Холодный свет ушедших

— Машина у меня за углом! — выдохнула Вероника, пихая Даниила вперёд. — За домом, у пожарного гидранта! Беги, не оглядывайся!

Они вылетели из переулка на центральную улицу. Ночной город встретил их мокрым асфальтом, жёлтыми пятнами фонарей и полным отсутствием прохожих. У пожарного гидранта, припаркованная вплотную к стене, стояла старая, потрёпанная машина — «Фольксваген Гольф» неопределённого цвета, с помятым задним крылом и трещиной на лобовом стекле. Вероника нажала кнопку на брелоке, фары мигнули, замки щёлкнули. Даниил рванул заднюю дверцу, бросил шкатулку на сиденье и запрыгнул следом. Вероника уже была за рулём. Двигатель взревел, она ударила по газам, и машина, взвизгнув шинами по мокрому асфальту, рванула вперёд, в темноту пустынной улицы.

Даниил обернулся. Сквозь заднее стекло он видел, как чёрный силуэт Стража вышел из переулка и остановился на краю тротуара. Он не бежал за машиной. Не пытался её преследовать. Он просто стоял — высокая, неестественно худая фигура в плаще, — и смотрел им вслед. Его стеклянные глаза, казалось, прожигали заднее стекло автомобиля, и даже когда машина отъехала на приличное расстояние, Даниил всё ещё чувствовал на себе этот взгляд — холодный, пустой, нечеловеческий.

— Он не преследует, — прошептал Даниил, глядя в зеркало заднего вида. Силуэт Стража становился всё меньше и меньше, пока не растворился в ночной дымке.

— Потому что им не нужно нас преследовать, — мрачно ответила Вероника, выкручивая руль и уходя в лабиринт старых дворов. Она гнала машину на пределе возможностей старого двигателя, не включая дальний свет, ориентируясь только по памяти и редким уличным фонарям. — Они знают, где мы живём. Вернее, теперь они знают, где живу я. Они видели мою лавку, они видели моё лицо. И они знают, что свеча у нас. Это не погоня, Даниил. Погоня — это когда ты можешь оторваться. Это начало осады. Они будут ждать. Они окружат нас. И рано или поздно нам придётся выйти к ним.

Они отъехали на приличное расстояние от центра, петляя по окраинным улочкам, пока не добрались до частного сектора — района старых, давно не ремонтированных домов, где между участками росли дикие яблони и густой кустарник. Вероника свернула к небольшому одноэтажному дому, стоявшему в глубине запущенного сада. Дом выглядел нежилым — окна были закрыты ставнями, крыльцо заросло плющом, а калитка держалась на одной петле и издавала при открывании протяжный, заунывный скрип.

Вероника заглушила двигатель и несколько секунд просто сидела, уронив голову на руль. Плечи её дрожали — не от страха, а от запоздалого выброса адреналина. Потом она глубоко вздохнула, выпрямилась и повернулась к Даниилу.

— Это моя мастерская, — тихо сказала она. В голосе её больше не было ни насмешки, ни резкости — только усталость и какая-то застарелая, глубокая печаль. — Я купила этот дом пятнадцать лет назад, когда ещё работала в университете. Здесь я писала диссертацию. Здесь я проводила свои первые ритуалы — глупые, любительские, но искренние. Вся эта территория набита старыми оберегами: на окнах, на дверях, под порогом, даже на деревьях. Я ставила их сама, и большинство из них всё ещё работают. Пока мы внутри, они не смогут нас найти. По крайней мере, не сразу.

Она открыла дверцу и выбралась из машины. Даниил последовал за ней, держась за голову. Адреналин, который только что давал ему силы, схлынул, и на его место пришла та самая пугающая, высасывающая слабость, которую он уже испытывал в подвале после того, как потушил свечу. Ноги подкашивались, перед глазами плыли тёмные пятна. Он снова посмотрел на свою правую руку — и то, что он увидел, заставило его похолодеть.

Голубая прожилка, которая ещё утром была тонкой ниточкой на кончике пальца, теперь дошла до середины ладони и начала ветвиться. От основного ствола отходили тонкие, как паутинки, отростки, которые тянулись к запястью и дальше, к предплечью. И все они пульсировали — ровно, ритмично, в такт чему-то, что не было его сердцебиением. Даниил чувствовал, как внутри него что-то шевелится — что-то чужое, холодное, не принадлежащее ему. Оно не имело ни формы, ни голоса, но оно было там, и оно росло.

