- -
- 100%
- +
— Я знаю, — спокойно ответил Даниил.
Он действительно знал. После прочитанного в фолианте, после увиденного в синем пламени, он знал больше, чем Вероника могла предположить. И это знание странным образом успокаивало его — лучше ужасная правда, чем неизвестность.
— Ты знаешь? — Вероника горько усмехнулась. — Что именно ты знаешь, мальчик? Что прочитал в интернете? Что нашёл в дешёвых книжках по эзотерике?
— Я нашёл книгу в подвале того дома, — перебил её Даниил. — Старый фолиант. На старославянском и латыни. Там говорится о «Печати Безмолвия», о монетах-якорях, о душах, которые удерживают Холод. И о цене. О памяти. Я уже заплатил первую цену, Вероника. Я не помню номер телефона своего лучшего друга. Я не помню, что я ел вчера на ужин. Я смотрю на свою руку и вижу, как по ней расползается синяя паутина.
В трубке снова повисла тишина. Потом Вероника вздохнула — длинно, с присвистом, как человек, который только что принял трудное решение.
— Ты действительно нашёл книгу, — сказала она уже совсем другим тоном — не злым, не насмешливым, а усталым и почти сочувствующим. — Значит, ты не просто самоубийца-любитель. Ты хотя бы попытался разобраться перед тем, как звонить мне.
— Я звоню вам, потому что Алиса доверяла вам. И потому что мне нужна помощь. Я хочу понять, как работают эти монеты. И как погасить свечу правильно — не выпуская наружу то, что внутри. Я не собираюсь умирать, Вероника. По крайней мере, до того, как найду того, кто убил её.
Вероника снова вздохнула. Даниил почти физически ощущал, как она борется с желанием послать его куда подальше — подальше от себя, от своей лавки, от всех проблем, которые он притащил вместе с этой чёртовой свечой. Но любопытство и, возможно, старая привязанность к Алисе — или чувство вины за то, что не уберегла её, — взяли верх.
— Через час, — отрезала она. — Мой магазин на набережной Толстого, дом одиннадцать. Это старый двухэтажный особняк с облезлым фасадом. Вход со двора, там синяя вывеска «Antiqua», её плохо видно с улицы, так что смотри внимательно. Приноси свечу. И книгу приноси. Но запомни, Даниил: не вздумай зажигать её по дороге. Не вздумай зажигать её вообще, пока не окажешься у меня. Ты уже достаточно навредил себе. Одного раза может хватить, чтобы порвать последние нити.
— Я понял.
— Не думаю, что понял. Но это мы обсудим при встрече. Всё, у меня клиент. Через час.
Вероника сбросила вызов, не попрощавшись. Даниил опустил телефон на стол и несколько секунд сидел неподвижно, глядя на тёмный экран. Потом поднялся, накинул куртку, проверил карманы — ключ с уроборосом на месте, блокнот Алисы на месте, телефон, бумажник. Шкатулку взял под мышку, фолиант сунул в холщовую сумку, которую нашёл в прихожей, и вышел из квартиры.
Магазин «Antiqua» прятался в лабиринте старых дворов за набережной Толстого. Даниил потратил почти полчаса, чтобы найти его, — пришлось дважды обходить вокруг квартала и спрашивать дорогу у старухи, торгующей цветами у перехода. Старуха долго щурилась, вспоминала, а потом махнула рукой куда-то в сторону арки: «Там, милок, там. Только странные там люди, я бы на твоём месте не ходила». Даниил поблагодарил и свернул под арку.
Магазин действительно оказался спрятанным от посторонних глаз. Двухэтажный особняк с облезлым фасадом, давно не видавшим ремонта, прижимался к брандмауэру соседнего здания, словно пытаясь стать как можно незаметнее. Вывеска «Antiqua», выцветшая и потрескавшаяся, висела над массивной деревянной дверью, обитой железными полосами. На двери не было ни звонка, ни ручки — только большое металлическое кольцо, какими пользовались в девятнадцатом веке. Даниил потянул за кольцо, и дверь подалась с низким, утробным скрипом.
Внутри магазин напоминал пещеру Аладдина, в которой этот самый Аладдин не убирался лет сто. Витрины были заставлены старыми картами с обтрёпанными краями, пыльными глобусами, у которых вместо привычных стран были нарисованы какие-то неведомые континенты, банками с заспиртованными змеями и прочей живностью. На полках, уходящих под самый потолок, громоздились книги в кожаных переплётах, коробки с непонятными этикетками на латыни, черепа каких-то мелких животных и одна большая птичья клетка, накрытая чёрной тканью. Над дверью, как страж, висела подкова с истлевшим оберегом — Даниил узнал в нём староверческий науз от сглаза.
