Холодный свет ушедших

И в центре этого вихря Даниил увидел её.

Это длилось всего секунду — может быть, две. Призрачный, полупрозрачный силуэт Алисы возник в воздухе перед ним, сотканный из синего света и танцующих искр. Она стояла в нескольких шагах, босая, в том самом платье, которое было на ней в их последний совместный вечер, — он помнил его, тёмно-зелёное, с вышивкой по подолу. Её рыжие волосы были распущены и слегка колыхались, хотя ветра вокруг неё не было. Лицо — её живое, любимое лицо с веснушками на переносице — было искажено выражением боли и отчаянной, безмолвной мольбы. Она смотрела прямо на него, и её губы шевелились, пытаясь что-то сказать, но звук не проходил сквозь границу между мирами.

— Алиса! — крикнул Даниил и рванулся вперёд, протягивая руку, чтобы коснуться её, обнять, удержать, не дать исчезнуть снова.

Но как только его ладонь вошла в холодное сияние свечи, видение лопнуло, как мыльный пузырь. Вместо Алисы в голубом пламени возникла совсем другая картина — резкая, чёткая, словно кинопроекция на белой стене. Та самая трасса в ноябрьский дождь. Мокрый асфальт, блестящий в свете фар. Машина Алисы, которую заносит на скользком повороте. И чёрный силуэт второго автомобиля, который стоял на обочине с выключенными огнями, а потом резко сорвался с места и ушёл в темноту. Лицо водителя, освещённое на мгновение светом приборной панели. Мужчина с холодными, ничего не выражающими глазами, с тяжёлой челюстью и коротким ёршиком седых волос.

Даниил успел запомнить это лицо. Врезать его в память, как врезают гвоздь в дерево — намертво, навсегда.

Видение исчезло так же внезапно, как появилось. Даниил пошатнулся, теряя равновесие, и судорожно схватился за край металлического стола. Голова закружилась так сильно, что на мгновение он перестал понимать, где верх, а где низ. К горлу подкатила тошнота — глубокая, вязкая, словно его отравили. Он тяжело опустился на пыльный стул, стоящий рядом, и сжал голову руками. По спине скатывался холодный пот, пропитывая рубашку под курткой. Дыхание было частым, поверхностным, и ему пришлось сделать несколько глубоких вдохов, чтобы не потерять сознание.

Свеча всё ещё горела. Её синее пламя выхватывало из темноты его лицо — осунувшееся, бледное, с проступившими под глазами тенями, которые ещё утром были не такими глубокими. Руны на воске продолжали слабо пульсировать, но теперь их свет казался не завораживающим, а угрожающим.

— Это... работает, — прошептал он, глядя на свои руки. Пальцы дрожали — мелкой, противной дрожью, которую он не мог контролировать. — Ты действительно видела это. Ты видела того ублюдка, который сбил тебя. Видела, как он стоял на обочине и ждал.

Он наклонился ближе к свече, изучая её магическое свечение. Теперь, когда первое потрясение прошло, в нём включился холодный аналитик — тот самый, который когда-то помогал ему раскрывать самые глухие дела. Он заметил, что пламя не просто горит — оно что-то показывает. Что-то, что скрыто от обычного зрения. И цена за это знание...

Его взгляд упал на одну из монет, висящих на медном шнуре. На её стёртой поверхности проступали какие-то символы — странная дата, выбитая старым шрифтом, и иероглиф, который он не мог распознать. Но пока он смотрел на монету, он вдруг осознал кое-что другое.

Свеча таяла.

Причём таяла она совсем не с той скоростью, с какой должен гореть обычный воск. От верхушки вниз стекала целая волна жидкого чёрного воска, застывая на деревянной подставке причудливыми наплывами. За те несколько минут, что она горела, свеча уменьшилась почти на полсантиметра — абсурдно много для такого короткого времени. Словно пламя не просто жгло воск, а пожирало его, высасывая из материи саму её суть.

И вместе с воском исчезало что-то ещё.

Даниил почувствовал это отчётливо — необычайную слабость, растекающуюся по телу. Мышцы обмякли, стали ватными, словно он не спал несколько суток подряд, а потом ещё пробежал марафон. Перед глазами плыли тёмные пятна, в висках нарастала тупая, пульсирующая боль. Он поднёс руку к лицу и заметил то, от чего внутри всё похолодело: его кожа стала заметно бледнее. Не просто бледной, как у уставшего человека, а какой-то неестественно матовой, почти мраморной, словно из неё вытянули часть жизненного тепла. На указательном пальце, которым он касался свечи, проступила тонкая, едва заметная голубая прожилка — точно такая же, как те, что светились внутри рун.

