Сиделка для наследника престола

Глава 4.

Ночь стала долгим испытанием. Я сидела возле кушетки, как часовой. Каждые два часа, следуя указаниям леди Эльвиры, я подносила к его губам чашку с отваром – густой, горькой жидкостью, которая должна была поддержать его силы и очистить кровь от возможной порчи или отравы. Он был слишком слаб, чтобы глотать самостоятельно. Я осторожно приподнимала его голову, вливая по несколько капель за раз, чувствуя, как жидкость медленно проходит. Он не сопротивлялся, лишь иногда вздрагивал или издавал слабый, хриплый звук.

Я следила за его дыханием. За пульсом. За цветом кожи. Но больше всего – за тем, что леди Эльвира назвала «тенями». Я всматривалась в полумрак у стены, в пространство вокруг кушетки, ожидая увидеть движение, которое не было движением воздуха от печи. Ничего. Только тишина и тяжелое, равномерное дыхание. И холод свинцовой шкатулки на столе, который казался все более физическим присутствием.

Утро пришло медленно, окрашивая окна серым светом. Леди Эльвира зашла рано, молча осмотрела пациента, проверила раны.

– Судя по всему, организм не отторгает помощь, – произнесла она, словно ученый, констатирующий факт. – Но главное испытание еще впереди. Лихорадка может начаться сегодня или завтра. Тогда мы узнаем истинную цену его выживания.

Второй день был днем ожидания и мелких процедур. Я промывала раны свежим отваром, меняла компрессы на ноге, следила, чтобы воспаление на плече не распространялось. Его лицо оставалось бледным и замкнутым, но пульс стал чуть сильнее, чуть увереннее. Я начала разговаривать с ним в моменты, когда была уверена, что никто не услышит. Не для того, чтобы он ответил – он был глубоко в забытьи. Но чтобы наполнить комнату чем-то кроме тревоги.

«Выживаешь, – говорила я, протирая его лицо влажной тканью. – Видно, что ты привык к боли. Но это другая боль. Она лечебная. Потерпи».

Вечером второго дня он впервые пошевелился сам. Не просто вздрагивая от прикосновения или боли, а повернул голову набок, словно пытаясь что-то услышать. Его глаза оставались закрытыми, но мышцы лица напряглись. Я замерла, наблюдая. Он сделал несколько коротких, судорожных вздохов, потом снова погрузился в неподвижность. Но это был знак. Знак того, что сознание, скрытое глубоко внутри, боролось за возвращение.

Леди Эльвира, пришедшая с очередной порцией еды для меня, заметила это сразу.

– Сознание пытается всплыть, – сказала она, не выражая ни радости, ни тревоги. – Это может быть хорошим признаком. Или очень плохим. Если он проснется с криком… будь готовой.

Я «была готовой». Я держала свинцовую шкатулку в поле зрения, но не открывала ее. Она была последней границей, и я надеялась, что нам не придется ее пересекать.

Третья ночь стала самой тяжелой. Лихорадка, о которой говорила леди Эльвира, наступила. Его тело сначала стало горячим, потом начало дрожать в ознобе. Пульс скакал, дыхание превратилось в неравномерные, хриплые вздохи. Я действовала по инструкциям: холодные компрессы на голову и грудь, усиленная доза очищающего отвара, в котором теперь было больше шалфея и меньше полыни – чтобы не перегрузить сердце. Я боролась с жаром физическими методами, но часть меня наблюдала за «тенями». Комната оставалась теплой от печи, но иногда я чувствовала холодный поток воздуха у его ног, который не могла объяснить. И однажды, в самый пик лихорадки, он прошептал что-то. Не крик. Не слово на языке, которого я не знала. Это было бормотание, почти детский лепет, но в нем я различила два слова: «цепь» и «ключ».

Я застыла, слушая. «Цепь» и «ключ». Что это означало? Его собственные цепи, следы которых были на запястьях? Ключ от них? Или что-то большее?

Леди Эльвира, появившаяся как по волшебству в этот момент (я позвала ее сразу после странного холодка), выслушала мой отчет.