Воздух в магазине был густым от запахов: сандал, табак, старая бумага, сушёные травы и что-то ещё, острое и металлическое, — может быть, кровь летучих мышей или ещё какой-нибудь ингредиент, о котором Даниил предпочёл бы не думать. Освещение было тусклым, приглушённым — горели только несколько ламп под тёмными абажурами и свеча в стеклянном фонаре на прилавке.
За прилавком, опершись на него локтями, стояла женщина. Вероника.
Она оказалась старше, чем Даниил представлял по голосу, — лет сорока трёх или сорока четырёх, с короткой, по-мальчишески стриженной стрижкой, в которой уже серебрились седые пряди. Лицо у неё было острое, с высокими скулами и тонкими губами, а под левым глазом красовался длинный, тонкий шрам, который она явно не пыталась скрывать. Очки в металлической оправе сидели на носу и поблёскивали в свете свечи. Одета она была в тёмную блузку с закатанными рукавами и длинную юбку, поверх которой был повязан не то фартук, не то передник с множеством карманов. В руке она держала тонкую сигарету, дым от которой поднимался к потолку, свиваясь в ленивые кольца.
Она окинула Даниила быстрым, цепким взглядом — с головы до ног — и задержалась на его правой руке, на том самом пальце, где пульсировала голубая прожилка.
— Показывай, — коротко приказала она, не здороваясь. Голос её звучал так же резко, как и по телефону, но теперь в нём слышался ещё и профессиональный интерес.
Даниил молча подошёл к прилавку, поставил шкатулку, щёлкнул замком и открыл крышку. Достал чёрную свечу и поставил её на прилавок, на свободное от бумаг место. В полумраке магазина воск выглядел особенно зловеще — руны отливали тусклой синевой, хотя свеча не горела, и казалось, что внутри них всё ещё теплится какой-то потусторонний свет.
Вероника долго смотрела на свечу, не прикасаясь к ней. Потом медленно, очень медленно протянула руку, чтобы дотронуться до медного шнура, но замерла в двух сантиметрах от него. Её пальцы — длинные, с аккуратным маникюром, но в мелких шрамах и ожогах, — зависли в воздухе, словно она пыталась почувствовать тепло или холод, исходящее от монет.
— Три монеты, — прошептала она. — Три якоря. Господи, я думала, их там минимум пять было.
Она отдёрнула руку и посмотрела на Даниила — теперь в её серых глазах читалась настоящая тревога.
— Когда я изучала описания этой свечи пятнадцать лет назад, в манускриптах упоминалось пять якорей. Пять душ, которые держат печать. Но три... — она покачала головой и затянулась сигаретой. — Три — это критический минимум. Если хотя бы одна из этих монет упадёт, печать начнёт разрушаться. Если упадут две — Холод начнёт просачиваться наружу, и ты почувствуешь это задолго до того, как увидишь. А если ты зажжёшь её, не зная об этом, — она выдохнула дым, и он поплыл к потолку сизой пеленой, — Холод прорвётся сквозь оставшиеся якоря после первого же часа горения.
Даниил нахмурился, переваривая услышанное. Он смотрел на три монеты, висящие на медном шнуре, и пытался представить себе людей, чьи души были заперты в этом металле. Добровольные жертвы, как говорилось в книге. Те, кто согласился умереть, чтобы сдержать древнее зло. Кем они были? Когда жили? О чём думали в последний момент?
— А что будет, если они упадут? — спросил он тихо. — Все три?
Вероника подняла на него тяжёлый, мрачный взгляд. Стекло её очков блеснуло, отражая пламя свечи.
— Если они упадут все три, — медленно произнесла она, — ты услышишь крик каждой души, запертой в этом воске. Это не будет крик в твоих ушах — это будет крик внутри твоей головы, Даниил. Тысячи лет молчания, разорванные в одно мгновение. И они поймут, что на свободе больше не будет их жизни, что они проиграли, что их жертва была напрасной. И тогда они начнут бороться. Не за свободу — её им уже не видать. А просто от боли, от ярости, от отчаяния. И ты, — она ткнула сигаретой в его сторону, — станешь для них дверью. Твоя привязка к свече, вот эта голубая паутина на твоей руке, — это канал. Ты открыл его, когда зажёг пламя. Теперь ты проводник. Если якоря падут, Холод хлынет через тебя.