— Мне нужно её погасить, Вероника, — прошептал он, с трудом удерживаясь на ногах. — Я чувствую её. Она тянет меня. Она как... как голод, который идёт не из желудка, а откуда-то изнутри, из самого нутра. Если я ещё раз зажгу её, я просто не смогу остановиться. Я это знаю. Я чувствую это.

Вероника подошла к нему, взяла его за правую руку и поднесла к свету уличного фонаря. Она долго разглядывала голубые прожилки, хмурясь, а потом отпустила и покачала головой.

— Мы отправимся в храм сегодня ночью, — сказала она твёрдо, открывая дверь в дом. — Времени почти нет. У Ордена есть правило — старый устав, который они соблюдают уже несколько веков. Если Печать зажжена, они обязаны вернуть её в течение сорока восьми часов до заката. Это максимальный срок, который даётся на то, чтобы отделить свечу от Возжигателя без необратимых последствий. Если они не успеют — привязка станет постоянной. Свеча перестанет быть отдельным предметом, она станет частью тебя. А ты — частью неё. И тогда...

Она замолчала, подбирая слова.

— Что будет через сутки? — спросил Даниил, заходя за ней в тёмный, заставленный старыми вещами дом.

Вероника обернулась на пороге. Свет уличного фонаря падал на её лицо, делая его бледным и осунувшимся, а шрам под левым глазом казался почти чёрным.

— Через сутки ты перестанешь быть Даниилом. Ты даже не заметишь этого. Твои воспоминания — всё, что ты знал, всё, что ты любил, всё, что делало тебя тобой, — исчезнут. Сначала уйдут мелочи, потом — лица, потом — имена, потом — твоё собственное имя. А когда от тебя не останется ничего, ты станешь просто сосудом. Пустой оболочкой. И тогда все три монеты упадут со шнура, потому что их больше некому будет держать. И Холод вырвется. Не сразу — он будет растекаться, как газ, как морозный туман. Но за несколько часов он накроет весь город. Всё живое замёрзнет — не умрёт, а именно замёрзнет, превратится в статуи изо льда, вмороженные в момент их последнего движения. Люди на улицах, водители в машинах, дети в кроватях. А потом Холод пойдёт дальше. И никто не сможет его остановить, потому что печати больше не будет.

Даниил закрыл глаза. Перед внутренним взором снова всплыло лицо Алисы — её живой смех, её рыжие волосы, её голос: «Я верю, что ты сможешь удержать её». Он сжал шкатулку обеими руками так, что костяшки побелели.

— Тогда, — сказал он, открывая глаза и глядя на Веронику, — мы не ждём ночи. Мы едем сейчас. У тебя есть карта этого храма?

— Есть. — Вероника кивнула на старый, рассохшийся комод, стоящий в углу прихожей. — Но выезжать сейчас — это самоубийство, Даниил. Орден выставил патрули. Тот Страж, которого ты видел, — он не один. Их несколько, и они связаны друг с другом через Печать. Они чувствуют её, как акулы чувствуют кровь в воде. Если мы поедем сейчас, нас перехватят по дороге. Нам нужен план.

Она прошла вглубь дома, в комнату, которая когда-то служила ей кабинетом. Даниил последовал за ней. Комната была заставлена книжными шкафами, картами на стенах и какими-то приборами, назначения которых он не знал. Вероника подошла к массивному дубовому столу и разложила на нём пожелтевшую, выцветшую карту города. Карта была старой — судя по обозначениям, ещё советских времён, с пометками, сделанными от руки красными и чёрными чернилами.

— Вот он, — Вероника ткнула пальцем в участок на окраине, обведённый красным кругом. — Монастырь Святого Успения. Построен в конце восемнадцатого века на деньги какого-то купца, который, по легенде, сам состоял в Ордене, пока не разочаровался в их методах и не решил создать противовес. Монастырь сгорел в пятьдесят третьем году прошлого века. Официальная версия — неисправная электропроводка. Неофициальная — поджог, устроенный Орденом, чтобы скрыть то, что находилось в подземной крипте.

— И что там находилось? — спросил Даниил, склоняясь над картой.