— Плата... — прошептал он, начиная понимать механику работы артефакта. Слова давались с трудом, язык был тяжёлым и непослушным. — Алиса, ты была права. Правда не даётся бесплатно. Она берёт взамен. Она берёт... что-то моё. Мою энергию. Мою жизнь.

Он смотрел на свечу с новым чувством — смесью ужаса и болезненного восхищения. Это был не просто оккультный артефакт, не просто древняя реликвия. Это был хищник. Изящный, красивый, смертоносный хищник, который давал добыче ровно то, что она хотела, и брал взамен ровно столько, сколько ему было нужно.

Даниил резко дёрнулся вперёд и задул свечу. Пламя исчезло мгновенно, без сопротивления, и подвал погрузился в кромешную, абсолютную тьму. Ему пришлось несколько раз моргнуть, чтобы глаза привыкли к отсутствию света. Тишина вокруг стала звенящей, почти вакуумной — такой глубокой, что он слышал только стук собственного сердца и шум крови в ушах. Свеча перестала светиться, руны погасли, погрузившись обратно в чёрный воск, монеты затихли, повиснув на шнуре неподвижно и безжизненно.

Даниил сидел в темноте, тяжело дыша, и слушал, как постепенно замедляется его пульс. Слабость никуда не ушла, но хотя бы перестала нарастать. Он понял, что с этого момента у него нет пути назад. Алиса была права дважды: эта вещь действительно способна показать правду — самую настоящую, неискажённую, не спрятанную за протоколами и закрытыми делами. Но она была смертельно опасна. Пока свеча горела — несколько минут, не больше, — он потерял часть своей энергии. И странное, гнетущее чувство страха, смешанное с ледяным холодом, всё ещё сидело где-то под сердцем, не желая уходить.

— Я схожу с ума, — прошепелявил он в пустоту, прижимая ладони к вискам. Голова всё ещё кружилась, мысли путались. — Это просто бред. Я не спал почти двое суток, я на грани нервного срыва, у меня галлюцинации от стресса и недосыпа. Этого не может быть. Никакой магии не существует.

Но от реальности было не уйти. В носу всё ещё стоял запах жжёного воска и свежего сандала, холодного и острого. Рука, которой он касался свечи, всё ещё ныла от ледяного прикосновения — тупая, глубинная боль, словно холод проник в самую кость. А перед глазами, стоило их закрыть, снова и снова всплывало лицо того человека в машине — водителя с холодными глазами, который стоял на обочине трассы и смотрел, как машина Алисы уходит в занос.

Даниил знал это лицо. Он не мог вспомнить откуда, но он его знал. Где-то он его уже видел — может быть, в новостях, может быть, в полицейской базе, может быть, просто на улице. Но это лицо существовало в реальности, оно не было плодом воображения.

Он поднялся на ноги, шатаясь. Ноги были ватными, но стоять он мог. Сделав несколько неуверенных шагов, Даниил подошёл к стеллажу с книгами и снял первый попавшийся том — толстый, ветхий фолиант в потрескавшемся кожаном переплёте. От книги пахло пылью, временем и чем-то сладковатым — возможно, старым клеем или чернилами. Он положил фолиант на стол, включил фонарик на телефоне и начал листать страницы.

Текст был на латыни. Даниил немного знал латынь — ровно настолько, чтобы разбирать юридические термины, которые иногда встречались в старых документах, — но здесь требовались более глубокие познания. Впрочем, картинки говорили сами за себя. На одной из страниц он нашёл схематическое изображение свечи — в точности такой же, какая стояла сейчас перед ним на столе. Рядом с изображением шли столбцы текста, испещрённые пометками на полях — чьей-то рукой, более современной, возможно, даже рукой Алисы. Даниил провёл пальцем по одной из пометок: «Пламя — мост. Воск — тело. Души — якоря. Цена — память».

Память. Он прочитал это слово ещё раз. Не жизнь. Не здоровье. Память.

Он перевёл взгляд на свои дрожащие пальцы. Голубая прожилка на указательном пальце стала чуть заметнее — теперь она была не просто точкой, а тонкой линией, поднимающейся от ногтя к первому суставу. И вдруг он осознал, что не может вспомнить номер телефона Дениса. Тот самый номер, который знал наизусть много лет, который сам забивал в память телефона и тысячу раз набирал вручную. Сейчас в голове была пустота — только обрывки цифр, которые никак не складывались в правильную последовательность.

