Ненужная истинная палача-дракона
- -
- 100%
- +
— Упрямство не доказательство невиновности, — тихо сказал Дариан, когда она оказалась рядом.
— А холодность не доказательство силы.
Он посмотрел на неё с таким выражением, будто хотел сказать что-то резкое, но передумал. Вместо этого взял её за локоть — крепко, официально, без лишней грубости — и повёл из круга.
Толпа расступалась.
Теперь в их взглядах было не только презрение. Было любопытство. Разочарование. Страх. Многие явно пришли увидеть красивый конец предательницы, а получили начало чего-то куда менее удобного.
Когда они проходили мимо Вельзы Морн, та наклонилась чуть ближе.
— Чёрная башня не любит чужих, Селеста. Особенно тех, кто уже однажды пытался открыть её двери не тем людям.
Яна остановилась бы, но Дариан не позволил. Его пальцы сильнее сжались на её локте.
— Лоредиана, — произнёс он не оборачиваясь, — ещё одно слово моей поднадзорной без моего разрешения, и я решу, что вы пытаетесь повлиять на закрытое дело дома Кроу.
— Вы угрожаете члену Совета?
— Я предупреждаю женщину, которая слишком часто путает Совет с собой.
Вельза замолчала.
Яна не видела её лица, но почувствовала это молчание как удар в спину.
У дверей их ждали стражи. Четверо в чёрных плащах, с серебряными застёжками в форме ворона. Не королевские. Люди Дариана. Они не смотрели на Яну с ненавистью. И это почему-то насторожило сильнее, чем злоба толпы.
Стоило дверям зала закрыться за ними, шум суда оборвался.
Коридор был длинный, ледяной, освещённый синими огнями в настенных чашах. За узкими окнами серел дождливый день. Где-то далеко гремел гром, хотя молнии не было видно.
Яна выдернула локоть.
На этот раз Дариан отпустил.
Она отступила на шаг, прижимая руки к груди, и впервые за всё время позволила себе посмотреть на него не как обвиняемая на судью, а как человек на того, кто, возможно, знает ответы.
— Кто я? — спросила она.
Он молчал.
— Не Селеста Арвен из ваших обвинений. Я не помню этот зал. Не помню Совет. Не помню тебя. Не помню детей. Я очнулась на камне и узнала, что меня хотят убить. Поэтому либо ты сейчас скажешь мне хоть что-то, либо я буду считать, что вы все одинаково безумны.
Один из стражей чуть заметно поднял брови.
Дариан даже не моргнул.
— Ты Селеста Арвен, дочь угасшего дома Арвен, бывшая истинная главы дома Кроу.
— Бывшая, — повторила она. Слово царапнуло внутри, но Яна не позволила себе показать это. — Это я уже слышала. А кто такая Яна Северина?
Впервые его лицо изменилось по-настоящему.
Не сильно. Но взгляд стал острым.
— Повтори.
— Яна Северина, — сказала она медленнее. — Это моё имя.
Тишина в коридоре стала неприятной.
Стражи переглянулись. Дариан сделал шаг ближе. Не угрожающе, но так, что отступать дальше было некуда: за спиной оказался холодный камень стены.
— Где ты услышала это имя?
— Я его не слышала. Я им жила.
Он долго смотрел ей в лицо. Слишком долго. Так смотрят не на лгунью, а на загадку, которую опасно признать настоящей.
— Селеста любила чужие маски, — наконец сказал он. — Эта новая?
Яна почувствовала, как злость снова поднимается из груди.
— Я не знаю, что любила Селеста. Я не знаю, кто она. Но если ты действительно был её истинным, то должен хотя бы заметить, что перед тобой не та женщина.
Его губы дрогнули. Не в улыбке.
— Я заметил.
Эти два слова прошли по коже холоднее цепей.
— Тогда почему?..
— Потому что заметил не только я.
Он бросил короткий взгляд в сторону закрытых дверей суда.
Яна проследила за ним и поняла: он говорит о Совете. О Вельзе. О старике с посохом.
— Они знают?
— Они подозревают.
— Что именно?
Дариан подошёл к окну. На мгновение его лицо отразилось в мутном стекле, и в этом отражении глаза казались не человеческими — слишком яркими, слишком древними.
— Что ты больше не та Селеста, которую они приговорили. А значит, можешь быть опаснее.
— Для них?
Он повернулся.
— Для всех.