— Алтарь. — Вероника обвела пальцем маленький крестик в центре красного круга. — Ритуальный камень, вделанный в пол крипты. Он был создан одновременно со свечой, как её зеркальное отражение. Если вставить свечу в специальный паз на этом алтаре, пламя погаснет само собой. Не нужно будет ничего взламывать, ничего срывать. Печать замкнётся, души внутри освободятся — уйдут туда, куда им положено уйти, — а Холод останется запертым навсегда.

Она выпрямилась и посмотрела на Даниила.

— Но чтобы добраться до алтаря, нам нужно пройти через систему старых туннелей. Они были прорыты под монастырём ещё в девятнадцатом веке — монахи использовали их для каких-то своих нужд, а потом Орден расширил их и приспособил для охраны Гнезда. Вход в туннели находится под руинами главного здания монастыря. Мы можем попасть туда через старую дренажную систему, но...

— Но? — перебил её Даниил.

— Но там нас будут ждать. — Вероника устало потёрла переносицу, сдвинув очки на лоб. — Орден знает, что мы попытаемся попасть в Гнездо. Это единственный способ безопасно погасить свечу, и они прекрасно осведомлены об этом. У них там охрана. Возможно, не один Страж, а несколько. И у них есть время подготовиться. Мы идём в ловушку, Даниил.

Даниил взял карту в руки, изучая линии туннелей, нанесённые бледными чернилами. Голубая прожилка на его руке пульсировала, и он чувствовал, как свеча в шкатулке отзывается на его прикосновение — словно живое существо, которое проснулось и требует еды.

— Значит, нам нужен план проникновения, — сказал он, поднимая взгляд на Веронику. — Расскажи мне всё об этих туннелях. Всё, что знаешь. И о том, как бороться со Стражами. Чем их можно убить?

Вероника вздохнула, достала из ящика стола потёртый кожаный блокнот и начала быстро рисовать схему.

— Убить их нельзя, — сказала она, не отрываясь от рисунка. — В обычном смысле — нельзя. Они не живые, Даниил. Они — оболочки, заполненные Холодом. Когда человек слишком долго служит Ордену, он отдаёт себя Печати — не так, как ты, не через зажжение, а через ритуал постепенного замещения. Его кровь становится холоднее, его сердце бьётся всё медленнее, его воспоминания стираются одно за другим. В конце концов от человека остаётся только тело — пустое, лишённое души. И это тело становится сосудом для маленькой части Холода. Стражем.

Она перевернула страницу блокнота и продолжила:

— Они не чувствуют боли, не чувствуют страха, не чувствуют усталости. Но у них есть одна слабость. Они боятся огня. Не обычного — им нужен свет с высокой концентрацией тепла, такой, который разрушает их ледяную оболочку. В упрощённом смысле — их можно временно ослепить и обездвижить мощной тепловой вспышкой. У меня есть старая армейская термитная шашка, ещё с восьмидесятых годов, я храню её на самый крайний случай. Она горит при температуре около двух с половиной тысяч градусов и даёт очень яркую вспышку. Но она только одна, и она даст нам всего несколько секунд форы.

— Несколько секунд — это больше, чем ничего, — кивнул Даниил. — Что ещё? Ты говорила, что я могу научиться чувствовать их. Через эту штуку на руке.

Вероника посмотрела на его руку, на голубые прожилки, которые уже подобрались к запястью.

— Да. Ты — Возжигатель. Ты зажёг Печать, и она привязалась к тебе. Это значит, что у тебя есть связь с Холодом — такая же, как у Стражей, только неполная. Ты можешь чувствовать их. Они для тебя — как пятна холода на тепловом фоне. Если ты научишься фокусироваться на этом ощущении, ты сможешь определять, где они находятся, до того, как они увидят тебя. Это наша единственная надежда обойти их патрули в туннелях.

Даниил поднёс руку к глазам. Голубая паутина пульсировала ровным, чуждым ритмом, но если сосредоточиться на этом ощущении, то за пульсацией угадывалось что-то ещё — слабое эхо, отголосок, идущий откуда-то извне. Как будто в радиоприёмнике, настроенном на пустую частоту, вдруг прорезался далёкий, едва различимый сигнал.

— Я чувствую что-то, — сказал он медленно. — Очень слабое. Как будто... холодные точки где-то там. — Он махнул рукой в сторону окна. — Но я не могу определить расстояние. И количество.