Даниил закрыл глаза и попытался сосредоточиться. Денис. Его лучший друг. Они знакомы пятнадцать лет. Он должен помнить его номер. Должен. Номер начинался на... на что? Восемь? Девять? Девять-один-три? Или девять-один-семь? Перед глазами плавали цифры, но они не желали собираться в ряд. Даниил открыл глаза и посмотрел на свои руки. Они всё ещё дрожали.

— Хорошо, Алиса, — прошептал он, сжимая фолиант в руке. Голос его прозвучал глухо, но твёрдо. — Ты хотела, чтобы я докопался до правды. И я докопаюсь. Я найду того, кто это сделал. Я узнаю, что такое Орден Печати. Но сначала я узнаю, как не сгореть дотла, пока я всё это делаю.

Он захлопнул книгу, подняв облачко пыли, и задумчиво посмотрел на потухшую свечу. Чёрный воск тускло поблёскивал в свете фонарика. Руны больше не светились. Монеты висели неподвижно. Свеча выглядела совершенно безобидной — просто старый предмет, случайно сохранившийся с прошлых веков. Но Даниил уже знал правду. Он знал, что прячется внутри этого чёрного цилиндра. Он видел это своими глазами. И он заплатил первую цену.

— И я узнаю, что это за «Орден Печати», — тихо добавил он, обращаясь то ли к свече, то ли к темноте, то ли к самому себе. — Который водится в нашем славном городе. Который убил тебя. Который думает, что может прятаться за деньгами и властью.

За его спиной, в дальнем углу подвала, кто-то тихо скрипнул половицей.

Звук был едва слышным — короткий, сухой скрип, какой издаёт старая доска, когда на неё наступают. Даниил резко обернулся, вскидывая руку с фонариком. Луч света заметался по стенам, выхватывая из темноты стеллажи, старый стул, груду каких-то ящиков. Там было пусто. Лишь тени плясали от дрожащего луча, создавая иллюзию движения.

Но ему показалось — или не показалось? — что в самой глубине подвала, за стеллажами, на мгновение блеснула пара глаз. Стеклянных, холодных, совершенно нечеловеческих. Они смотрели на него из темноты не мигая, а затем медленно растворились в кромешной тьме, как будто их и не было.

Даниил стоял неподвижно, сжимая фонарик побелевшими пальцами. Сердце снова забилось где-то в горле. Он не верил в призраков. Он не верил в демонов. Но он только что видел призрак своей погибшей невесты в синем пламени магической свечи, и грань между верой и неверием стала очень, очень тонкой.

— Кто здесь? — спросил он в темноту. Голос прозвучал громче, чем он рассчитывал, и эхо заметалось под низкими сводами.

Никто не ответил. Тишина была полной — такой полной, что он слышал, как где-то наверху, в заброшенном доме, ветер шевелит остатки оконных рам. Даниил постоял ещё минуту, вслушиваясь в каждый шорох, а затем медленно опустил фонарик.

Никого. Но он знал — теперь он точно знал, — что свеча, которую он зажёг, уже начала привлекать внимание. Внимание тех, кто её искал. Тех, кто убил Алису. Тех, кто называл себя Орденом Печати.

И они были где-то рядом. Возможно, уже здесь.

Даниил убрал свечу обратно в шкатулку, запер замок и сунул ключ в карман. Фолиант он положил под мышку — нужно будет изучить его подробнее, но не здесь. Не сейчас. Он чувствовал, что оставаться в этом подвале дольше необходимого опасно. Не потому, что за ним кто-то следил — хотя, возможно, и поэтому тоже. А потому, что сама свеча, даже потушенная, источала какую-то незримую волну, маяк, который был виден тем, кто умел смотреть.

Он поднялся по крутой лестнице обратно на второй этаж, прошёл через заваленный мусором вестибюль и вышел через калитку на пустырь. Сентябрьский ветер ударил в лицо, принося с реки запах воды и ржавчины. Даниил глубоко вдохнул, пытаясь очистить лёгкие от подвальной сырости, и быстрым шагом направился прочь от старого дома.

Ему нужно было найти Веронику. Если кто-то в этом городе и мог объяснить, что такое свеча, как она работает и как не умереть, пользуясь ею, — так это она. Но сначала ему нужно было убедиться, что за ним не следят. Потому что глаза, которые он видел в темноте подвала, не были галлюцинацией.

