Ненужная истинная палача-дракона

— Селеста Арвен, поднимите голову. Корона желает видеть лицо предательницы перед тем, как вынесет милость.

Яна пришла в себя от чужого имени.

Оно ударило не по слуху, а будто прямо по коже — холодно, резко, с такой уверенностью, словно принадлежало ей с рождения. Она попыталась вдохнуть и захлебнулась морозным воздухом, пахнущим мокрым камнем, металлом и дымом. Ладони упирались в пол. Под пальцами были не линолеум, не паркет и не мягкий ворс ковра, а грубо отёсанные плиты, влажные от зимней сырости. Колени горели от боли. На запястьях что-то тянуло вниз.

Цепи.

Не обычные. Тонкие, серебряные, почти красивые, будто украшения для невесты, если бы украшения умели жечь до костей. Каждое звено было исписано крошечными знаками, которые вспыхивали при малейшем движении, и зал отвечал на это едва слышным перешёптыванием.

Яна медленно подняла голову.

И едва не закричала.

Над ней поднимался зал, которого не могло быть. Слишком высокий, слишком мрачный, слишком настоящий, чтобы оказаться декорацией или сном. Чёрные колонны уходили вверх, теряясь в сумраке под сводами. На каменных стенах висели тяжёлые полотнища с вышитыми драконами: серебряные крылья, раскрытые пасти, короны над шипастыми головами. Между колоннами стояли люди в тёмных мантиях, их лица скрывали полумаски из матового металла. Выше, на резных балконах, теснилась знать: бледные женщины с алмазными сетками в волосах, мужчины в мундирах с высокими воротниками, юноши, которые смотрели на неё не с жалостью, а с жадным любопытством.

Как на казнь.

Слово само всплыло в голове, и от него стало хуже.

Яна дёрнулась, пытаясь встать, но серебряные цепи натянулись и звякнули так тонко, что по залу прокатился шёпот, похожий на шорох сухих листьев.

— Смотрите, — произнёс кто-то справа. Голос был женский, звонкий и презрительный. — Даже сейчас играет невинность.

— Тише, лоредиана, — ответил другой голос, старческий, но крепкий. — Пусть круг истины услышит её дыхание.

Круг истины?

Яна посмотрела вниз и только теперь увидела, что стоит на коленях внутри огромного знака, выложенного в полу тёмным камнем. Знак напоминал расправленные крылья, перерезанные цепью. По краям круга мерцали серебряные искры. Они тянулись к её коже, будто пробовали её на вкус.

Нет. Этого не может быть.

Последнее, что она помнила, — мокрый асфальт, фары, резкий визг тормозов, сумка, выскользнувшая из руки. Она помнила, как упала, помнила холод на щеке и чей-то крик. Потом темнота. И теперь — зал, драконы на стенах, цепи на запястьях и чужое имя, которым её только что назвали.

Она ухватилась за эту память, как за край обрыва: мокрая дорога, дешёвый брелок на ключах, недописанное сообщение в телефоне, собственное имя — Яна Северина. Обычные вещи вдруг стали доказательствами того, что она была живой до этого зала. Не преступницей. Не Селестой Арвен. Просто женщиной, которую вырвали из её мира и поставили на колени перед чужим приговором.

Селеста Арвен.

Яна попыталась сказать: «Я не Селеста». Но горло сжалось, как будто невидимая ладонь сомкнулась на нём. Вместо слов вырвался только сиплый вдох. Зал оживился.

— Она молчит, — сказал старик в мантии, стоявший на возвышении перед ней. Его маска была не полной: она закрывала только левую половину лица, оставляя видимым тонкий рот и подбородок с седой бородой. — Молчание в круге истины не смягчает вины, Селеста Арвен.

— Какая вина? — всё-таки выдавила Яна.

Голос был не её.

Ниже. Мягче. С едва заметной хрипотцой, будто это тело долго кричало, а потом перестало. Яна услышала его и отшатнулась бы, если бы цепи позволили. В тот же миг на её запястье вспыхнуло что-то горячее.

Она опустила взгляд.

Под серебряным браслетом цепи проступала метка — тонкий чёрный знак, похожий на драконье крыло, пронзённое линией. Он пульсировал под кожей, словно живой. От каждого удара метки по руке расходился холод, доходил до груди и там, у самого сердца, оборачивался странной, почти невыносимой пустотой.

Кто-то на балконе тихо рассмеялся.