— Научишься, — пообещала Вероника. — По мере того, как привязка будет становиться сильнее, твоя чувствительность будет расти. Проблема в том, что одновременно с этим ты будешь терять себя. Чем лучше ты чувствуешь их, тем меньше ты чувствуешь себя. Это замкнутый круг, Даниил. И единственный способ разорвать его — погасить свечу до того, как привязка станет необратимой.

Даниил посмотрел на карту, на схемы туннелей, на старый фонарь, лежащий на комоде. Потом подошёл к комоду, взял фонарь, проверил — тот не работал. Вероника молча протянула ему запасные батарейки из ящика стола. Он вставил их, щёлкнул выключателем, и яркий луч прорезал полумрак комнаты.

— Тогда не будем терять время, — сказал он, накидывая куртку и убирая шкатулку во внутренний карман. — Веди меня к туннелям. Я готов войти в холод.

Вероника заперла дом, сунула в карман тяжёлую, завёрнутую в промасленную ткань термитную шашку и поправила очки.

— Помни, Даниил, — сказала она, выходя на крыльцо и глядя на ночное небо, затянутое тяжёлыми, низкими тучами. Ветер трепал её седые пряди, и в свете одинокого фонаря она казалась старше своих лет — уставшая женщина, которая слишком много знает и слишком мало может изменить. — Никто не уходит из храма Святого Успения без жертвы. Так было всегда. Так написано в хрониках. Так говорили те немногие, кто пытался пройти этот путь до тебя. Вопрос не в том, заплатим ли мы цену. Вопрос только в том, какую именно.

Даниил ничего не ответил. Он просто открыл дверцу машины, сел на пассажирское сиденье и пристегнулся. Шкатулка лежала у него на коленях, и он чувствовал её тяжесть — не физическую, а какую-то иную, словно внутри чёрного воска, внутри рун и медного шнура, что-то медленно просыпалось и прислушивалось к ним.

Вероника села за руль, завела двигатель, и машина, не включая фар, бесшумно двинулась в сторону старого, заброшенного района, где среди руин и пустырей прятался вход в подземные туннели.

Позади них, в темноте переулков, зашуршали шаги. Кто-то шёл следом — не быстро, не пытаясь догнать, а просто держа дистанцию. И холодные, стеклянные глаза следили за удаляющимися огнями автомобиля, пока те не растворились в ночной дымке.

Глава 6. Вход в безмолвие

Машина остановилась в сотне метров от руин, и двигатель затих, словно и он боялся нарушить тишину, царящую над старым районом. Вероника заглушила фары, и ночь обступила их со всех сторон — тяжёлая, беззвёздная, безлунная, будто само небо отвернулось от этого места и не желало посылать сюда даже слабый свет далёких созвездий. Только тучи висели низко, набрякшие, серые, подсвеченные далёким заревом города, который остался где-то позади, в другой реальности.

Даниил выбрался из машины. Холодный сентябрьский ветер ударил в лицо, но он почти не почувствовал его. После ледяного дыхания свечи любой другой холод казался бледным подобием, жалкой имитацией. Настоящий холод был внутри — в правой руке, которая пульсировала синими прожилками, поднимавшимися уже почти до локтя, в груди, где что-то чужое медленно и методично обживало пространство, принадлежавшее раньше только ему.

Вероника вышла следом, бесшумно закрыла дверцу и подошла к нему. В руке она держала небольшой светодиодный фонарь, но пока не включала его.

— Дальше пешком, — прошептала она, и её шёпот был почти неразличим на фоне ветра. — За мной. И старайся не шуметь. Здесь, наверху, патрулей нет, но чем ближе к входу, тем тоньше грань. Они чувствуют вибрацию. Шаги, голос, даже громкое дыхание может их привлечь.

Даниил последовал за ней сквозь заросли высокой, сухой травы, которая доставала до пояса и издавала резкий, шуршащий звук при каждом движении. Трава пахла пылью, осенью и чем-то химическим, возможно, остатками старых промышленных отходов, которые десятилетиями оседали в этом районе. Впереди, в темноте, угадывались руины — неровные очертания обрушенных стен, поросших плющом и диким виноградом, остатки колокольни, которая, казалось, чудом держалась вертикально, и груды битого кирпича, рассыпанные по земле, как кости гигантского мёртвого зверя.