– Цепь и ключ, – повторила она, глядя на его горячее, потное лицо. – Это может быть метафизический шифр. Не открывай шкатулку пока. Лихорадка – это естественный процесс. Если тело справляется с ней самостоятельно, значит, оно справляется и с остальным.

Она была права. После долгой, мучительной ночи, на рассвете четвертого дня, лихорадка начала спадать. Его дыхание стало глубже и более регулярным, пульс успокоился. Кожа, хотя и оставалась бледной, потеряла тот смертельный, восковый оттенок. Я сидела, наблюдая за этим изменением, чувствуя странное смешение истощения и надежды. Он выдержал первый внутренний шторм.

Следующие дни превратились в рутину ожидания и мелких побед. Я продолжала промывать раны, и они начали медленно, но заметно заживать. Края стали чище, воспаление на плече ушло. Удар на ноге рассасывался, хотя он все еще не мог двигать этой конечностью без боли. Я начала вводить в его питание, когда он стал способен принимать более густые жидкости, отвары с питательными травами и даже немного меда для энергии.

Но самое важное изменение произошло на пятый день. Он открыл глаза.

Не полностью. Не с осознанным взглядом. Это было медленное, тяжелое размыкание век, после которого глаза оставались полуоткрытыми, стеклянными, невидящими. Но они были открыты. Он смотрел в пространство над кушеткой, не фокусируясь на чем-либо. Я подошла ближе, склонилась над ним.

– Ты здесь, – сказала я мягко, не ожидая ответа. – Ты выжил.

Его глаза медленно переместились. Они не встретились с моими, но остановились на моем силуэте. Он смотрел на меня как на объект, на пятно света в темноте. Затем его губы, потрескавшиеся и сухие, слегка приоткрылись. Он пытался что-то сказать. Ничего не вышло – только слабый, беззвучный шепот. Но это была попытка.

Я дала ему воды, осторожно поддерживая его голову. Он проглотил несколько капель, и его глаза закрылись снова. Но теперь это был не бессознательный сон, а глубокий, восстановительный отдых.

Леди Эльвира, оценив прогресс, позволила мне переместить его в более удобное положение, подложив подушки. Мы начали осторожно, по минутам в день, массировать его неповрежденные конечности, чтобы предотвратить атрофию мышц. Он реагировал на это слабыми движениями, признаками того, что тело помнило, как функционировать.

На седьмой день он произнес первое осознанное слово: «Воды».

Я дала ему воды, и он проглотил ее сам, без моей помощи, его глаза на этот раз сфокусировались на чашке, а потом на моем лице. Он не выразил признательности или понимания. Но это был взгляд, который видел. Который регистрировал.

Я продолжила лечение, день за днем, наблюдая, как силы возвращаются к его телу. Но теперь я наблюдала и за возвращением его сознания. И каждый новый признак этого – взгляд, слово, движение – был не просто медицинской победой. Это было приближение к тому моменту, когда мы должны будем выяснить кто он.

На десятый день он проснулся окончательно.

Это не было похоже на медленное возвращение из забытья. Его глаза открылись — резко, ясно, с острым, болезненным осознанием реальности. Он лежал неподвижно несколько секунд, лишь зрачки метались, сканируя потолок, стены, печь. Когда его взгляд упал на меня, сидевшую у кушетки с мотком свежих бинтов, в нем не было ни паники, ни благодарности. Был холодный, почти животный расчёт. Оценка угрозы. Оценка обстановки.

Я замерла, встретив этот взгляд. Он был другим человеком. Не тем беспомощным телом, что я лечила. В этом взгляде жил тот, кто знал, что такое цепи, и что значит от них бежать.

— Где я? — Его голос был низким, хриплым от долгого молчания, но твердым. Каждый слог давался ему усилием, но он не позволял слабости просочиться в тон.

— В усадьбе леди Эльвиры Вейлор, — ответила я, стараясь, чтобы мой голос звучал так же спокойно, как и его. — Вы были тяжело ранены.

Он медленно перевел взгляд на свои забинтованные руки, на грудь, на ногу, лежащую на подушках. Память возвращалась к нему физически — я видела, как напряглись мышцы его челюсти, как тень пробежала по его лицу. Он вспоминал боль.

