Принцесса для лунного вожака

Глава 8

Грим

Я не мог двинуться. Лежал на спине, и тело моё было чужим и тяжёлым, привязанным к месту невидимой цепью. Мои попытки пошевелить рукой провалились. Даже челюсть едва ворочалась.

Где я?

И вдруг сверху появилось её лицо.

Серебряная.

Её белые тяжёлые волосы упали мне на грудь, а ладони скользнули по телу и пошли вниз.

— Не дёргайся, — шепнула девушка. — Сегодня будет по-моему.

Зверь во мне взвыл, потому что это было невыносимо. Я вожак. Мной не управляют бабы в постели. Я веду!

Но сейчас я лежал под этой холодной девкой и не мог даже зарычать как следует. А она трогала меня там, где хотела. Мне же оставалось только дышать.

Но самое жуткое, что внутри просыпалось дикое желание. Я хотел, чтобы принцесса вела. Желал её холодных рук. Лежать и брать, что дают. И эта часть меня не видела в этом унижения. Только человек во мне бесился, а зверь млел под ладонями.

— Грим, — выдохнула она мне в ухо.

Так моё имя никто никогда не произносил. Метка на плече вспыхнула: через неё лилось всё: тепло и холод серебряной. Будто она лежала не сверху, а внутри меня.

И в этот миг цепь разорвалась.

Я ощутил тело. Понял, что руки и ноги снова двигаются. Зверь дорвался до красавицы, и я перевернул её. Вмял в постель и навис сверху. Наконец-то я сам буду раздавать приказы.

— Лунная! — рыкнул я. — Доигралась?

— Да. Это я. Возьми меня, — выдохнула девушка и, потянувшись ко мне, прижалась. — Иди ко мне.

Секунда, и я вошёл в неё. Взял принцессу зло и жадно, расплачиваясь за все недели без неё, за плен, цепь и за то, что она со мной сделала.

Красавица подалась и стала льнуть. Такая тёплая и мягкая. А я тонул в ней. И метка горела. Всё было…

Не так!

Прах его возьми, что-то не сходилось!

Зверь почуял раньше, чем человек. От девушки не пахло серебром. А шёл аромат знакомой хвои.

И податливость не та. Принцесса не льнула бы так. Она бы огрызнулась, держала бы лёд до последнего, а эта слишком легко отдавалась. Совсем без боя.

В это мгновение я по-настоящему открыл глаза.

Передо мной была Скади.

Я замер.

Серый предрассветный свет лез в щель полога. Лагерь спал. Снаружи догорал костёр, развевая остатки дыма. А подо мной, обхватив меня руками и ногами, лежала рыжеволосая волчица. Я видел родинки на скулах и серые глаза следопыта. Сейчас она желала меня. И взгляд был не пытливый, как обычно, а жаркий и томный.

Скади, мать твою!

Не Серебряная.

Я отшатнулся так, будто меня ошпарило. Сел, уперевшись спиной в столб. Дышал, как загнанный.

— Пёс тебя дери! Какого тёмного света?

Девушка не двигалась. Лежала, как я её и оставил, и смотрела на меня. Я понял, что она с самого начала знала, что я не в себе.

— Скади! — рявкнул я.

— Ты звал не меня, но я решила… почему бы нет? — повела она плечами.

Я вслух звал Серебряную? И при этом брал её? А она… знала, что я жаждал другую и всё равно легла под меня.

Во мне полыхала ярость, но не на волчицу.

Светлая мать, я ведь ложь за версту чую и различаю каждого волка в стае по запаху с закрытыми глазами. И я не отличил женщину под собой от другой. Метка сорвала мне голову так, что я перестал мыслить здраво. Брал и не понял. Зверь обманут меткой. Бабой, которой здесь нет.

— Уйди! — вырвалось у меня.

— Грим, — подползла ко мне Скади.

— Уйди, я сказал!

Я не смотрел на девушку. Пялился на серый свет и сжимал кулаки.

Она медленно поднялась, взяла с пола свою рубаху и натянула. У полога остановилась.

Наверное, надо было что-то сказать, ведь молчать плохо. Но во мне сейчас кипела ярость, а голову заливало серебро.

— Уйди, — уже тихо повторил я.

Полог качнулся, и девушка исчезла. И лишь оставшись в одиночестве, я понял, что только что сделал. Это не починить. Со мной всегда так: бью раньше, чем думаю.

Твою ж Лунную мать.

Я не мог здесь сидеть, поэтому как есть, в одних штанах, вылез на холод.