Они прошли мимо покосившегося креста, всё ещё стоявшего над входом в бывшую часовню, и Вероника свернула в сторону, к тому, что когда-то было внутренним двором монастыря. Здесь, у дальней стены, наполовину скрытое землёй и мусором, лежало массивное бетонное кольцо — старый люк водоканала, проржавевший, покрытый зелёным мхом и разводами ржавчины. Вокруг него кучковались куски арматуры и обломки какого-то разрушенного сарая.

— Вход в туннели здесь, — сказала Вероника, доставая из кармана небольшую железную монтировку с загнутым концом. — Монахи проложили эти ходы ещё в девятнадцатом веке, чтобы соединить монастырь с рекой и городскими подвалами. Во время войны здесь было бомбоубежище. А потом пришёл Орден и расширил туннели, приспособил их под свои нужды. Это единственный путь к Гнезду, если не идти через главные ворота, которые, разумеется, охраняются.

Она вставила монтировку в щель между люком и бетонным основанием, навалилась всем телом. Металл жалобно скрипнул, сопротивляясь, но поддался. Вероника сдвинула крышку ровно настолько, чтобы в образовавшуюся щель мог протиснуться человек. Из люка пахнуло сыростью, холодом и чем-то сладковатым, похожим на запах тления, — так пахнут старые склепы и заброшенные колодцы.

Вероника посмотрела на Даниила.

— Сколько их там? — спросила она, кивая в сторону люка. — Ты можешь почувствовать?

Даниил закрыл глаза. Он ещё не до конца понимал, как это работает, но интуитивно уже научился нащупывать тот новый канал восприятия, который открылся в нём после зажжения свечи. Это было похоже не на зрение и не на слух — скорее на какое-то глубинное ощущение температуры и плотности, на термометр, который измеряет не тепло, а отсутствие тепла. Он поднял правую руку, сжал ладонь в кулак, заставляя голубую вену пульсировать сильнее, и сфокусировался.

Сначала ничего не было. Только темнота, только холод. Но потом, постепенно, он начал различать сгустки — плотные, ледяные пятна, которые двигались где-то внизу. Они были неживыми, но не мёртвыми. Они перемещались медленно, с какой-то механической, неестественной плавностью, и от каждого из них исходила волна холода, которая отдавалась в его вене короткими, болезненными импульсами.

— Трое, — выдохнул он наконец, открывая глаза. Голос прозвучал хрипло, и ему пришлось откашляться. — Трое на глубине примерно двадцати метров. Разошлись по коридорам. Один дальше всех, в восточном крыле. Второй ближе, в центральном зале. А третий... — он на секунду замолчал, вглядываясь в темноту люка, словно мог увидеть то, что чувствовал, — третий стоит прямо у основания лестницы. Ждёт нас.

Вероника удивлённо вскинула бровь, но ничего не сказала. Она лишь кивнула каким-то своим мыслям и достала из внутреннего кармана куртки предмет, завёрнутый в грубую, промасленную ткань. Даниил не сразу понял, что это, но когда Вероника развернула ткань, его глаза расширились. Термитная шашка — старая, армейская, с выцветшей маркировкой на корпусе. Рядом с ней лежал маленький стальной стержень-запал.

— Это всё, что у меня есть, — сказала Вероника, взвешивая шашку на ладони. — Одна штука. Горит при двух с половиной тысячах градусов, даёт яркую вспышку и облако раскалённого газа. Для Стражей это — как удар молнии. Не убьёт, но ослепит и обездвижит на несколько секунд. Может быть, на десять. Если повезёт — на пятнадцать.

— Десять секунд, — повторил Даниил, криво усмехнувшись. — Маловато.

— Ты хотел правды, Даниил. — Вероника посмотрела на него в упор, и в её серых глазах не было ни насмешки, ни сочувствия — только холодная решимость. — Так получай её с кровью.

Она зажгла туристическую спичку, и крошечный огонёк заплясал на кончике деревянной палочки, отражаясь в её очках. Потом посмотрела на Даниила и коротко, по-военному изложила план:

— Ты спускаешься первым. Твоя привязка к свече даст тебе преимущество на ближней дистанции — ты будешь быстрее их чувствовать, чем я смогу их увидеть. Когда окажешься внизу, не атакуй, не провоцируй. Просто займи позицию и жди. Как только я дам сигнал — я крикну или свистну, — ты прыгаешь в сторону, в любую нишу или за угол, и прикрываешь глаза. Я кидаю шашку. После вспышки у нас будет несколько секунд, чтобы проскочить мимо него в левый коридор. Если повезёт — проскочим. Если нет...

