый свет и особый воздух», — всплыли в голове слова из записки Алисы.
— Что ж, особого воздуха тут навалом, — вслух усмехнулся Даниил, и его усмешка эхом отразилась от низкого сводчатого потолка. — А свет... видимо, ты говорила о том свете, который даёт она сама.
Он сунул руку в карман куртки и достал зажигалку — старую, потрёпанную, с выгравированной на боку эмблемой полицейского управления, которую он сохранил на память после увольнения. Щёлкнул колёсиком. Маленький жёлтый язычок пламени заплясал в темноте, отражаясь в его расширенных зрачках. Рука не дрожала — он заставил её не дрожать усилием воли, — но сердце колотилось где-то в горле, и каждый удар отдавался в ушах.
Даниил медленно поднёс зажигалку к верхушке чёрной свечи. На мгновение он замер, глядя на тёмный воск, на мерцающие в глубине рун синеватые вкрапления, на медный шнур с монетами, неподвижно висящий у основания.
— Давай, Алиса, — прошептал он. — Посмотрим, что ты нашла.
Он поджёг фитиль.
Первые несколько секунд ничего не происходило. Обычный оранжевый огонёк от зажигалки лизнул тёмный воск, издавая тихое шипение, какое бывает, когда пламя касается влажной поверхности. Даниил уже собирался убрать зажигалку, решив, что свеча то ли отсырела, то ли вовсе не предназначена для горения, — и тут всё изменилось.
Пламя начало менять цвет. Оно не вспыхнуло резко, не взорвалось — оно плавно, почти грациозно перетекло из оранжевого в бледно-голубой, а затем в пронзительный, холодный циановый, какого Даниил никогда не видел у обычного огня. Это был цвет зимнего неба в ясный день, цвет глубоководного льда, цвет, который не имел никакого отношения к теплу. Свеча загорелась ровным, неестественно ярким синим пламенем, которое почти не колебалось, словно было нарисованным, а не настоящим.
И от неё пошёл холод.
Не прохлада — настоящий, пронизывающий холод, какой бывает на сильном морозе, когда воздух начинает обжигать лёгкие. Даниил инстинктивно отшатнулся, чувствуя, как по рукам побежали мурашки, как волоски на коже встали дыбом. Пламя не давало тепла — оно его поглощало, вытягивало из окружающего пространства, и температура в подвале, казалось, упала сразу на несколько градусов.
А потом засветились руны.
Те самые знаки, выдавленные в чёрном воске, начали наполняться светом изнутри — тем же самым холодным циановым свечением, которое медленно разгоралось в их углублениях, словно по венам тёк жидкий неон. Они пульсировали, то становясь ярче, то почти угасая, и в этом пульсирующем ритме было что-то гипнотическое, завораживающее. Даниил не мог отвести от них взгляд, хотя какая-то часть его сознания кричала, что нужно бежать, бежать немедленно, пока не стало слишком поздно.
Монеты на медном шнуре мелко задрожали, соприкасаясь друг с другом и издавая тихий, печальный звон — не резкий, не металлический, а приглушённый, словно доносящийся откуда-то издалека. Этот звон был похож на перезвон колокольчиков в заброшенной церкви — красивый, но тревожный, наполненный какой-то древней печалью.
— Ох... — выдохнул Даниил, заворожённый зрелищем.
Он стоял, не в силах пошевелиться, и смотрел, как синее пламя танцует на вершине чёрной свечи, как руны переливаются в такт этому танцу, как монеты звенят свою бесконечную погребальную песню. Это было самое прекрасное и самое пугающее зрелище в его жизни. Он чувствовал себя так, словно заглянул в бездну — и бездна заглянула в него в ответ.
А потом в лицо ему ударил порыв ледяного воздуха.
Это не был сквозняк — сквозняку в подвале неоткуда было взяться, да и дул он не от двери, а прямо от свечи, от самого пламени. Порыв был резким, обжигающе холодным, и он принёс с собой запах — запах жжёного воска, сандала и чего-то ещё, неуловимого, похожего на аромат сухих осенних листьев и сырой земли. Вокруг пламени начали закручиваться искры — крошечные синие точки, которые поднимались вверх, к сводчатому потолку подвала, закручиваясь в спираль.