Она хотела ответить резко. Хотела сказать, что это несправедливо, глупо, дико. Но слова застряли, потому что в глубине коридора послышались шаги. Быстрые. Много шагов. Стражи Дариана мгновенно выстроились между ними и поворотом.
Из-за угла появились двое королевских служителей с закрытым ларцом из чёрного дерева. За ними шёл писарь, держащий перед собой свиток.
— Лорд Кроу, — писарь поклонился так низко, что почти уткнулся носом в свиток. — Совет постановил передать вам браслеты надзора, печать доставки и ключ от северных ворот Чёрной башни.
— Только северных? — спросил Дариан.
Писарь побледнел.
— Так указано в постановлении.
Дариан взял свиток и даже не развернул.
— Передай верховному советнику: если хоть одна печать башни окажется изменена без моей крови, я вернусь в зал до заката.
— Я... передам.
Служители открыли ларец.
Внутри лежал один-единственный ключ.
Он был длинный, чёрный, с зубцами в форме маленьких крыльев. Когда свет из настенной чаши коснулся его, по металлу пробежала тонкая серебряная линия. Яна не знала, почему этот предмет заставил её сердце ударить быстрее. Может быть, потому что тело Селесты снова узнало то, чего она сама не помнила.
Дариан взял ключ.
В тот же миг браслеты на запястьях Яны сжались.
Она охнула. Не от боли — от неожиданного ощущения, будто невидимая нить потянула её вслед за ключом.
— Что это?
— Башня признала доставку, — сказал Дариан.
— Башня?
— Ты скоро её увидишь.
Она почти рассмеялась. Смех получился бы плохой, истеричный, поэтому Яна прикусила язык.
— Великолепно. Меня судили неизвестно за что, бывший истинный разорвал связь, теперь какой-то дом признал мою доставку. Здесь вообще есть что-нибудь нормальное?
Один из стражей кашлянул, пряча улыбку.
Дариан посмотрел на него, и тот мгновенно стал серьёзным.
— Нормальное закончилось в тот день, когда ты исчезла, — сказал Дариан.
Яна встретила его взгляд.
— Я не исчезала.
— Для меня — да.
В этом «для меня» было столько тихой тьмы, что она не нашлась с ответом.
Их вывели через боковой проход, минуя главные лестницы. Дворец оказался ещё больше, чем зал суда: коридоры с чёрными зеркалами, лестницы, уходящие вниз, арочные окна с видом на серый город, где крыши блестели от дождя. Снаружи ждал экипаж — высокий, закрытый, с гербом чёрного ворона и драконьего крыла на дверце.
Стражи рассредоточились вокруг.
Яна остановилась у ступеньки.
— Куда именно ты меня везёшь?
— В Чёрную башню.
— К детям?
Дариан не сразу ответил.
— Да.
— Они твои?
Вопрос вырвался сам. Она поняла, что он важен, ещё до того как увидела, как изменилось лицо Дариана. На мгновение в нём появилась такая ярость, что Яна пожалела о словах. Но ярость была направлена не на неё. Куда-то глубже.
— Они под моей кровью, — сказал он.
— Это не ответ.
— Это единственный ответ, который ты имеешь право слышать сейчас.
Яна поднялась в экипаж сама, не дожидаясь руки. Дариан сел напротив. Дверца захлопнулась, отрезая их от дождя, двора и чужих взглядов. Внутри пахло кожей, холодным дымом и чем-то древесным. На стенках экипажа были вырезаны те же крылья, что и на ключе.
Колёса тронулись.
Первые минуты они молчали.
Город за окнами плыл серыми пятнами: мокрые мостовые, высокие дома с острыми крышами, редкие прохожие, которые при виде герба Кроу отворачивались или низко склоняли головы. Яна смотрела на них и пыталась собрать себя по кускам.
Её звали Яна Северина. Ей было двадцать восемь. Она жила в обычной квартире, работала с текстами, забывала поливать цветы, терпеть не могла холодный кофе и всегда переходила дорогу на зелёный. Она не верила в драконов, истинные связи и суды в каменных залах. Она не была Селестой Арвен.
Но её руки были руками Селесты. Её голос — голосом Селесты. Её сердце болело так, будто Дариан Кроу разбил именно его.
— Почему я жива? — спросила она наконец.
Дариан смотрел в окно.
— Потому что мёртвая ты удобна Совету.
— А живая удобна тебе?
— Живая ты можешь говорить.
— Но ты мне не веришь.