Даниил посмотрел на свою руку. Голубая прожилка пульсировала в такт его сердцу — или в такт чему-то другому, чему-то внутри свечи.
— Как это остановить? — спросил он.
Вероника затушила сигарету в тяжёлой стеклянной пепельнице, стоящей на краю прилавка, и скрестила руки на груди.
— Слушай меня внимательно, парень, — заговорила она. — Я скажу это один раз. Ты ввязался в смертельную игру. Алиса была гениальным историком, у неё было чутьё на древние артефакты, какого я не встречала ни у кого из коллег. Но она не понимала — или не хотела понимать, — что с этой вещью нельзя играть. Я думала, она испугалась, когда я рассказала ей, что это такое на самом деле. Я надеялась, что она отступится. Но она не отступилась. Она пошла до конца. И теперь её нет.
Вероника замолчала, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на боль — или на старую, застарелую вину.
— Теперь у тебя есть выбор, — продолжила она. — Первый вариант: ты закапываешь эту свечу в землю где-нибудь подальше отсюда. Заливаешь бетоном. Забываешь о ней навсегда. Тогда ты останешься с этой веной на руке и будешь жить как обычный человек. Ты потеряешь часть себя — возможно, значительную часть. Какие-то воспоминания уже не вернутся. Но ты выживешь. Ты сможешь жить дальше. Это не лучший вариант, но он хотя бы оставляет тебе жизнь.
— Или? — перебил её Даниил.
Вероника пристально посмотрела на него. Она явно ожидала, что он выберет первый вариант — самый безопасный, самый разумный. Но в глазах Даниила она увидела что-то другое. Что-то, что было ей слишком хорошо знакомо.
— Или мы попытаемся убрать якоря, — сказала она медленно, взвешивая каждое слово. — Не сейчас. Не сразу. Чтобы это сделать, нам нужно найти оригинальное Гнездо.
— Гнездо?
— Место, где свеча была создана. Ритуальный зал, алтарь — называй как хочешь. В книге, которую ты нашёл, наверняка есть описание. Гнездо — это единственное место, где печать может быть безопасно разрушена. Если мы найдём его и вставим свечу в алтарь, пламя погаснет само. Не нужно будет ничего взламывать, ничего срывать. Души внутри освободятся — не в том смысле, что они выйдут на свободу и начнут бродить по городу, нет. Они просто... уйдут. Погаснут. Перестанут быть якорями. А Холод останется запертым в воске навсегда.
Даниил молчал, обдумывая услышанное.
— Где это Гнездо? — спросил он наконец.
Вероника взяла с прилавка тонкую папку, пролистала несколько страниц, испещрённых пометками и схемами.
— По моим данным, это разрушенный храм на окраине города, — ответила она, стряхивая пепел с очередной сигареты. — Его построили в восемнадцатом веке, а в середине двадцатого он сгорел. Сейчас там пустырь и руины. Но под землёй, если верить архивным планам, сохранилась крипта. Подземный зал, который использовался для ритуалов. Вход в него запечатан, и ключ... — она выразительно посмотрела на Даниила, — ключ был у Алисы. Она нашла его в частном архиве Строганова. Он у тебя?
Даниил медленно вытащил из кармана латунный ключ с уроборосом. Вероника посмотрела на него, и на её лице появилась усмешка — кривая, но не злая.
— Молодец, — сказала она. — Ты уже прошёл половину пути. У тебя есть свеча, у тебя есть ключ, у тебя есть книга с описаниями. У тебя есть все инструменты. Но осталась самая сложная часть.
— Какая?
— Выжить. — Вероника сузила глаза и посмотрела на дверь магазина. — И эта часть только начинается.
Даниил проследил за её взглядом. За пыльным стеклом витрины, среди серых сумерек умирающего дня, стоял человек. Мужчина в длинном чёрном плаще с капюшоном, надвинутым низко на лицо. Он не рассматривал витрину, не искал вывеску, не сверялся с адресом. Он стоял совершенно неподвижно и смотрел прямо на Даниила. Сквозь пыльное стекло. Сквозь полумрак лавки. Словно точно знал, где тот находится.