Предрассветье было серое. Туман растекался по низинам, касался шатров, где спали волки. На гряде мне кивнули часовые. Да, вожак на ногах раньше всех, как и положено. Если б они знали, отчего я не спал. Только что брал волчицу, приняв её за человеческую принцессу.

Подойдя к ручью, я сел на корточки и плеснул холодной водой в лицо. Помогло, но не сильно.

И тут я ухватил за хвост одну мысль. Слушал себя нутром и чувствовал связь со стаей. Она истончена. После плена выглядела как порванная сеть. Тянусь к волкам и ловлю их урывками. Разом всех не держу, как это происходило раньше. Всё пройдёт к первой луне. Но интересно другое.

Я сам был крепче. Так не должно быть. После плена и, скорее всего, тёмного обряда, из меня ушла сила и я по правильному должен бы ползать и месяцами восстанавливаться. Но я ощущал мощь. Зверь во мне сыт и доволен, как не наедался давно. Раны от побега затянулись быстрее, чем у здорового. Магия шла откуда-то сплошным потоком. Она чужая по вкусу, но я её принимал.

Всё это не сходилось. Я сидел и злился на то, что в моём собственном теле творилось что-то, что я не понимал. Как будто ему не хозяин. Всю жизнь я знал, когда могу ослабнуть или сорваться, а теперь за спиной без моего ведома наливалось нутро силой и я не мог понять, откуда.

Вожак должен всё чуять. А если не понимает что-то, то он мёртв.

Прах меня возьми!

И в тот момент я не связал это со сном. Как мог? Ведь сон — это морок. У меня же был чужой свет в голове с унижением и стыдом. А сила… Вот что странно. То, что они приходили вместе одной ночью, я не сложил. Зверь не для этого создан. Он чует и реагирует. А размышляет человек на трезвую голову. Сейчас же мой разум явно какой угодно, но не трезвый.

Плеснув себе в лицо ещё раз, я поднялся. Метка на плече тлела и тянула к ней… за хребет. Требовательно звала. И этот поводок я ненавидел.

Приснится ли сегодня ночью сон? Я не знал. Может, Серебряная снова придёт и будет делать со мной, что захочет. Мне же останется только лежать привязанным и желать от неё всего.

Но, пёс меня раздери, я ждал этого!

Под покрывалом ярости и стыда перед Скади и непониманием собственного тела, я ждал ночи и её рук. Хрипловатого голоса, шепчущего моё имя и чужого серебра, заливающего голову. И это бесило меня сильнее всего на свете.

Я вожак стаи. У меня за спиной волки, которых надо вернуть. Ещё нужно сломать узурпатора Бранна, этого смердящего пса, и отобрать наши земли. Война впереди.

А я стоял у ледяного ручья и как дурак ждал, когда настанет ночь и приснится баба.

— Лунной матерью клянусь, это надо содрать с себя, — пробормотал я рассвету.

Но даже я сам не поверил в высказанное желание.

Глава 9

Грим

К полудню сошёл туман, и лагерь проснулся.

Я стоял у своего шатра и смотрел, как живёт стая. Тянулся к ней по привычке. Раньше это было как дышать, и я не думал о связи со своей стаей, просто чувствовал каждого. Старого Дрейвена, ворчащего над костром. Молодняк, грызущийся за мясо у загона. Скади где-то на гряде, отдельно от всех, как всегда. Мне не требовалось напрягаться и ощущать нить, что шла от меня к каждому.

Сейчас я попробовал ещё раз и провалился. Поймал только пустоту. Лишь урывками хватал кого-то.

Пока я ждал полной луны, чтобы набраться сил, моё место временно заняли.

А вот и он. Навстречу от большого костра пошёл Бранн. Он двигался вразвалку и никуда не торопился. У него были светлые волосы и зелёные глаза, шрам рассекал бровь. Второй в стае. Но это раньше, три недели назад. А теперь он стал первым и врос в моё место так плотно, что я каждый день обдирал об это шкуру.

— Грим, — кивнул он мне как равному. — Хорошо спал?

Я в секунду вскипел. Бранн не мог знать про ночь и учуять на мне Скади. Я смыл её у ручья. Но он спросил так, будто всё знал. И эта случайная меткость влетела в меня как нож.

— Отлично спал, — отрезал я.

— Это хорошо. Тебе надо отсыпаться. — Он встал напротив, заложив большие пальцы за пояс. — После плена-то надо восстанавливаться. Силы беречь.

