Черный склеп

Рук посмотрел на него. Не с презрением — хуже: с любопытством энтомолога, рассматривающего жука, который пытается перевернуться со спины.

— Ты хочешь, — повторил он.

Он шагнул на ступеньку. Одну. Между ними осталось меньше фута. Рук был шире в плечах, темнее лицом, и от него пахло конюшней, мокрой кожей и чем-то ещё — тем звериным, мускусным запахом, который невозможно смыть, потому что он идет не от кожи, а от костей.

Эдгар не отступил. Надо отдать ему должное — он попытался. Его челюсть сжалась, пальцы на перилах побелели, и он встретил взгляд Рука открыто, как встречают удар, к которому готовились. Но тело — тело предало его. Зрачки расширились. Кадык дернулся. Левое веко дрогнуло — микроскопическая, непроизвольная судорога, которую Рук прочел так же легко, как читают клеймо на лошади.

Страх. Физический, животный, честный страх. Рук мог бы ударить его. Мог бы взять за горло и вдавить в перила — не сильно, так, чтобы тот почувствовал, как хрустит хрящ, — и прошипеть что-нибудь про «хозяев», которые не смеют приказывать прислуге. Но он не стал. Не потому что пожалел. Потому что это было бы скучно. Он просто стоял. Близко. Слишком близко. Молча. И смотрел, как Стерлинг тонет в этом молчании, как тонут в трясине — неотвратимо, без крика, с полным осознанием.

Три секунды. Четыре. Пять.

Эдгар отступил. На полшага. Одной ногой, чуть сместив вес. Движение было почти незаметным — и абсолютно разрушительным. Он проиграл не потому, что испугался. Он проиграл потому, что показал, что испугался.

Рук усмехнулся. Не широко — углом рта. Прошел мимо Эдгара вверх по лестнице, задев его плечом — не грубо, но так, что тот качнулся, — и не обернулся.

За спиной он слышал, как Эдгар стоит. Не уходит. Стоит, сжимая перила, и ненавидит себя. Рук знал этот звук. Он сам так стоял когда-то — давно, в детстве, когда его загоняли в угол, и он не мог ударить в ответ, и единственное, что оставалось, — молча глотать. Он не пожалел его. Но он его узнал.

Рук не пошел к её двери. На втором этаже, в конце коридора, было окно. Узкое, стрельчатое — ему хватало. Открыл створку, перекинул ногу через подоконник и выбрался на карниз. Ночной воздух ударил в лицо: мокрый камень, вереск, далекий запах овечьего навоза с пастбищ. Дождя не было, но всё кругом пропиталось влагой — стены, плющ, карниз под ногами.

Полез вверх. Пальцы впивались в стебли плюща, мокрые и скользкие, как змеи. Камень под сапогами крошился. Мышцы — спина, плечи, предплечья — работали ровно, без рывков, привычной тяжестью, которая гасила мысли. Физическое усилие очищало голову лучше бренди: пока руки заняты, мозг молчит. Он не думал об Эдгаре. Не думал о Кэтрин, которая час назад смеялась в гостиной своим серебристым, фальшивым смехом. Не думал о письме, которое жгло кожу под рубашкой.

Он думал о ней.

О том, как она пахла, когда он нес её с пустоши в первый день. Кровью. И чем-то ещё — под кровью, под грязью, под слоями чужих запахов — чем-то горьким, терпким, своим. Как пахнет кожа человека, который долго бежал и долго боялся.

Её окно было приоткрыто. Рук подтянулся, перехватился, и створка подалась под его ладонью — тихо, на дюйм.

Он заглянул. Свеча догорала. Фитиль плавал в лужице воска, выдавая последний, красноватый свет — тусклый, как угли в остывшей печи. В этом свете комната казалась утробой: низкие балки, тёмные стены, узкая кровать.

Она лежала на спине. Одеяло сбилось к поясу. Рубашка — тонкая, казенная, — задралась. Каштановые волосы разметались по подушке, и в красноватом свете они казались тёмными, почти чёрными.

Эдгар увидел бы ангела. Хрупкость, белизну, святость. Кэтрин увидела бы конкурентку — красивое лицо на чужой подушке.

Рук видел зверя. Раненого, затаившегося зверя, который не спит, хотя притворяется. Он знал это по дыханию — слишком ровное, слишком контролируемое для спящей. И по рукам: пальцы левой лежали на книге, на груди.

Что-то шевельнулось у него в животе. Не желание — не то, пошлое, поверхностное, которое вызывают красивые женщины в чистых постелях. Что-то глубже. Тяжелее. Как признание: своя. Это существо, лежащее в бинтах и камфоре, с инстинктами, заточенными до бритвенной остроты, — оно было из того же теста, что и он. Из теста, которое месят кулаками. Он тихо сел на подоконник. Свесил одну ногу в комнату.

— Не выпила, — сказал он в темноту, кивнув на флакон лауданума на столике. — Хорошо. Значит, ум не помутился.

Она открыла глаза. Мгновенно — вся, разом, без перехода от сна к яви. В её зрачках качнулся отсвет умирающей свечи. Она не закричала. Не дернулась к двери. Она просто смотрела на него — снизу вверх, из темноты, тем самым взглядом, который он видел на пустоши, когда она ударила наемника камнем: холодная оценка. Сколько шагов до двери. Чем можно ударить. Кто сильнее.

Рук спрыгнул в комнату. Бесшумно — сапоги на мягкие доски. Подошел к кровати.

— Майлз написал письмо, — сказал он без предисловий. Он не отвел взгляда, но мускул на его скуле едва заметно дрогнул, а дыхание стало нарочито ровным. — Отправил конюха в город полчаса назад. Адрес, который ты дала... Лондон, Челси?

Он наклонился. Оперся руками о спинку кровати — по обе стороны от её головы, замыкая клетку.

— У тебя есть неделя, прежде чем вернется ответ, что такого адресата нет. Или того хуже — что он есть.

Тишина. Её дыхание — горячее, пахнущее камфорой и чем-то горьким — касалось его запястья.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.