Он знал это так же точно, как знал, что человек, чьё лицо показала ему свеча, — реален. И что он где-то рядом.

Глава 4. Эхо чужой жизни

Даниил выбрался из подвала с огромным трудом. Казалось, что на плечи ему навалили мешок с песком — нет, не просто мешок, а целую бетонную плиту, которая давила на позвоночник, заставляя сгибаться и цепляться за перила. Каждый шаг по крутой каменной лестнице давался с нечеловеческим усилием. Ноги не слушались, колени подгибались, а перед глазами то и дело вспыхивали синие пятна — остаточные образы того, что он видел в пламени. Он сжимал в одной руке шкатулку со свечой, в другой — тяжёлый фолиант, который прихватил с пыльной полки, и чувствовал, как мир вокруг него плывёт, теряя очертания, словно отражение в потревоженной воде.

Когда он наконец выбрался на второй этаж, а затем через заваленный мусором вестибюль вышел на улицу, ему пришлось на несколько секунд остановиться и привалиться плечом к кирпичной стене. Сердце колотилось с перебоями, дыхание было частым и поверхностным. Он поднял голову к небу и зажмурился. Солнце всё ещё стояло над горизонтом — был, наверное, уже полдень или чуть позже, — но свет казался ему приглушённым, тусклым, словно он смотрел на мир сквозь толстый слой мутного, грязного стекла. Ветер с реки хлестал по лицу, забирался под куртку, но Даниил почти не чувствовал холода. Его тело будто одеревенело, потеряло чувствительность, как после долгой анестезии, когда заморозка уже проходит, но нормальные ощущения ещё не вернулись.

Он вызвал такси через приложение и стоял на пустыре, ожидая машину, прижимая шкатулку к груди обеими руками. Фолиант он засунул под мышку, и его тяжёлый кожаный переплёт неприятно давил на рёбра. Когда машина наконец подъехала — старая, потрёпанная иномарка с побитым крылом, — Даниил буквально рухнул на заднее сиденье, не в силах даже нормально поздороваться.

Водитель, молодой парень в бейсболке, пару раз покосился на него в зеркало заднего вида. Заметил мертвенно-бледное лицо, тёмные круги под глазами, дрожащие руки. Заметил странную шкатулку, которую пассажир прижимал к себе так, словно в ней находилось нечто одновременно бесценное и смертельно опасное.

— С вами всё в порядке? — осторожно спросил он. — Может, в больницу?

— Нет, — хрипло ответил Даниил. — Домой. Я назвал адрес.

Водитель ещё раз покосился на него, пожал плечами и больше не лез с разговорами. Всю дорогу Даниил молчал, прижимая шкатулку к груди и глядя в окно невидящим взглядом. Город проплывал мимо — серые многоэтажки, мокрые от недавнего дождя улицы, редкие прохожие, кутающиеся в куртки от ветра, — но всё это казалось ему декорацией, плоской и ненастоящей. Реальность сосредоточилась в маленьком пространстве между его ладонями, в тяжёлой деревянной шкатулке, внутри которой лежала чёрная свеча с погасшими рунами и неподвижными монетами.

Дома Даниил рухнул на диван, не снимая куртки и даже не разуваясь. Он долго лежал, глядя в потолок и пытаясь прийти в себя. Тошнота, отступившая было на улице, вернулась — теперь она была глубже, вязче, сопровождалась тупой болью в висках и странным ощущением пустоты в голове, словно оттуда что-то вырезали. Он попытался вспомнить, что ел вчера на ужин, и не смог. Попытался вспомнить, какого цвета были глаза у Алисы — карие, зелёные? — и на секунду его охватил ледяной ужас: он не мог точно сказать. Он помнил её лицо в целом, помнил рыжие волосы и веснушки, но детали начинали расплываться, как акварель под дождём.

Он поднял правую руку и поднёс её к глазам. Указательный палец — тот самый, которым он коснулся свечи, — выглядел странно. Голубая прожилка, которую он заметил ещё в подвале, стала заметно толще и ярче. Теперь она была не просто точкой у ногтя — она поднималась от кончика пальца вверх, к ладони, разветвляясь на тонкие нити, похожие на корни какого-то ядовитого растения, пустившего побеги под его кожей. Пульсация в прожилке была ритмичной, но не совпадала с биением его сердца — она жила своей собственной жизнью.