— Какая вина? — повторил старик. — Удобный вопрос для женщины, которая продала тайну рода Кроу Совету Пепельных Домов, попыталась вывести из-под защиты короны троих незаконнорождённых детей и нарушила истинную клятву с тем, кому принадлежала по крови, слову и судьбе.

Яна перестала дышать.

Троих детей?

Род Кроу?

Истинная клятва?

Каждое слово было незнакомым и страшным, но зал воспринимал их как очевидность. Никто не удивлялся. Никто не спрашивал, понимает ли обвиняемая, в чём её вина. Все смотрели так, будто приговор уже состоялся, а эта сцена нужна только для красоты закона.

— Я ничего не продавала, — сказала она, цепляясь за единственную правду, которая у неё была. — Я не знаю, о чём вы говорите.

На этот раз смех прошёл по залу открыто.

Не громкий, не весёлый — воспитанный, холодный, как звон бокалов над чужой могилой.

— Круг не вспыхнул, — заметил кто-то из бокового ряда.

— Потому что она говорит не о факте, а о знании, — отозвался старик. — Ложь умеет прятаться даже в растерянности, если женщина достаточно искусна.

Яна посмотрела на него с такой яростью, что серебро на запястьях снова вспыхнуло.

— Я не понимаю, где я. Кто вы? Почему я в цепях?

— Довольно, — произнесла женщина в чёрной мантии, стоявшая у второго возвышения.

Она не скрывала лицо. Красивая, высокая, с гладкими тёмными волосами и глазами цвета мокрой стали. Улыбка у неё была безупречной — такой улыбаются не людям, а документам, которые уже подписаны.

— Совет услышал достаточно, верховный советник. Селеста Арвен была предупреждена трижды. Ей предлагали признаться. Ей предлагали назвать сообщников. Ей предлагали добровольно отказаться от прав на связь с домом Кроу. Она выбрала насмешку над законом.

Яна перевела взгляд с женщины на старика.

Верховный советник.

Значит, он здесь главный. Или делает вид.

— Я не выбирала, — сказала она, чувствуя, как голос дрожит, но не давая ему сорваться. — Я только что очнулась. Вы обвиняете меня в том, чего я не помню и не совершала.

— Не помните? — Женщина мягко склонила голову. — Как удобно. Но дети тоже не должны были помнить свои имена, леди Арвен. Однако вы зачем-то научили их отвечать на зов крови.

Зал ахнул.

Яна не поняла, что означают эти слова, но поняла главное: женщина ударила точно туда, куда хотела. Слово «дети» заставило одних зрителей податься вперёд, других — спрятать лица за веерами. На возвышении несколько мантий зашевелились, как вороны на ветру.

— Лоредиана Вельза Морн, — произнёс верховный советник с лёгким укором, — Совет не озвучивал закрытую часть обвинения.

— Прошу прощения, — сказала женщина без тени раскаяния. — Но когда речь идёт о безопасности короны, молчание становится почти соучастием.

Яна запомнила имя.

Вельза Морн.

Не потому, что понимала, кто эта женщина. Потому что та смотрела на неё с таким спокойным удовлетворением, будто видела не живого человека, а удачно захлопнувшуюся ловушку.

Слева гулко ударили посохом о камень.

— Привести палача короны.

Шёпот оборвался.

Не стих — именно оборвался, будто невидимый нож прошёл по залу. Даже дождь за высокими узкими окнами стал слышнее. Он бил по стеклу косыми струями, и от каждого удара в воздухе дрожали отражения драконьих гербов.

Яна почувствовала, как толпа меняется.

До этого на неё смотрели с презрением, любопытством, злостью. Теперь все взгляды разом ушли к высоким дверям в конце зала. Даже Вельза Морн повернула голову. Даже верховный советник выпрямился.

Двери открылись без скрипа.

В зал вошёл мужчина.

Яна увидела сначала плащ — тяжёлый, чёрный, с серебряной застёжкой в форме раскрытого крыла. Потом сапоги, оставляющие на мокром камне тёмные следы. Потом руки в перчатках из плотной кожи. Широкие плечи. Высокую фигуру. Лицо, которое показалось бы вырезанным из холодного мрамора, если бы в нём не было столько сдержанной, почти смертельной усталости.

Он шёл медленно, и зал отступал перед ним без единого приказа.