Сказано это было мягко и с заботой, но я-то знал подтекст этих слов. Бранн мечтал, чтобы я сидел и не высовывался, пока делами занимаются те, кто покрепче.

— Я в порядке, — выплюнул я.

— Конечно, — улыбнулся волчара. — Просто стая привыкла за три недели уже к твоему отсутствию. Ребята спокойны, дела идут, да и охоты добрые. Ломать налаженное ни к чему, сам понимаешь.

Говоришь, место моё, и я его не отдам, старая рухлядь? Ну хорошо. Мы ещё померяемся силой.

Но несмотря на злость, я должен был признать поганую правду. Если сейчас брошусь на него, то проиграю. Форма не та. Сеть рваная, и стая не держит меня как вожака в полную силу. Зато Бранн крепок в своём праве. Либо он меня положит при всех, либо я его не дожму, и тогда я не вожак, оспоривший и взявший. А это хуже смерти.

Зверь во мне рвался и желал перегрызть наглецу глотку. Но я держал его за шкирку.

Никогда раньше этого не делал. Я бил. Сейчас же стоял и пытался проглотить это дерьмо. А заморыш Бранн это видел и широко улыбался.

— В полнолуние я проведу ритуал, — выдавил я из себя наконец.

Кажется, это его задело. Но лишь на миг, дальше лицо снова стало непроницаемым.

— До полнолуния ещё дожить надо. Поговорим, как подойдёт. Ты пока силы копи.

Он повернулся и пошёл обратно к костру. Посмел встать ко мне спиной! А так делают, только когда не боятся.

И вот это вспороло душу.

Вожак, пусть и слабый, вернулся, прошёл сквозь стену, которую нельзя пройти. Такого должны опасаться хоть немного. А Бранн был спокоен.

Совсем обнаглел за три недели. Власть голову вскружила, вот и весь сказ.

— Глотаешь, значит? — пробухтел рядом голос Дрейвена.

Я повернулся, и мы пошли с ним к западному костру, где он всегда сидел. Сейчас в его котелке что-то по обыкновению булькало, источая запах трав с жиром.

Старый волк был весь седой. Морда в рубцах. Одно ухо рваное с давних времён. Старейшина стаи. Даже в молодости помнил его стариком. Кажется, он будет таким вечно.

— Не лезь, Дрейвен, — проворчал я.

— А я и не лезу. — Он поднял на меня взгляд. — Сижу, кашу варю. Это ты тут бегаешь, как пёс, у которого кость отняли. Но не делаешь ничего. Вот смотрю на тебя, и желудок сводит. Садись уже, не маячь.

Я плюхнулся на поваленное бревно. На старика злиться не умел. Он всех нас переживёт и перебрюзжит.

— Бранн обнаглел совсем, — выдохнул я.

— Бранн бестолочь, — отозвался Дрейвен, пробуя варево с ложки. — Он был дураком, сейчас дурак, и помрёт им же. И хорошо, если своей смертью. Дурак сел на место умного и думает, что стал сильным. Но он просто задницу свою уместил. — Старик смачно причмокнул. — Прах его возьми, пересолил. Ну-ка попробуй.

И сунул мне ложку с такой скоростью, что железо больно ударилось о зубы. Да к тому же варево обожгло.

— Ай! Пёс тебя дери! Больно! — взвился я. — Пересолил!

— Сам ты пересолил! Ничего не понимаешь в каше. Твой отец тоже не понимал, упокой Лунная мать его душу. Молодняк вон вообще соль с песком путает. Я им говорю, что в каше главное мера, а они гогочут и спрашивают, когда я в последний раз бабу видел. Вот пёсий род пошёл. Щенки беззубые. При старом вожаке за такое язык бы вырвали, а нынче все равны. Умных развелось.

Я фыркнул и улыбнулся. Впервые за несколько дней и внутри чуть отпустило.

Но тут старик принюхался. Повёл носом по ветру. И морда его рубцеватая вдруг застыла. Веселье испарилось.

— Дрейвен, ты чего? — удивился я.

— Что на тебе?

— Где?

— Несёт от тебя, парень, старинной магией. Такой древней, что ей спать бы да спать. И лучше бы её не будить и в себе не носить. Серебром от тебя несёт светлым. — Он сглотнул. — Где ты это подхватил?

Меня пробило неприятными разрядами.

Старик чуял снаружи так, как я чуял внутри.

— Это долгая история, — отмахнулся я.