— Вера здесь давно никого не спасает.
— Тогда зачем тебе мои слова?
Он перевёл на неё взгляд.
— Чтобы понять, какие из них твои.
Яна замерла.
В этом был ответ. Не полный, но настоящий. Он не верил ей, но и не списывал всё на игру. Он искал разницу между Селестой и Яной. Значит, видел её. Пусть не так, как ей хотелось, но видел.
— Ты сказал в суде, что я хотела детей, — произнесла она осторожно. — Что это значит?
— Ты пыталась забрать их из башни.
— Зачем?
— Это я и хочу узнать.
— А если я не вспомню?
— Вспомнишь.
— С чего такая уверенность?
Дариан наклонился вперёд. В полумраке экипажа его глаза снова стали почти чёрными, только золотые искры горели глубже.
— Потому что башня помнит всех, кто входил в неё с ложью. И всех, кто входил с любовью. Если ты была там ради детей, она покажет. Если ради Совета — тоже.
От этих слов стало не легче.
— А если я вообще не та, кто туда входил?
Он молчал так долго, что Яна решила: не ответит.
Потом сказал:
— Тогда нам всем хуже, чем я думал.
Экипаж свернул с мостовой на подъём. За окнами город начал редеть. Дома сменились каменными оградами, потом мокрыми садами, потом голыми деревьями, чьи ветви скребли низкое небо. Дождь стал мельче, но холоднее. На горизонте проступило что-то тёмное.
Башня.
Сначала Яна решила, что это скала. Чёрный зуб, выросший из холма над городом. Но чем ближе они подъезжали, тем отчётливее становились стены, узкие окна, острые выступы, похожие на сложенные крылья. Башня не была высокой в обычном смысле — она была тяжёлой. Присутствующей. Казалось, она смотрит на дорогу и заранее знает, кто приближается.
На воротах не было герба короны.
Только ворон с раскрытыми крыльями и драконье кольцо вокруг него.
Экипаж остановился.
Дариан вышел первым. Когда Яна спустилась следом, браслеты на её запястьях вдруг потеплели. Не обожгли, не сжали — именно потеплели, как будто узнали воздух этого места.
Ворота башни были закрыты.
Дариан достал чёрный ключ.
— Стой рядом со мной и ничего не трогай.
— Прекрасный совет для человека в цепях.
Он посмотрел на её запястья.
— Это не цепи.
— А что?
— Обещание, что ты не умрёшь раньше, чем я решу, кто ты.
— Утешительно.
— Я не утешаю.
— Да, это у тебя пока получается лучше всего.
На этот раз он действительно посмотрел на неё иначе. Не мягко, нет. Но в уголке его рта едва заметно дрогнуло что-то похожее на тень усмешки. Оно исчезло так быстро, что Яна могла бы решить, что ей показалось.
Ключ вошёл в замок.
Башня вздохнула.
Именно так. Не скрипнула, не щёлкнула — вздохнула где-то глубоко в камне. По створкам ворот прошла серебряная рябь, чёрный металл разошёлся без усилия. Изнутри пахнуло холодом, пылью, старым деревом и чем-то неожиданно живым: тёплым хлебом, шерстью, детским страхом.
Яна переступила порог.
Внутри было темнее, чем снаружи, но не пусто. Высокий холл освещали узкие окна под самым потолком. На стенах висели потемневшие портреты, и лица на них казались слишком внимательными. В центре каменного пола был выложен круг из белого камня, похожий на тот, что в зале суда, только без цепей. От него расходились линии к лестницам, дверям, колоннам.
Стоило Яне войти, линии вспыхнули.
Дариан резко обернулся.
— Не двигайся.
Но было поздно.
Белый свет пробежал от пола к стенам, поднялся по колоннам, коснулся портретов. Где-то наверху хлопнула дверь. Потом ещё одна. Потом послышался топот.
Маленькие быстрые шаги.
Яна замерла.
На верхней лестнице появились дети.
Трое.
Старший мальчик лет восьми стоял впереди, худой, темноволосый, в слишком строгой для ребёнка серой куртке. Он держал за руку девочку помладше — тоненькую, с большими глазами и растрёпанной косой. За ними, наполовину прячась в тени, выглядывала совсем маленькая девочка с тёмными кудрями и испуганным лицом.
Дариан сделал шаг вперёд.
— Теон, назад.
Мальчик не послушался.
Он смотрел не на Дариана.
На Яну.