У него были чёрные волосы, убранные назад, резкие скулы и глаза, от которых у Яны сжалось сердце. Не просто тёмные. Чёрные, с золотым огнём глубоко внутри, будто за человеческим взглядом спал кто-то огромный и древний.

Дракон.

Мысль пришла не как догадка, а как удар чужой памяти. Тело Селесты узнало его раньше, чем Яна успела испугаться. Метка на запястье вспыхнула, цепи ответили ей тонким звоном, а в груди разлилась такая боль, что Яна на мгновение потеряла зал, голоса, лица.

Она знала его.

Нет, не она.

Это тело знало.

Оно помнило прикосновение его пальцев к ладони, низкий голос у самого виска, жар чужого дыхания в зимнем саду, обещание, произнесённое тихо и страшно серьёзно: «Если весь мир назовёт тебя ложью, я узнаю тебя по сердцу».

От этого обрывка стало страшнее, чем от цепей. Потому что память была не её, а боль — её. Тело тянулось к мужчине у края круга, словно к спасению, а разум Яны уже видел в его глазах не спасителя, а того, кто может одним словом сделать приговор окончательным.

Яна вздрогнула.

Воспоминание исчезло так же резко, как появилось, оставив после себя привкус пепла.

Мужчина остановился у края круга.

— Дариан Кроу, палач короны, глава Чёрного дома, — объявил страж у дверей. — Вызван Советом для завершения дела Селесты Арвен.

Дариан.

Имя прошлось по залу волной. У кого-то на балконе дрогнул веер. Кто-то опустил глаза. Кто-то, наоборот, вытянул шею, стараясь не упустить ни одного движения.

Дариан Кроу не смотрел на них.

Он смотрел на Яну.

Нет, на Селесту.

Так смотрят на дверь комнаты, где когда-то умерло всё важное, а войти всё равно придётся.

Яна заставила себя не опустить взгляд. Ей хотелось спрятаться от этих глаз, но ещё сильнее хотелось понять, почему от них внутри одновременно холодно и больно. Почему сердце, чужое или уже её собственное, ударило так, будто ждало его и боялось.

— Лорд Кроу, — произнёс верховный советник, — вы слышали обвинения.

— Слышал.

Голос у Дариана был низкий, ровный и опасно спокойный. Не громкий, но его услышали даже наверху. В нём не было ни спешки, ни злости, ни торжества. И от этого становилось страшнее.

— Вы признаёте Селесту Арвен своей истинной? — спросил советник.

Зал снова затаил дыхание.

Яна хотела спросить, что значит «истинной». Хотела потребовать объяснений, защитника, хоть кого-нибудь, кто поверит, что она не отсюда, что её зовут Яна, что вчера она спорила с кассиршей из-за пробитого дважды йогурта, а не продавала тайны драконьих родов. Но слова застряли в горле, потому что Дариан молчал.

Он смотрел на метку на её запястье.

На мгновение его лицо стало совсем неподвижным. Только пальцы правой руки сжались так сильно, что кожа перчатки натянулась на костяшках.

— Признавал, — сказал он.

Одно слово.

Зал получил его как подарок.

Вельза Морн чуть заметно улыбнулась.

Яна почувствовала, как в груди что-то оборвалось. Не её чувство, не её память — и всё равно боль была настоящей. Тело Селесты отреагировало раньше разума: пальцы вцепились в край цепи, дыхание сбилось, к глазам подступила горячая влага.

Предательство.

Откуда это слово? Почему оно было таким личным?

— Дариан, — произнесла Яна прежде, чем успела остановиться.

Он вздрогнул.

Едва заметно. Так, что, возможно, никто в зале не увидел. Но она увидела. Его взгляд на долю мгновения стал другим — не мягким, нет, до мягкости там было далеко, но живым. Больным. А потом он закрылся.

— Не называй меня так, — сказал он.

Слова были тихими. Для неё. Но круг подхватил их и разнёс по залу.

На балконах зашептались.

Яна судорожно вдохнула.

— Я не знаю, что произошло между вами и... — она споткнулась на имени, которое теперь принадлежало ей, — между тобой и Селестой. Но я не та, кого вы судите.

— Конечно, — произнесла Вельза Морн. — Теперь она не та. Очень своевременно.

— Лоредиана, — Дариан даже не повернул головы, но женщина умолкла.

В этом было что-то странное. Она явно ждала его решения, но боялась переборщить. Бояться мужчину, который ещё ничего не сделал, — значит, знать, на что он способен.