В руке неизвестный держал чётки. Крупные, тёмные бусины, нанизанные на толстую нить. Но между бусинами, через равные промежутки, висели маленькие металлические кругляшки. Монеты. Точно такие же медные монеты, как те, что были нанизаны на шнур чёрной свечи.
Вероника быстро затушила сигарету, щёлкнула выключателем, погружая магазин в полную темноту, и схватила Даниила за локоть. Её пальцы были сухими и сильными, как когти птицы.
— Забудь о том, чтобы прятаться, Даниил, — прошипела она ему в самое ухо. Голос её дрожал — не от страха, а от напряжения. — Орден Печати уже знает, что ты зажёг её. Понимаешь? Ты зажёг свечу, и это как удар в колокол. Они услышали. Они почувствовали. И теперь они идут за тобой. И они не уйдут, пока не получат свечу обратно — или пока ты не сгоришь вместе с ней.Даниил сжал шкатулку обеими руками и снова посмотрел на тёмный силуэт за окном. Человек в плаще не двигался. Он просто стоял и ждал. Голубая прожилка на пальце Даниила запульсировала сильнее, в такт его бешено колотящемуся сердцу, и он почувствовал, как от неё по всей руке разливается холод — тот самый холод, который он ощутил в подвале, когда пламя свечи коснулось его кожи.
— Пусть идут, — прошептал он, и его губы растянулись в холодной, неживой усмешке. — Я и сам собирался их найти.
Глава 5. Рука Ордена
Магазин «Antiqua» погрузился в кромешную, вязкую тьму. Вероника замерла у прилавка, даже не дыша, и в этой внезапной тишине каждый звук стал оглушительно громким. Старые напольные часы в углу продолжали тикать — размеренно, равнодушно, словно отсчитывая секунды, оставшиеся до столкновения. Где-то в глубине лавки, среди заспиртованных банок и пыльных фолиантов, скрипнула половица. Потом ещё одна. Шаги были медленными, тяжёлыми, и они приближались.
Даниил стоял у прилавка, прижимая шкатулку со свечой к груди. Адреналин, который всё ещё гулял по крови после разговора с Вероникой, мгновенно вытеснил остатки слабости и тошноты. Мозг бывшего следователя включился в рабочий режим — холодный, расчётливый, привыкший оценивать обстановку за доли секунды. Он оглядел прилавок в поисках хоть какого-то оружия. Статуэтки, подсвечники, пресс-папье — всё это было недостаточно тяжёлым. Но в углу, на стопке старых бухгалтерских книг, стояла массивная бронзовая сова. Даниил протянул руку, взял её и взвесил на ладони. Килограмма полтора, не меньше. Тяжёлое основание удобно легло в кулак. Хороший кастет, способный проломить височную кость при точном ударе.
— Он зашёл со двора, — прошептала Вероника, почти не разжимая губ. Она кивнула в сторону чёрного хода, который вёл в подсобное помещение. — Там нет замка, только старая щеколда. Я никогда не запирала её — думала, что в этом районе никто не полезет в лавку старьёвщицы. Он уже внутри. Я чувствую его.
— Ты прячься за стеллажом, — так же шёпотом, но жёстко приказал Даниил. — Если он попрёт на меня, я займусь им. А ты вызывай полицию.
— Полицию? — Вероника тихо, нервно усмехнулась. В темноте её лицо казалось вырезанным из белого камня — резкие скулы, горящие глаза, шрам под левым глазом, который сейчас, в полумраке, выглядел особенно глубоким. — Парень, эти люди не боятся полиции. У них связи выше городского управления, выше областного. Ты думаешь, Орден существует веками и не умеет договариваться с властью? Строганов обедает с начальником твоего бывшего отдела раз в месяц. Полиция не придёт. А если придёт — то за нами, а не за ним.
Она не успела договорить. Из подсобки донёсся глухой, протяжный скрежет — кто-то с явным физическим усилием отодвигал тяжёлый стеллаж, заставленный книгами. Металлический лязг — и в дверном проёме, ведущем из подсобки в торговый зал, показалась фигура. Высокая, неестественно худая, закутанная в длинный чёрный плащ с глубоким капюшоном, который полностью скрывал лицо. Фигура двигалась странно — не шагала, а словно скользила над полом, и в её движениях не было той мелкой моторики, которая свойственна живым людям: никаких лишних жестов, никаких поправлений одежды, никаких поворотов головы.