В его лице было столько напряжённого ожидания, что у неё перехватило дыхание. Девочка с косой прижала ладонь ко рту. Младшая вцепилась в перила, будто боялась, что пол исчезнет.
— Селеста, — тихо сказал Дариан, и в его голосе впервые прозвучало что-то похожее на страх, — ни слова.
Но мальчик уже спускался.
Медленно. Осторожно. Как к призраку, который может исчезнуть от резкого движения.
Яна не знала, что делать. Не знала, кто эти дети. Не знала, почему при виде их у неё защипало глаза. Но тело Селесты снова помнило — руки сами чуть дрогнули, будто когда-то обнимали этих троих, поправляли воротник старшему, заплетали косу средней, укачивали младшую в темноте.
Мальчик остановился в двух шагах.
У него были глаза Дариана.
Такие же тёмные. Только без золота. Пока без золота.
— Ты вернулась, — сказал он, глядя Селесте прямо в глаза. — А нам сказали, что папа сам подписал тебе приговор.
Дети без имени
— Ты вернулась, — сказал он, глядя Селесте прямо в глаза. — А нам сказали, что папа сам подписал тебе приговор.
В холле стало так тихо, что Яна услышала, как дождь царапает чёрные ворота снаружи.
Мальчик стоял перед ней слишком прямо для своих восьми лет. Худой, бледный, с пальцами, сжатыми в кулаки так крепко, что костяшки побелели. Взгляд у него был не детский — настороженный, больной и упрямый. Он не бросился к ней, не заплакал, не улыбнулся. Он будто боялся поверить собственным глазам и потому держал себя на расстоянии, чтобы, если она исчезнет, не упасть вслед за ней.
Яна смотрела на него и не могла произнести ни слова.
Папа сам подписал тебе приговор.
Слова ударили не только по ней. Дариан тоже услышал их, и что-то в нём изменилось. Не лицо — лицо осталось каменным. Но воздух рядом с ним стал тяжелее, гуще, будто в холл вошла гроза и остановилась за его плечами.
— Теон, — произнёс он тихо.
Мальчик вздрогнул, но не отступил.
— Вы сказали, что она не вернётся.
На верхней лестнице девочка с растрёпанной косой крепче прижала к себе младшую. Та спрятала лицо в складках её платья, но одним глазом всё равно смотрела вниз — на Яну, на Дариана, на серебряные браслеты на чужих запястьях.
— Я сказал, что её нельзя ждать у ворот, — ответил Дариан. — Это разные вещи.
— Нет, — мальчик резко мотнул головой. — Вы сказали Бриане: «Если Селеста войдёт сюда снова, не подпускайте детей». Я слышал.
Яна перевела взгляд на Дариана.
Он не посмотрел на неё. И от этого молчания стало ясно: мальчик говорил правду.
По стенам Чёрной башни пробежала слабая серебряная дрожь. Будто сам дом слушал и не знал, на чью сторону встать.
— Теон, наверх, — приказал Дариан.
— Нет.
Слово прозвучало негромко, но так отчётливо, что Яна невольно сжала пальцы. Мальчик боялся. Она видела это по тому, как часто поднималась и опускалась его грудь, по напряжению у рта, по тому, как он держал подбородок слишком высоко. Он боялся отца. Боялся её. Боялся самого факта, что сейчас внизу стояла женщина, которую он, кажется, ждал и одновременно страшился.
Но всё равно не ушёл.
— Ты не имеешь права говорить ей это, — сказал Дариан.
— А кому имею? — спросил Теон. — Стенам? Они и так всё знают.
На этот раз дрожь прошла уже по полу. Белые линии под ногами Яны вспыхнули, потянулись к лестнице и замерли у ступеней, словно не решаясь приблизиться к детям без разрешения.
Маленькая девочка пискнула.
— Теон, — прошептала девочка с косой, — не надо.
В её голосе была не просьба. Уговор. Такой усталый, взрослый, что у Яны внутри болезненно сжалось. Это были дети, но вели они себя как люди, которых давно научили считать каждый звук опасным.
Дариан сделал шаг к сыну.
Теон отступил.
Не сильно. На полшага. Но отступил.
И это вдруг ударило Яну сильнее, чем суд, цепи и чужая метка. В зале суда Дариан был страшен для всех. Здесь он тоже был страшен — но для собственного ребёнка. Или для ребёнка, который называл его папой, а это было важнее любых формулировок «под моей кровью».