— Чёрт, — выдохнул он, разглядывая руку. Голос прозвучал глухо, словно со стороны. — Что ты со мной сделала, Алиса?

Ответа, разумеется, не последовало. В квартире было тихо — только холодильник гудел на кухне да ветер посвистывал в щелях оконной рамы. Даниил заставил себя подняться с дивана. Это потребовало нескольких попыток — мышцы словно забыли, как работать. Спотыкаясь, он добрался до кухни, включил чайник, но передумал. Вместо чая налил себе кружку ледяной воды из-под крана и выпил залпом, чувствуя, как холод растекается по пищеводу, немного проясняя голову. Потом налил ещё одну и выпил так же, до дна.

Стало чуть легче. Тошнота отступила, пульсация в пальце стала менее заметной. Даниил сел за стол, положил перед собой фолиант, который прихватил из подвала, и открыл его.

Книга была очень старой. Переплёт из потемневшей, почти чёрной кожи, прошитый толстыми нитками, кое-где порвавшимися и заменёнными более поздними, но всё ещё грубыми стежками. Медные застёжки покрылись плотной зелёной патиной и открывались с трудом, издавая сухой скрип. Страницы — толстые, неровные, пожелтевшие от времени — пахли плесенью, сухими травами и чем-то ещё, неуловимым, что напомнило Даниилу запах старых церквей: смесь ладана, воска и вековой пыли.

Текст был написан на нескольких языках. Основной массив — на старославянском, с характерными завитушками и титлами над словами. Но тут и там встречались вкрапления латыни, написанные другим, более поздним почерком — видимо, комментарии или дополнения, сделанные кем-то из последующих владельцев книги. Даниил читал на обоих языках — старославянский он освоил ещё в университете на юридическом, когда изучал древние своды законов, а латынь знал похуже, но для базового понимания хватало.

На первой же странице он увидел рисунок — точную копию своей свечи. Художник явно знал, что изображает: каждая деталь была выверена, каждая руна прорисована с филигранной точностью. Даже монеты на медном шнуре были изображены так подробно, что можно было разглядеть символы на их стёртых поверхностях. Рядом с рисунком шла надпись, выведенная витиеватыми буквами, от которых веяло какой-то мрачной торжественностью: «Lux Frigida Abitorum». Холодный свет ушедших.

Даниил провёл пальцем по надписи и начал читать.

Книга рассказывала историю свечи — или, точнее, историю того, что было заключено внутри неё. Свеча была создана не как инструмент, а как тюрьма. «Печать Безмолвия» — так её называли те, кто разбирался в подобных вещах. Внутри чёрного воска, внутри рун и медного шнура была заперта сущность, не имеющая имени. В книге её называли просто — «Холод». Не демон в привычном понимании, не злой дух, не падший ангел. Нечто более древнее и менее человеческое. Сила, пожирающая тепло и жизнь. Сила, которая не имела ни цели, ни воли, ни желаний — только голод. Бесконечный, неутолимый голод.

Даниил перелистнул страницу. Здесь шло описание «якорей» — монет, нанизанных на медный шнур. Текст гласил, что каждую монету отливали из особого металла, который впитал кровь добровольной жертвы. Эти жертвы — люди, согласившиеся на ритуал по собственной воле, — «запечатывались» в воск, отдавая свою жизненную силу, чтобы удерживать Холод в спячке. Их души становились якорями, которые не давали сущности вырваться наружу. Чем больше якорей, тем крепче печать. Чем меньше — тем ближе освобождение.

— Значит, эти монеты, — прошептал Даниил, проводя пальцем по изображению шнура с кругляшками, — это души людей. Настоящие души. Люди, которые умерли, чтобы сдержать... это.

Он перевернул страницу. Дальше шло описание побочного эффекта — того, что происходит с человеком, который зажигает свечу. Текст был написан на латыни, но Даниил разбирал его почти без труда — может быть, потому, что каждая строка отзывалась в нём личным, прожитым опытом.

«Всякий, кто возжег сей свет, должен помнить: пламя высасывает не только телесную силу, но и память. Ибо память есть самая тонкая, самая летучая субстанция человеческой души. Сперва стираются мелочи — запахи, вкусы, имена людей, не связанных с Возжигателем кровными узами. Затем — ближайшие: лица родных, дни рождения, общие воспоминания. А после — и само желание жить, ибо без памяти о прошлом нет стремления к будущему. Ежели позволить огню гореть более одного полного часа, Возжигатель потеряет себя навсегда, став пустой оболочкой, сосудом, готовым принять Холод».