Но Даниил заметил его руки. Они были длинными, с неестественно бледной, почти серой кожей, которая туго обтягивала кости. Пальцы — слишком длинные, с суставами, выпирающими под кожей, как узлы на старой верёвке. В левой руке человек сжимал чётки — те самые, которые Даниил видел сквозь витрину. Крупные тёмные бусины чередовались с медными монетами, и каждая монета тускло поблёскивала, отражая слабый свет уличного фонаря, просачивавшийся сквозь щели в закрытых ставнях. Свет этот был жёлтым, тёплым, но монеты отчего-то отблёскивали холодным, синеватым сиянием — точно таким же, как руны на свече.
Человек шагнул в торговый зал и остановился. Он не оглядывался по сторонам, не изучал обстановку — он точно знал, где находятся Даниил и Вероника. Его голова под капюшоном медленно повернулась в сторону прилавка, и Даниил наконец увидел его лицо.
Точнее, то, что было вместо лица.
Под капюшоном скрывалось нечто, лишь отдалённо напоминавшее человеческие черты. Кожа была не просто бледной — она была полупрозрачной, как старый пергамент, и под ней угадывались тёмные прожилки сосудов, по которым, казалось, текла не кровь, а что-то густое и синеватое. Глаза — вот что поразило Даниила больше всего. У человека не было зрачков. Совсем. Только гладкая, стеклянная поверхность, которая отражала свет, как поверхность замёрзшего озера. Пустые, нечеловеческие, совершенно лишённые какой-либо эмоции или мысли.
Голос его оказался под стать внешности — тихий, скрипучий, словно он не разговаривал годами и теперь с трудом вспоминал, как двигать голосовыми связками, чтобы произносить слова:
— Вы зажгли Печать.
Это был не вопрос. Констатация факта, произнесённая с той же интонацией, с какой говорят о погоде или времени суток.
— Мы чувствуем её зов за три квартала. Даже сейчас, даже потушенная, она кричит. И этот крик слышат все Стражи в городе. — Он снова повернул голову, на этот раз точно фиксируя взгляд на Данииле. Стеклянные глаза блеснули. — Отдай свечу. Сделай это добровольно, и ты уйдёшь. Ты останешься жив. У тебя на руке останется метка, но ты будешь дышать. Откажешься — и мы войдём в тебя через эту метку. Медленно. По частям. Мы заберём твоё тепло, твои воспоминания, твою волю. А потом заберём свечу сами.
Даниил шагнул вперёд, заслоняя собой и шкатулку, и Веронику, которая всё ещё стояла у прилавка. Бронзовая сова удобно лежала в правой руке, и он чувствовал, как мышцы предплечья напрягаются, готовясь к броску.
— Войдёте? — переспросил он, и его голос прозвучал спокойно, даже слишком спокойно для человека, который стоит лицом к лицу с неведомым. — Она не продаётся. И я не привык отдавать то, что принадлежало моей невесте.
Человек не шелохнулся. Его лицо — если это можно было назвать лицом — не выразило ни гнева, ни раздражения, ни удивления.
— Твоя невеста была глупа, — произнёс он тем же скрипучим, лишённым интонаций голосом. — Она тоже пыталась зажечь Печать. Она думала, что сможет увидеть правду и остаться в стороне. Но она не учла, что у свечи есть хозяева. Мы следили за ней с того самого дня, как она взяла в архиве первый манускрипт. Мы видели, как она искала ключ. Мы видели, как она нашла убежище в старом доме. И мы видели, как она умирала на мокрой трассе.
Он сделал короткую паузу — не для эффекта, а словно ему требовалось время, чтобы подобрать следующие слова.
— У тебя есть шанс, которого у неё не было. Просто отдай Печать. Сейчас. Добровольно. И ты проживёшь достаточно долго, чтобы забыть о ней.
Даниил замер. Каждое слово этого существа било точно в цель — в ту самую рану, которая ещё даже не начала затягиваться. Услышать о гибели Алисы из уст того, кто, возможно, стоял на обочине той самой трассы, было невыносимо. Пальцы, сжимавшие бронзовую сову, побелели от напряжения. Голубая прожилка на указательном пальце запульсировала быстрее, и он почувствовал, как от неё по руке расползается холод — тот самый, подвальный, могильный холод, который он ощутил, когда пламя свечи впервые коснулось его кожи.
— Ты её видел? — голос Даниила сорвался на хрип, но он не пытался его контролировать. — Ты был там? Ты стоял на той трассе?