— Не трогайте его, — сказала Яна.
Дариан наконец повернулся к ней.
— Вы не понимаете, во что вмешиваетесь.
— Конечно, не понимаю, — она подняла связанные браслетами руки. — Меня за сегодняшний день успели обвинить, отвергнуть, перевезти в башню, которая дышит, и поставить перед детьми, которые знают обо мне больше, чем я сама. Но я понимаю, когда ребёнок боится сделать шаг к собственному отцу.
Теон посмотрел на неё так, будто она сказала невозможное.
Дариан — так, будто она перешла черту.
— В этой башне вы будете говорить с детьми только с моего разрешения.
Он произнёс это так, будто ставил между ней и лестницей железную решётку. Но Яна заметила другое: Дариан не шагнул вперёд. Не потянулся к Теону, не велел стражам вмешаться, не сорвал с неё взгляд, хотя мог бы одним словом вернуть себе власть над холлом. На мгновение он смотрел на её поднятые руки — на браслеты, на дрожащие пальцы, на то, как она встала между ним и детьми, сама толком не понимая, зачем.
Майра, всё ещё стоявшая на ступенях, вдруг прошептала так тихо, что почти спрятала слова в дыхании: — Папа... она правда не отходит.
Дариан услышал. Яна поняла это по тому, как едва заметно дрогнула линия его рта. Он не смягчился, не отступил, но приказ в нём на мгновение потерял остроту, словно дети увидели не только её страх, но и его растерянность.
— Тогда разрешите.
— Нет.
— Почему?
— Потому что последний раз после ваших разговоров они пытались открыть южные двери.
На лестнице Майра — Яна почему-то сразу поняла, что девочка с косой и есть Майра, — побледнела.
— Мы не пытались, — сказала она слишком быстро.
Дариан посмотрел на неё.
Девочка сжалась, но взгляд не опустила.
— Мы просто хотели посмотреть, правда ли там небо другое.
— За южными дверями нет неба, Майра.
— Но Селеста сказала, что если правильно попросить башню, она покажет дорогу.
Дариан медленно перевёл взгляд на Яну.
И вот теперь в его глазах была ярость. Не огненная, не взрывная, а холодная, такая, от которой хотелось отойти к стене и не дышать.
— Что ещё она вам сказала?
Майра прикусила губу.
— Ничего.
— Майра.
— Я не скажу.
Дариан сделал шаг к лестнице, и все трое детей разом напряглись.
Яна поняла, что сейчас он сорвётся не криком — он был слишком выучен для крика. Он сорвётся приказом, холодным и железным, после которого дети уйдут наверх, двери закроются, а она останется внизу с человеком, который снова станет палачом. И тогда первый тонкий мостик, случайно перекинутый между ней и детьми, рухнет.
Она не знала этих детей.
Но они знали Селесту.
И, кажется, надеялись на неё.
— Стойте, — сказала Яна.
Дариан даже не повернулся.
Тогда она сделала единственное, что пришло в голову: шагнула к белой линии на полу, той самой, что вспыхнула при её появлении, и опустила на неё ладонь.
— Селеста, не трогайте печати, — резко сказал Дариан.
Поздно.
Пол под пальцами оказался не холодным. Он был тёплым, почти живым. Камень дрогнул под ладонью, и от него вверх по руке поднялось странное ощущение — не боль, не жар, а узнавание. Как если бы старый дом, в котором ты никогда не бывала, вдруг распахнул окна и назвал тебя по имени.
Белая линия вспыхнула ярче.
Где-то в глубине башни щёлкнул замок.
Потом ещё один.
И ещё.
Дариан выругался сквозь зубы без слов — коротко, одним дыханием, так, что стражи у ворот одновременно положили руки на рукояти мечей.
— Что вы сделали? — спросил он.
— Ничего, — Яна сама испугалась, но руки не убрала. — Я просто коснулась пола.
— Башня не «просто» отвечает на прикосновения.
Теон смотрел на неё теперь совсем иначе. В его лице появилось то, от чего у Яны стало ещё страшнее: надежда.
— Она пустила её, — прошептала Майра сверху.
Маленькая Энни высунулась из-за сестры и тоже посмотрела на светящиеся линии.
— Ма... — начала она и осеклась, испугавшись собственного голоса.
Дариан услышал. Яна увидела, как это короткое незавершённое слово прошло через него сильнее любого обвинения Совета. Он не двинулся, не заговорил, но в его взгляде на мгновение мелькнула такая боль, что Яна потеряла готовую реплику.