Дариан шагнул ближе к кругу. Серебряные искры поднялись, не позволяя ему войти внутрь.

— Посмотри на меня, Селеста.

Яна и так смотрела. Но при этих словах тело снова отозвалось — слишком послушно, слишком больно. Она ненавидела эту чужую слабость. Ненавидела то, что в ней уже были зашиты ответы, которых она не выбирала.

— Я смотрю.

— Ты знала, где спрятаны дети?

— Нет.

Круг молчал.

Дариан опустил взгляд на серебряные знаки у её колен. Потом снова на неё.

— Ты передала их имена Совету?

— Нет.

Круг снова не вспыхнул ложью. Только по его краю пробежала слабая дрожь, будто древний камень пытался прислушаться глубже, чем умел.

В зале стало неспокойно.

— Она отвечает обтекаемо, — вмешался верховный советник. — Возможно, память действительно повреждена страхом, но вина не исчезает от забвения.

— Удобный закон, — вырвалось у Яны. — Можно обвинить кого угодно, а если человек не помнит, значит, виноват ещё сильнее.

Несколько человек ахнули. Один из стражей шагнул к ней, но Дариан поднял руку, и страж остановился.

— Ты всегда умела говорить так, будто правда обязана встать на твою сторону только потому, что тебе больно, — сказал Дариан.

В этих словах было столько старой обиды, что Яна на миг перестала злиться. Она услышала не палача, не судью, не дракона, а мужчину, которого когда-то ударили туда, где не было брони.

Но потом он добавил:

— Больше это не сработает.

И жалость умерла, не успев родиться.

— Тогда не слушай меня, — сказала она, чувствуя, как страх внутри превращается во что-то горячее и упрямое. — Слушай свой круг. Или он здесь только для красоты?

По залу прошёл возмущённый шум.

Вельза Морн побледнела от ярости, но верховный советник неожиданно улыбнулся.

— Смелость перед концом выглядит почти достойно, леди Арвен. Жаль, что вы нашли её слишком поздно.

— Я не ваша леди.

— Нет, — сказал Дариан. — Уже нет.

Он снял правую перчатку.

Это простое движение почему-то напугало Яну сильнее всех обвинений. В зале стало так тихо, что она услышала, как где-то наверху капля дождя сорвалась с рамы и упала на камень.

На ладони Дариана была метка, похожая на ту, что горела у неё на запястье. Только его знак был темнее, глубже, будто выжжен не на коже, а под ней. Когда он протянул руку к кругу, серебряные искры взвились, но не оттолкнули его. Наоборот, расступились.

Яна отпрянула.

— Что вы делаете?

— То, чего Совет ждал с рассвета, — ответил верховный советник.

— То, что должен был сделать раньше, — сказал Дариан.

Он вошёл в круг.

Серебро цепей на её руках разом натянулось, метка вспыхнула нестерпимым жаром. Яна стиснула зубы, чтобы не закричать. Дариан оказался совсем близко. От него пахло дождём, дымом и зимним ветром, будто он принёс в зал бурю и держал её под кожей.

Он наклонился, взял её запястье.

Не грубо. Не нежно. Так, будто каждое прикосновение давалось ему тяжелее удара.

— Селеста Арвен, — произнёс он официально, и от этого стало особенно больно, — истинная, избранная кровью дракона, принятая домом Кроу и отвергнутая им перед лицом короны.

Слова ложились в воздух чёрными печатями.

Яна попыталась вырвать руку.

— Не смейте. Я не давала согласия.

В его глазах полыхнул золотой огонь.

— Ты дала его в тот день, когда поклялась хранить мой дом.

— Я этого не помню.

— А я помню всё.

Последнее слово прозвучало почти беззвучно.

Она увидела, как дрогнула жилка у него на виске. Как нижняя челюсть сжалась. Как на мгновение взгляд скользнул не к её лицу, а ниже, туда, где под чужим платьем бешено билось сердце.

Он не был равнодушен.

Но это не спасало.

Дариан провёл большим пальцем по её метке. Чёрное крыло на запястье раскрылось огненной линией. Боль вспыхнула в груди — не физическая, глубже, страшнее, будто из сердца вытягивали нить, которая проросла в него слишком давно.

Яна всё-таки вскрикнула.