Страж медленно наклонил голову — движение напоминало скорее излом, чем человеческий кивок.
— Я был там, — сказал он всё так же бесстрастно. — Не я убивал. Моя задача — наблюдать. Следить за теми, кто приближается к Печати. Но я видел, как её машину занесло на мокром асфальте. Я видел, как она пыталась вывернуть руль. Я видел удар. И я ничего не сделал. Таков мой долг. Таков наш долг.
В этот момент что-то внутри Даниила сломалось — или, наоборот, встало на место. Холодный расчёт бывшего следователя, который до сих пор удерживал его от необдуманных действий, отступил, уступив место чистой, незамутнённой ярости. Он не стал ждать. Не стал просчитывать варианты. Не стал думать о последствиях. Он сорвался с места, как спринтер на старте, и бросился на Стража, замахиваясь тяжёлой бронзовой статуэткой. Целил в голову, в висок, туда, где у нормального человека должна быть самая уязвимая точка черепа.
Страж отреагировал с неестественной, невозможной для живого существа скоростью. Он не отпрыгнул, не пригнулся — он просто поднял левую руку с чётками, и монеты на них зазвенели. Звук был резким, металлическим, режущим слух, как скрежет гвоздя по стеклу, и в нём слышалась какая-то неестественная, ультразвуковая составляющая, от которой заныли зубы и заложило уши. Воздух вокруг Даниила внезапно стал густым, вязким, ледяным — как будто он на бегу врезался в невидимую стену из замороженного киселя. Удар, который должен был обрушиться на голову Стража, ушёл в пустоту, и Даниил по инерции пролетел мимо, споткнувшись о ножку массивного дубового стола. Он рухнул на пол, больно ударившись плечом, и бронзовая сова выпала из руки, с глухим стуком откатившись в угол.
— Свеча даёт нам силу вблизи неё! — прошипел Страж, наступая. Его голос перестал быть бесстрастным — теперь в нём звучало что-то похожее на жадность, на предвкушение. — Ты не понимаешь, с чем связался, смертный. Печать питается тобой, но она питает и нас. Чем ближе ты к ней, тем слабее ты для нас. Ты привязал себя к ней, и теперь ты — часть её. А значит, часть нашей силы.
Он шагнул к Даниилу, протягивая свою длинную, серую руку. Пальцы с неестественно длинными суставами потянулись к его горлу, и Даниил увидел, что под ногтями у Стража нет грязи — только та же полупрозрачная, стеклянная плоть.
Вероника не растерялась. Она выскочила из-за стеллажа, где пряталась всё это время, и швырнула в лицо Стражу горсть какой-то мутной, густой жидкости из маленького стеклянного флакона, который она, видимо, всё это время сжимала в кармане. Жидкость попала точно в цель — на лицо, на шею, на протянутую руку. И в тот же миг кожа Стража зашипела, запузырилась, как от сильной кислоты. От места попадания повалил белёсый дым, и в воздухе разнёсся запах — резкий, химический, с примесью чего-то, похожего на жжёный сахар.
Страж взревел. Это был не человеческий крик боли — скорее низкий, утробный звук, какой могло бы издать раненое животное, если бы это животное состояло изо льда и пустоты. Он отдёрнул руку, отшатнулся, прижимая ладони к лицу, и на секунду потерял ориентацию в пространстве.
— Беги! — крикнула Вероника, хватая Даниила за рукав куртки. Её пальцы были сухими и неожиданно сильными. — Сюда, через чёрный ход! Живо!
Даниил не стал спорить. Он подхватил с пола шкатулку, которую успел выронить при падении, и бросился за Вероникой в подсобку. Они перепрыгивали через опрокинутые коробки, через сломанные стулья, через груды старых книг, рассыпанных по полу. В подсобке было темно — единственное окно выходило в глухую кирпичную стену соседнего здания, — но Вероника ориентировалась здесь с закрытыми глазами. Она метнулась к задней двери, одним ударом ноги выбила щеколду и распахнула дверь в тесный, грязный переулок.
Сзади раздался тяжёлый топот. Страж пришёл в себя быстрее, чем можно было надеяться. Он двигался за ними, и его шаги звучали иначе, чем шаги обычного человека — не глухой стук подошв о половицы, а какой-то скребущий, царапающий звук, словно по полу волокли что-то тяжёлое и острое.