Этот мужчина был не только палачом.
Но кем ещё — она пока не понимала.
Сверху послышался быстрый шорох шагов. По лестнице почти сбежала пожилая женщина в тёмном платье с высоким воротом. Седые волосы у неё были собраны в тугой узел, лицо — строгое, сухое, с глубокими складками у губ. Она остановилась между детьми и Дарианом, одним движением задвинув Майру и Энни себе за спину.
— Милорд, — сказала она, склонив голову. — Я не успела удержать их.
— Это заметно, Бриана.
— Башня открыла детскую дверь раньше, чем я дошла до поворота.
Бриана.
Значит, это та самая женщина, о которой упоминал Теон. Управляющая? Няня? Хранительница? В её взгляде, когда она посмотрела на Яну, не было ни радости, ни презрения. Только тяжёлая, настороженная усталость.
— Леди Арвен, — произнесла Бриана.
Она сказала «леди» без издёвки. И от этого титул неожиданно стал почти человеческим.
— Я не... — Яна замялась.
Не Селеста. Не леди. Не преступница. Не мать.
Сколько раз сегодня она пыталась сказать, кто она не такая? И ни разу это не помогло.
— Я не понимаю, почему башня реагирует на меня, — сказала она наконец.
Бриана посмотрела на Дариана.
— Может быть, потому что башня помнит не приговоры.
— Довольно, — сказал он.
— Милорд, дети видят её. Нельзя сделать вид, что она не вошла.
— Я не делаю вид. Я устанавливаю правила.
Он повернулся к Теону, и голос его стал ещё ровнее:
— Ты, Майра и Энни возвращаетесь в детские комнаты. Немедленно.
Майра вскинула голову.
— Но она только пришла!
— Именно поэтому.
— Вы опять заберёте её?
Дариан молчал.
И это молчание было ответом хуже любого «да».
Яна не выдержала.
— Нет.
Все посмотрели на неё.
Она сама не знала, откуда взялось это слово. Оно вырвалось раньше осторожности. Но, произнеся его, Яна вдруг поняла: назад уже не отступит. Не после того, как мальчик спросил о приговоре. Не после того, как маленькая девочка почти назвала её мамой. Не после того, как башня — живая, невозможная, страшная — отозвалась на её ладонь.
— Я не знаю, что сделала прежняя Селеста, — сказала она медленно, стараясь не сорваться на дрожь. — Не знаю, кем была для этих детей. Не знаю, почему вы все решили, что имеете право говорить обо мне так, будто я вещь, которую можно привезти, запереть и выдать по разрешению. Но они уже увидели меня. И если сейчас вы снова оттащите их наверх без единого ответа, вы накажете не меня. Их.
Теон стоял неподвижно.
Майра смотрела на неё широко раскрытыми глазами.
Энни совсем спряталась за Бриану, но маленькая рука всё ещё держалась за перила.
Дариан приблизился к Яне вплотную. Белые линии на полу потускнели, словно башня тоже затаила дыхание.
— Вы не имеете права использовать их против меня.
— А вы не имеете права прятать от них всё, что причиняет боль, и называть это защитой.
— Вы ничего не знаете о защите.
— Возможно, — сказала она тише. — Но я знаю, как выглядит ребёнок, которому слишком долго не говорят правду.
В его глазах вспыхнуло золото.
На мгновение Яна решила, что он сейчас прикажет стражам увезти её в самую дальнюю комнату, закроет все двери, а детей заставит забыть даже этот разговор. Но Дариан вдруг отвёл взгляд.
Не сдался.
Просто отступил внутрь себя.
— Пять минут, — произнёс он.
Бриана медленно выдохнула.
Майра сделала шаг вниз.
— Пять минут в холле, — жёстко уточнил Дариан. — При мне. Без прикосновений к печатям. Без вопросов о Совете. Без попыток открыть двери.
— А о приговоре можно? — спросил Теон.
Дариан посмотрел на сына так, что Яна почувствовала: этот вопрос он тоже задавал себе. Может быть, много раз. Может быть, каждую ночь.
— Нет.
— Тогда зачем пять минут?
— Чтобы ты увидел, что она жива.
— А потом?
Дариан не ответил.
Яна опустилась на корточки, чтобы быть с Теоном почти на одном уровне. Браслеты на её запястьях тихо звякнули. Мальчик сразу посмотрел на них.