— Не рассказывай, — отшатнулся он от меня. — Я старый, Грим и хочу помереть в своей шкуре, а не… — Дрейвен осёкся и, тряхнув головой, отвернулся к котелку. — Тьфу ты! Каша стынет. Старый стал, мерещится всякое. Соль вон, кажется, с перцем путаю.

— Эй…

— Сейчас кашу положу, — буркнул он, накладывая в миску варево. А руки чуть дрожали. — Ешь, пока тёплая. И к Бранну не лезь покуда. Слаб ты ещё, сам видишь.

Старик больше ничего не сказал дельного. Я сидел рядом и пытался запихнуть в себя пересоленную кашу. А он ворчал на всё подряд: молодняк, погоду, даже на мои манеры. Но я понимал, что серебро не на шутку испугало его.

Дрейвен что-то знал, но, кажется, вскоре и я пойму. Всё это из-за холодной девки с белыми волосами и льдом в глазах, которая лежала подо мной одну ночь. Тогда я что-то впустил между нами, чего боялся даже старик.

Однако я страха не испытывал. Кажется, это именно то, что сделает меня сильнее.

Глава 10

Велаэна

Сиве заплетала мне волосы, когда в окно ударил первый луч. В зеркале сидела не я: лицо смягчилось, губы налились, на скулах алел упрямый румянец, какого у меня с детства не было. Сиве ночью перешила лиф, и сегодня платье село плотно. Грудь стала тяжелее.

— Тебе идёт, — шепнула она, вплетая в косу серебряную нить. — Хоть и тошно тебе это слышать.

— Всё так, — опустила я глаза.

Девушка чуть отступила, оглядывая меня, и кивнула.

— Готова.

А вот с этим я бы поспорила. Но сидеть здесь долго мне никто не даст. Лодин ждал у дверей. Как и все остальные. Надо было пройти это всё, не оступившись.

Советник тут же подхватил меня под локоть и повёл.

— Прекрасно выглядите, дитя, — заметил он вполголоса, скользнув взглядом по лифу. — Круг будет доволен.

— Круг или вы, советник?

— Не вижу разницы. — Мужчина мягко улыбнулся опасной улыбкой. — Помните все условности?

— Конечно.

Зал ослепил меня свечами. Лодин повесил стяги и всех расставил: здесь были знамёна Авириона, Круга, Вальдмарка. Кругом — лица людей, и отовсюду слышался шёпот.

Я шла по проходу с гордо поднятой головой и одновременно наблюдала за толпой.

На возвышении ждал высокий Свальд в серебряном облачении Круга. Его прозрачные глаза смотрели на меня с теплотой. Однако от неё становилось холодно.

— Дети мои, — заговорил Лодин, и его голос прошёлся по этому залу. — Свет смилостивился над нами и над землями нашими по обе стороны хребта. Светлый Круг подтвердил то, о чём мы все молились и не могли поверить. Под сердцем у нашей принцессы Авириона — наследник.

В зале сделалось тихо, а советник продолжал, не торопясь и растягивая речь:

— Кровь короля Энгуса течёт в этом ребёнке. Земли Вальдмарка остаются за домом старого короля, в лице наследника, носимого под сердцем его вдовы.

Склонив голову, я отчётливо чувствовала, как мой ребёнок перестал быть моим. Никто не вышел и не сказал ничего против. Все согласились. Но каждый по-своему. Свальд — искренне. Лодин латал свой план. А двор принимал что угодно из рук Круга.

Не согласился только один, но его в зале не было. Поэтому я единственная за него молчала.

Сегодня твоего ребёнка назвали чужим, Грим.

Метка под высоким воротом зажглась, и я едва дёрнулась.

А тем временем Свальд начал благословение.

По окончании зал выдохнул, а Лодин подал мне руку и подвёл к стульям. По-вальдмаркски беременных не держат на ногах перед двором. Это считается дурной приметой. И я это сделала с облегчением.

Когда служба подошла к концу, Свальд спустился ко мне с возвышения и протянул сухую ладонь, в которую я вложила свою. А затем он по-отечески улыбнулся.

— Светлая мать, вы бледны сегодня. Придите ко мне через час, и мы укрепим вас.

Холод меня возьми, как же этого не хотелось.

В назначенный срок я вошла в малую капеллу. Её потолок был в тёмной копоти, а в нише стояла серебряная чаша побольше той, что в зале. Меня усадили на низкую скамью с подушкой и расстегнули высокий ворот до ключиц.

Здесь находились только двое служек да Свальд.

Опустившись передо мной на одно колено, жрец взял мою левую руку и развернул ладонью вверх. Он когда-то объяснял, что делает так, как слуга носимого мной света, а не как его господин.