— Сколько дней? — спросил он.

— Десять. Вы провели в лихорадке и беспамятстве десять дней.

Он кивнул, будто сверяя мои слова с какими-то своими внутренними подсчетами. Потом его взгляд снова стал пронзительным, цепким.

— Мои спутники. Мы были… — Он запнулся, подбирая слово. — Мы были вместе. В лесу. Где они?

– Скорее всего их нет уже в живых, – тихо произнесла я.

Его лицо исказила гримаса, в которой было и горе, и ярость, и что-то похожее на вину. Он закрыл глаза на мгновение, с силой сжав веки.

— Дым, — прошептал он. — Значит, они…, – мужчина не договорил. Но я поняла. Он решил, что его спутники мертвы. Сожжены.

Когда раненый открыл глаза, то в них горел новый огонь — недоверия ко мне, к этой комнате, к своему спасению.

— Ты одна «нашла» меня? — Он сделал ударение на слове.

Я почувствовала, как по спине пробежал холодок. Он подозревал ловушку. Ложь, заготовленная для леди Эльвиры, застряла у меня в горле комом. Под его пронзительным взглядом она казалась хлипкой и наивной. Но полную правду — о том, как все было на самом деле — я тоже не могла выложить. Нужна была золотая середина: правдивая, но… приземлённая.

— Я шла по лесу, по старой тропе, — начала я, опустив глаза на свои руки, будто вспоминая. — Услышала шум. Сначала — голоса, потом… звуки схватки. Металл о металл. Я спряталась в зарослях папоротника и увидела…

Я сделала паузу, давая ему и себе время.

— Увидела вас. Вы отбивались от троих. Один упал у обрыва… звук был глухой, будто камень ударился. Остальные двое… преследовали вас, когда вы бросились бежать. Вы споткнулись о корень у старой ели, и один из них занёс над вами клинок.

Я подняла на него взгляд, стараясь говорить ровно, без дрожи.

— Я бросила в него камнем, что натертым специальной травой. Они смутились, в общем в суете, которая возникла так как в лица нападавшим попал сок с этого камня, мне удалось помочь вам скрыться в лесу. Они нас искали, поэтому мы какое-то время прятались, потом я нашла старую тележку и привезла вас сюда.

Он слушал, не шелохнувшись. Его взгляд был тяжелым, оценивающим каждое слово.

— Ты одна с помощью какого-то камня и травы обезвредила опасных наемников убийц? – на лице мужчины появилось недоверие.

– Ну кроме камня и травы при мне была наглость и эффект неожиданности, так что, да, – я кивнула понимая что действовала не то что опрометчиво, а даже глупо.

— И трое вооружённых головорезов испугались и отступили? – в его голосе звучало явное недоверие и насмешка над нелепостью такой картины.

– Можете не верить, – я даже обиделась на такое явное недоверие, хотя и сама понимала что звучало это мягко говоря абсурдно.

Он умолк, и напряжение в его плечах немного спало. История хоть и была на грани здравого рассудка, но она имела место быть. В ней были детали, которые сходились с клочками его собственной памяти.

— Леди Эльвире… своей благодетельнице… ты рассказала ту же историю? — спросил он, и в его тоне снова зазвучала осторожность.

— Нет, — честно призналась я. — Я сказала ей, что нашла вас на дороге, в канаве. Без сознания, одного.

— Зачем?

Вопрос прозвучал не как обвинение, а как требование понять логику.

— Она женщина в годах, — ответила я просто. — Её мир — это травы, книги и покой. Я не хотела сеять в этом мире панику. Не хотела, чтобы она ночами не спала, прислушиваясь к каждому шороху за дверью, думая, что за мной или за вами могли прийти те… другие. У неё слабое сердце.

Он долго смотрел на меня, и постепенно жёсткость в его взгляде сменилась на усталое понимание.

— Наверное, ты права, — он тяжело вздохнул и откинул голову на подушки, глядя в потолок. — Своих близких надо беречь. От правды, которая может их сломать… даже если эта ложь — слабая защита.