Даниил захлопнул книгу. Звук получился громким, хлёстким, как выстрел, и эхо его заметалось по пустой кухне. Он откинулся на спинку стула, прижал ладони к лицу и несколько секунд сидел так, слушая, как колотится сердце. Потом отдёрнул руки и снова посмотрел на шкатулку.

Свеча внутри, уже потухшая, лежала в своём бархатном гнезде, чёрная и неподвижная. Она казалась безобидной — просто кусок воска, старый артефакт, музейный экспонат. Но Даниил уже знал. Он знал, что внутри неё дремлет бездна. И он знал, что уже отдал ей часть себя.

Он снова посмотрел на свою руку. Голубая прожилка пульсировала ровно, ритмично, словно жила своей жизнью. Он попытался вспомнить номер телефона Дениса — и не смог. Знал, что номер был записан в телефоне, знал, что начинался он на девять-один-три или девять-один-семь, но цифры не складывались. Вместо них в голове вертелась мелодия — старая песня, которую они с Денисом слушали в машине лет пять назад, — но без номера.

— Мне нужен кто-то, кто это понимает, — проговорил он вслух. Голос всё ещё был хриплым, но в нём появилась твёрдость. — Кто-то, кто знает, как это остановить. И как использовать это, чтобы найти убийцу.

Он взял телефон и долго листал список контактов. Пальцы всё ещё дрожали, и ему пришлось несколько раз проматывать список вверх-вниз, потому что имена расплывались перед глазами. Наконец он остановился на имени, которое всплыло из разговоров с Алисой.

Вероника.

Алиса упоминала её несколько раз. Бывшая профессор кафедры религиоведения, уволенная за «ненаучные взгляды». Владелица антикварной лавки на набережной Толстого. Женщина, которая знала о старых культах больше, чем кто-либо в городе. Алиса говорила, что Вероника помогала ей с расшифровкой каких-то текстов для университетского исследования — того самого, которое касалось «Пепла Последнего Огня». Тогда Даниил слушал эти рассказы вполуха, не вникая в детали, но сейчас каждая крупица информации всплывала из глубин памяти, как обломки кораблекрушения.

Он нажал кнопку вызова.

Гудки шли долго — пять, шесть, семь. Даниил уже собирался сбросить, когда на том конце раздался низкий, хрипловатый женский голос, в котором слышалась смесь раздражения и усталости.

— Если ты хочешь продать мне бабкину брошь, то я больше не покупаю антиквариат. Если ты хочешь узнать, что происходит с твоей аурой, когда ты не спишь три дня, — я тоже не гадалка и не психотерапевт. Короче, говори быстро, что нужно. У меня клиент, и он не будет ждать.

— Вероника? — Даниил сглотнул, собираясь с мыслями. — Меня зовут Даниил. Я... я жених Алисы. Алисы Вячеславовны. Той самой исторички, которая искала свечу. «Пепел Последнего Огня». Вы ей помогали с текстами.

На том конце провода воцарилась гробовая тишина. Даже фоновый шум — шаги клиентов, приглушённая музыка, — казалось, стих. Даниил слышал только дыхание Вероники — медленное, тяжёлое.

— Что ты сказал? — голос её изменился мгновенно. Исчезла напускная насмешка, исчезла усталая ирония. Теперь он был резким, металлическим, как лезвие ножа. — Повтори.

— Я сказал, что я жених Алисы. И я нашёл свечу. — Даниил посмотрел на свою руку с голубой прожилкой. — Я зажёг её. Полчаса назад. В старом доме на набережной, в подвале. И теперь я чувствую, как она... как она жрёт меня изнутри.

— Ты идиот! — рявкнула Вероника так громко, что Даниил инстинктивно отдёрнул трубку от уха. Её голос сорвался на крик, и он услышал, как в глубине лавки что-то звякнуло — то ли колокольчик на двери, то ли упавший с полки предмет. — Ты хоть понимаешь, что ты наделал?! Никто не зажигает «Холодный свет ушедших» без подготовки! Никто, слышишь?! Это не игрушка, это не сувенир, это не экспонат для твоей коллекции! Ты привязал себя к ней, ты понимаешь это или нет?! Теперь она будет тянуть тебя, пока ты не превратишься в высохшую мумию, пока от тебя не останется пустая оболочка, в которую потом заселится то, что сидит внутри!