Она не договорила. Даниил и сам понимал, что будет, если нет.

Он глубоко вздохнул, чувствуя, как сердце колотится где-то у горла, и поставил ногу на первую ржавую перекладину лестницы. Металл скрипнул под его весом — звук показался оглушительным в ночной тишине. Даниил замер на секунду, прислушиваясь, нет ли реакции из темноты, но внизу было тихо. Тогда он начал спуск.

Лестница уходила вниз почти вертикально. Ступени были узкими, скользкими от ржавчины и какой-то влаги, и Даниилу приходилось крепко держаться за поручни, чтобы не сорваться. С каждым шагом температура вокруг падала всё заметнее. Сначала было просто прохладно, как в погребе. Через пять метров он почувствовал, как холод начинает забираться под куртку, пробирать до костей. Ещё через пять метров его дыхание стало превращаться в пар — белые облачка вырывались изо рта и тут же таяли в темноте. А ещё через десять метров он ощутил тот самый холод, который не спутаешь ни с чем, — холод свечи, холод Холода. Голубая вена на его руке запульсировала чаще, сильнее, словно разогреваясь от близости к источнику.

Где-то на середине спуска он остановился и снова закрыл глаза, проверяя расположение Стражей. Тот, что стоял у подножия лестницы, не двигался. Он был прямо под ним, в каких-то пяти метрах, и Даниил чувствовал его так отчётливо, словно смотрел на тепловизор. Холодное, плотное пятно, окружённое аурой ледяного воздуха. Остальные двое были дальше, в боковых коридорах, и пока не приближались.

— Я почти внизу, — прошептал он Веронике, которая осталась наверху, у люка. — Он ждёт.

— Я готова, — донеслось сверху.

Даниил сделал последние шаги и спрыгнул на бетонный пол. Ноги ушли в какую-то жижу — смесь воды, грязи и, кажется, мазута. Вокруг было темно, хоть глаз выколи. Он включил фонарь, и луч выхватил из темноты кирпичные стены туннеля, покрытые странными, древними рисунками. Это были не просто граффити — это были фрески, хоть и сильно повреждённые временем и сыростью. Те же змеи, кусающие свой хвост, что и на ключе, на шкатулке, на свече. Силуэты людей, стоящих на коленях перед огромным языком пламени. Какие-то надписи на латыни и старославянском, которые Даниил не успевал разобрать.

И тут он увидел его.

Страж стоял всего в трёх метрах от подножия лестницы. На этот раз капюшон был откинут, и Даниил впервые увидел его лицо полностью. Это было лицо, которое когда-то, возможно, было человеческим. Теперь от человеческого в нём остались только очертания — нос, скулы, линия подбородка. Но кожа была восковой, серой, словно у трупа, пролежавшего в холодной воде несколько недель. Губы истончились до ниточек. А глаза — глаза были самым страшным. Ни зрачков, ни радужки, только ровный, белёсый свет, который исходил из глубины глазниц, как свет из двух маленьких окон в пустоту.

На щеках Стража проступали синие прожилки — точно такие же, как у Даниила, только гуще, толще, они покрывали всё лицо сеткой, уходя под воротник плаща. Словно они были одной породы, но этот человек — или то, что от него осталось, — перешёл черту, за которой Даниил ещё балансировал. Он давно потерял всё человеческое и стал просто сосудом.

— Мы знали, что ты придёшь, — прошелестел Страж. Его голос был тихим и сухим, как шелест осенних листьев, и в нём не было ни угрозы, ни злобы — только констатация факта. — Ты уже почти один из нас. Ты чувствуешь это? Холод в твоих венах. Он сладкий, правда? Он обещает покой. Он обещает конец боли. Отдай Печать добровольно, и мы остановим процесс. Ты сохранишь остатки рассудка. Ты сможешь уйти. Жить. Дышать. Забыть.

— Мне нужен не рассудок, — ответил Даниил, и его голос прозвучал твёрже, чем он сам ожидал. Он шагнул вперёд, сжимая шкатулку в одной руке и фонарь в другой. Голубая вена пульсировала всё сильнее, и он чувствовал, как внутри него поднимается волна ярости — не горячей, а холодной, той самой, что шла от свечи. — Мне нужен алтарь. Мне нужно закончить то, что начала Алиса.