Зал услышал. Зал хотел этого звука. Она поняла это по тому, как многие лица на балконах просветлели, как Вельза Морн чуть приподняла подбородок, как верховный советник удовлетворённо сомкнул пальцы на навершии посоха.

Им нужна была её боль.

Не правосудие. Не истина.

Зрелище.

И тогда Яна, сквозь слёзы, сквозь огонь под кожей, схватилась свободной рукой за рукав Дариана.

— Посмотри на них, — выдохнула она. — Они не ждут правды. Они ждут, что ты сделаешь им красиво.

Его пальцы замерли.

На долю мгновения.

Этого хватило, чтобы она поняла: попала.

Дариан медленно поднял взгляд.

— Молчать.

— Нет, — сказала Яна, сама не веря, что способна спорить с человеком, который прямо сейчас разрывал её на части невидимой связью. — Ты можешь ненавидеть меня, можешь считать преступницей, можешь делать всё, что они требуют. Но если ты палач, а не нож в чужой руке, ты хотя бы должен видеть, кому служишь.

Воздух стал тяжёлым.

Дариан смотрел на неё так, будто она сказала нечто невозможное. Может быть, прежняя Селеста никогда бы так не сказала. Может быть, сказала бы иначе. Яна не знала. Ей было страшно до тошноты, но среди страха уже росло упрямое, злое желание выжить хотя бы назло этим людям в чёрных мантиях.

— Лорд Кроу, — резко произнесла Вельза Морн, — ритуал нельзя прерывать.

Дариан не ответил.

Его палец снова нажал на метку.

Боль ударила сильнее. Яна выгнулась, цепи зазвенели, круг ослепительно вспыхнул. Перед глазами поплыли тёмные пятна, но она почувствовала, как в груди что-то лопнуло. Не сердце. Нить. Чужая, огненная, связывавшая её с этим мужчиной.

В тот же миг зал наполнился звоном, будто разбилось огромное стекло.

Метка на руке Яны почернела и погасла.

Тишина после этого была такой плотной, что её можно было резать.

Дариан отпустил её запястье.

Яна едва не упала, но удержалась на коленях. Она не хотела дать им ещё одно удовольствие.

— Связь разорвана, — объявил верховный советник. — Дом Кроу отказывается от Селесты Арвен?

Все смотрели на Дариана.

Он стоял совсем близко, но теперь между ними была пустота. Не метафора — настоящая, холодная пустота, словно из воздуха выдернули тепло. Лицо его снова стало каменным.

— Отказывается, — сказал он.

Это слово добило не Яну.

Тело.

Селеста где-то глубоко внутри, в памяти мышц, в боли метки, в остатке чужой души будто беззвучно рухнула на колени ещё ниже. Яна почувствовала это и вдруг разозлилась за них обеих. За себя, которую бросили в этот кошмар без объяснений. За женщину, которую, возможно, судили без права голоса. За детей, чьи имена произносили как улику.

— Прекрасно, — сказала Вельза Морн. — В таком случае высшая кара может быть приведена в исполнение немедленно.

Серебряные цепи на руках Яны ожили. Их концы поползли по полу к центру круга, сплетаясь в тонкий сияющий узел. На возвышении кто-то начал читать слова на незнакомом языке, и от этих слов камни под коленями стали холоднее.

Высшая кара.

Теперь Яна поняла.

Смерть.

Второй раз за день? Или уже не день? Неважно. Где бы она ни была, кто бы ни украл её жизнь и ни отдал взамен чужую, умирать снова она не собиралась.

Она подняла голову.

— Вы боитесь меня живой, — сказала она достаточно громко, чтобы услышал зал. — Иначе не торопились бы так.

Вельза Морн резко сжала губы.

Верховный советник прищурился.

А Дариан Кроу посмотрел на неё так, будто только сейчас увидел впервые.

— Селеста Арвен, — произнёс советник, игнорируя её слова, — за предательство клятвы, посягательство на тайну драконьего рода, сокрытие сведений о детях крови и отказ назвать сообщников Совет Печати постановляет...

— Нет, — сказал Дариан.

Одно слово снова остановило зал.

Вельза медленно повернулась к нему.

— Лорд Кроу?

— Смерть слишком проста.

Яна почувствовала, как пальцы сами собой впились в ладони.

Вот оно. Не спасение. Новая форма наказания.

Дариан не смотрел на неё. Он смотрел на Совет.

— Она хотела детей, — сказал он. — Пусть получит их.