— Закройте глаза, если хотите, принцесса.

Но я лишь сильнее распахнула веки.

Один служка зажёг свечу, второй поставил передо мной чашу.

Накрыв мою ладонь своей, жрец начал. Я почувствовала, как холод тронул запястье, наливая кожу изнутри. Потом пошёл выше по предплечью и оттуда в самую грудь. Меня учили с детства принимать это ощущение.

Раньше в этом месте я забывалась, но сейчас подумала, что вместе с этим холодом у меня всё внутри затухало. То, что наполняло в последние недели и ночами рисовало узоры по подушке — исчезало под ладонью жреца. В тело входил лёд, и одновременно внутри отступало тепло.

— Свальд, почему так холодно? — спросила я.

Жрец даже не поднял головы. Его голос оставался тёплым, как всегда, когда он отвечал на мои страхи.

— Это не холод, принцесса. Серебро Круга прохладное, потому оно тебе так чувствуется. Это и есть укрепление, когда свет наполняет сосуд. А тому кажется, что в него вливают зиму. Но на самом деле это свет.

Я ещё хотела что-то спросить, но Свальд не дал.

— Не разговаривайте, Ваше Высочество. Потерпите. Уже почти всё.

И в эту секунду, готова поклясться, тепло совсем ушло, да так, что я чуть было не вскрикнула. Но вместо этого лишь выдохнула.

Когда жрец отнял свою ладонь, у меня проступили вены под кожей, как у человека, потерявшего много крови. Голова мягко плыла.

— Нам надо ещё четыре дня, если барьер будет беспокоен.

— А что с ним? — безучастно спросила я, не поднимая глаз от чаши.

Жрец помедлил, прежде чем ответить.

— Волнуется, — произнёс мужчина осторожно. — В последние недели с ним что-то происходит. Я не вполне разобрался, что. Возможно, перемена сезона или ваше положение. Я ищу в книгах и старых текстах. Пока прецедента не нахожу. Но обязательно найду. Не волнуйтесь, принцесса.

— Хорошо, — пролепетала я.

Свальд по-отечески улыбнулся и вместе со служками вышел. Как только дверь за ним закрылась и я осталась одна, то сразу же пощупала руку. Она остыла так, что я её почти не чувствовала.

Мне пришлось долго сидеть, до тех пор, пока не вернулось ощущение пальцев. И то до конца я их не ощущала. Однако всё равно поднялась.

В коридоре меня встретила Сиве и накинула на плечи шаль. Без слов подставила локоть и довела до постели. Я уже почти не помнила, как она сняла туфли, расстегнула лиф и стянула тяжёлые белые юбки. Даже глаз не открыла, когда девушка задёргивала шторы.

— Я посижу.

— Иди, Сиве, — только и пробормотала я.

Она незаметно улизнула.

Во мне сидел такой холод, какого я не помнила. Сжавшись под одеялом в клубок, я пыталась собрать хоть каплю тепла. Оно плескалось внутри подо льдом моих собственных мыслей и теплилось у самой метки на плече.

Я потянулась было к нему, но тут же провалилась в сон.

Открыв глаза, я почувствовала хвою и дым. Подо мной находилась влажная земля и мох. Где-то рядом потрескивал костёр. Вдали низко выл волк, и от этого всё сжалось.

Ко мне спустились чёрные мокрые ветви, и я видела редкие звёзды между ними.

Хотелось повернуть голову, но не вышло. Как и пошевелить рукой и свести колени.

Светлая мать. Меня не связали, никто за запястья не держал. Однако тело перестало быть моим, как будто кто-то приклеил меня к этому месту. Я могла лишь дышать, моргать и говорить. А вот двинуть мизинцем — нет.

И я уже однажды находилась в таком сне. Только тогда, в моих покоях, неподвижно лежал Грим. А я делала с ним, что хотела.

Сегодня всё переменилось местами.

Глава 11

Велаэна

Внезапно слух уловил шум. Слева приближались неторопливые тяжёлые шаги. Кто-то остановился возле меня. Краем глаза я заметила чёрный силуэт.

— Псы тебя подери, — глухо выдохнул знакомый бас. — Опять? Сколько можно, Скади? Сказал же, что не звал тебя. И в прошлый раз не звал. Уходи! Не зли. У меня даже на сон уже сил не осталось каждый раз объяснять тебе одно и то же.

Скади? Это кто?

Внутри прошибло жаром, а горло сжалось в ревности.

— Кто такая Скади? — едва двигая губами, прошипела я.

Над головой повисла тишина. А потом шаги приблизились, и мужчина медленно опустился на корточки. Его лицо наконец оказалось у меня в поле зрения.

Янтарные глаза прожигали. Скулы заострились. Я видела на щеке свежую ссадину. А волосы были перехвачены кое-как кожаным ремешком. От него шёл жар.

— Серебряная? — удивился он.

— Я задала вопрос. Кто такая Скади?

Мужчина криво усмехнулся на одну сторону, и у меня по телу рассыпались мурашки.

— А ты ревнуешь? — лениво заметил Грим, склонившись надо мной так близко, что я ощутила его дыхание на ключице. — Хорошо лежишь, кстати. Не дёргаешься.

— Если бы могла, получил бы по щеке.

— А вот это на тебя похоже, принцесска.

Тёплая ладонь опустилась мне на лодыжку поверх сорочки и не спеша поползла вверх. Чуть выше колена остановилась.

— Скади — это псина из моей стаи, — медленно произнёс он, проводя костяшками по бедру. — Рыжая. У неё длинные ноги, и она хорошо нюхает. А ещё у неё хватает ума не задавать мне вопросов. Что ты ещё хотела услышать, Лунная?

— Раз ты её отгонял второй раз, — холодно произнесла я, — значит, она к тебе приходит? Ты, оборотень, привёл меня в свой сон, а тут уже занято.

Он замер на полсекунды, а потом посмотрел прямо в глаза.

— Сказал, секретов у нас с тобой не будет. Поэтому слушай. Когда ты мне в первый раз приснилась, я проснулся и взял её. За тебя принял. Она знала, что я звал не её, и всё равно под меня легла.

Внутри всё осыпалось. Во мне гремела ярость. Какая-то рыжая псина лежала под ним, и от этого мне больно, хотя я не имела права на это чувство. И на него не имела права. Но всё равно в груди разливалась горячая ревность, какой раньше у себя не знала.

— Значит, ты, оборотень, — едва шевеля губами, выговорила я, — путаешь меня с псиной?

— Не путаю. — Грим опустил голову на мою шею и потёрся щекой о кожу. Его щетина обожгла. — Тогда не различал. Больше этого не повторится. У неё другой запах.

— Утешил, — прыснула я.

— Даже не собирался.

Светлая, как же мне хотелось сейчас вцепиться в его волосы. Такого никогда не было. Я умела всегда держать себя в руках.

Коротко хмыкнув, Грим прижался к коже губами. И я выдохнула вопреки воле. Метка под этой лаской раскрылась толчком, и в меня хлынуло обратно всё, что сегодня вытянул Свальд. Я задохнулась от того, как сразу всего стало много.

— Ты сегодня холодная, — пробормотал Грим мне в горло. — Чем тебя кормили, Серебряная?

— Не твоё дело, — огрызнулась я.

— Моё, — прикусил он кожу, и я закрыла глаза. — Всё, что в тебе бежит — моё. И то, что они туда вливают — тоже. Так что говори, чем кормили?

— Серебром Круга, — задыхалась уже я от жара мужчины. — Холодным.

— Псы тебя дери. — Он отстранился и на секунду закрыл глаза. — Я тебя сейчас отогрею, Лунная. Не дёргайся.

— Я бы и не смогла.

— Тем лучше для нас обоих.

Ладонь его поднялась выше. Туда, где под тонкой тканью было неприлично тепло. И я почувствовала, как по позвоночнику прошлась дрожь.

Грим остановился и дальше не двинулся. Ждал.

— Ну? — пророкотал он. — Спрашивай, принцесска. Я знаю, что ты хочешь задать вопросы.

— Я думаю, оборотень, что хочу выгрызть тебе глотку зубами, — процедила я.

— За псину?

— За то, что мне есть до этого дело.

Его янтарь глаз был настолько близко, что расплылся у меня в одно пятно, и в нём я увидела тяжёлый жар.

— Звучит хорошо, — протянул он. — Продолжай мне это говорить, Серебряная. Я люблю слушать.

Секунда, и его губы впились в мои. Но поцелуй вышел медленным и глубоким. Язык мужчины прошёл по моей нижней губе так, что в животе свернулась тугая пружина.

Я ответила. У меня даже выбора не осталось.

Грим улыбнулся мне в губы сводящей с ума ухмылкой.

Оторвавшись, он скользнул по линии моей челюсти к мочке уха и прихватил её зубами, вырывая из меня лёгкий стон.