На балконах начался шум. Уже не шёпот — настоящий гул. Кто-то возмущённо поднялся. Кто-то прошептал имя короля. Верхний ряд мантий задвигался, как встревоженная стая.

Вельза первой вернула себе самообладание.

— Это невозможно. Дети закрыты решением Совета.

— Дети закрыты моей кровью, — ответил Дариан. — И моей же кровью будет назначена их надзирательница.

Яна резко подняла на него взгляд.

— Что?

Он наконец посмотрел на неё. В глазах не было тепла. Но там было предупреждение.

Молчи.

Она не послушалась бы, если бы понимала, что происходит. Но она не понимала. А иногда, как ни противно это признавать, молчание давало больше шансов услышать лишнее.

— Лорд Кроу, — верховный советник говорил спокойно, но пальцы на посохе выдавали напряжение, — вы предлагаете передать обвиняемую в Чёрную башню?

— Под мой надзор.

— После всего, что она сделала?

— Именно после этого.

— Вы ручаетесь, что она не покинет башню?

— Она не выйдет оттуда без моего приказа.

Вельза Морн шагнула вперёд.

— А если она снова попытается добраться до детей?

Дариан чуть повернул голову.

— Тогда я сам приведу приговор в исполнение.

Яна холодно усмехнулась, хотя внутри всё дрожало.

— Как благородно.

Его взгляд метнулся к ней.

— Вы хотели жить, леди Арвен. Жизнь не всегда выглядит как милость.

— А вы часто называете милостью клетку?

— Только когда клетка мешает воронам доклевать то, что осталось.

Она не сразу поняла, что он сказал. А когда поняла, по спине прошёл холод.

Он не просто наказывал её.

Он убирал её из зала. От Совета. От Вельзы Морн. От тех, кто хотел её смерти слишком быстро.

Но зачем?

Если он ненавидит Селесту, зачем оставлять её живой?

— Совет должен проголосовать, — жёстко сказала Вельза. — Это дело касается безопасности короны.

— Совет уже проголосовал, — отозвался верховный советник. — За высшую кару.

Дариан медленно повернулся к нему всем корпусом. Воздух вокруг него потемнел, будто тени от колонн потянулись к его плащу.

— А я напоминаю Совету, что дела рода Кроу исполняются рукой главы рода, пока дети крови не признаны короной публично. Вы можете казнить Селесту Арвен за предательство перед троном. Но если в обвинении остаются дети моего дома, то я имею право выбрать меру до закрытого слушания.

Старик молчал.

Зал тоже.

Яна почти физически ощутила, как между этими людьми натянулись невидимые нити власти. Закон против закона. Страх против страха. Дариан стоял один, но почему-то казалось, что за его спиной расправились огромные крылья.

Вельза улыбнулась первой.

— Как предусмотрительно, лорд Кроу. Вы всегда находите в законе ту дверь, которая открывается только вам.

— Потому что другие слишком заняты окнами, через которые удобно выбрасывать неугодных.

Слова были сказаны ровно, но по залу прошёл нервный смешок, который тут же подавили.

Верховный советник ударил посохом о камень.

— Селеста Арвен лишается прав истинной связи, имени при дворе и защиты королевских стен. До закрытого слушания по делу детей крови она передаётся под личный надзор Дариана Кроу и будет доставлена в Чёрную башню до захода солнца. Любая попытка покинуть пределы башни, заговорить с внешним миром или приблизиться к печатям рода без разрешения главы дома будет считаться признанием вины.

Цепи на руках Яны ослабли.

Не исчезли, но перестали жечь. Она вдохнула слишком резко и закашлялась. Никто не помог. Да она и не хотела, чтобы кто-то из них к ней прикасался.

Дариан надел перчатку.

— Поднимитесь, леди Арвен.

Она посмотрела на его протянутую руку.

Потом на лица Совета.

Вельза Морн больше не улыбалась открыто. Она была слишком умна для этого. Но в её глазах мелькнуло раздражение. Не поражение — нет. Скорее досада человека, которому испортили тщательно выстроенную сцену.

Яна поняла: в башне её ждёт не милость.

Но смерть в этом зале ждала точно.

Она проигнорировала руку Дариана и поднялась сама. Ноги дрожали так сильно, что на первом шаге она едва не упала, но удержалась. Серебряные цепи скользнули за ней, укорачиваясь, пока не превратились в тонкие браслеты на запястьях.