Он помолчал, а потом резко, будто поймав ускользающую мысль, повернул ко мне голову.

— Мне нужны перо и бумага. Сейчас. Пока я в сознании и у меня есть силы, чтобы написать письмо.

Я кивнула, не задавая лишних вопросов. Что-то в его глазах, в этой лихорадочной ясности, не терпело отлагательств. Я встала.

«В главном доме, в кабинете леди Эльвиры», — пронеслось у меня в голове. Я выскользнула из флигеля, оставив дверь приоткрытой, и почти побежала по утоптанной тропинке. Воздух, пахнущий дымком из трубы и влажной землей, ударил в лицо — свежий, резкий после долгих дней затворничества в комнате с запахом лекарств и болезни.

Я нашла всё быстро: плотную бумагу со стола, чернильницу, гусиное перо. Захватив также и маленькую деревянную подставку для писем, я уже поворачивалась к выходу, когда в дверях кабинета возникла сама леди Эльвира.

— Лира? Что-то случилось? — её взгляд мгновенно стал профессионально-оценивающим.

— Нет, всё в порядке. Наоборот, — я сделала паузу, переводя дух. — Он проснулся. Окончательно. Говорит, мыслит… и просит письменные принадлежности.

Брови леди Эльвиры плавно поползли вверх. Она молча взяла со стола ещё несколько листов бумаги, аккуратно сложила их и протянула мне.

— Это хороший знак. Сознание ясное, есть цели… и осторожность, — она произнесла последнее слово задумчиво. — Пойдём. Я должна его увидеть.

Мы шли обратно молча. Я несла письменный набор, а леди Эльвира — ту самую мудрость и спокойствие, которые, казалось, излучала её фигура. Входя во флигель, я увидела, что он не спал. Он сидел, опираясь на подушки, которые я перед уходом помогла ему подложить под спину. Его взгляд сразу перешёл с меня на леди Эльвиру, замер на мгновение, а затем смягчился — ровно настолько, насколько смягчается взгляд солдата, видящего не врага, а потенциального союзника или, по крайней мере, нейтральное лицо.

— Леди Эльвира, — сказала я, — это наш пациент. Сэр… — я запнулась, поняв, что даже имени его не знаю.

Он кивнул леди Эльвире, и в этом кивке была странная, усталая грация, смутно напоминавшая придворный поклон.

— Юная леди говорила, что я обязан вам своим кровом и, судя по всему, жизнью. Благодарю вас, — его голос всё ещё был хриплым, но слова звучали чётко и выверенно.

— Не стоит благодарностей, — с лёгким наклоном головы ответила леди Эльвира, подходя ближе. Её глаза бегло, но профессионально скользнули по его лицу, повязкам, положению тела. — Как вы себя чувствуете?

— Живой, — ответил он коротко, и в углу его губ дрогнуло что-то похожее на улыбку, но без веселья. — И достаточно вменяемым, чтобы сделать необходимое.

Он взял у меня из рук подставку, бумагу, перо. Его пальцы, длинные со старыми шрамами и мозолями на внутренней стороне ладоней, уверенно установили лист. Он обмакнул перо в чернила и, не колеблясь, начал писать. Рука двигалась быстро, почти без пауз, строки ложились ровно и плотно. Он писал не письмо, а скорее, донесение.

Леди Эльвира и я отступили к печке, давая ему пространство. Я ловила себя на мысли, что наблюдаю не за выздоравливающим, а за командиром на временном командном пункте. Он закончил, аккуратно сложил лист втрое, взял второй чистый лист и написал что-то короткое на нём — адрес, как я поняла.

Только тогда он поднял голову и протянул письмо леди Эльвире.

— Мадам. Я понимаю, что прошу многого. Но это сообщение должно уйти. Как можно скорее и… с максимальной незаметностью. Оно адресовано в «Серебряный Феникс» на Рыночной площади в столице. Если такого названия нет — отдайте на главную почтовую контору. За траты и хлопоты я рассчитаюсь, как только смогу.

Леди Эльвира приняла письмо так же спокойно, как принимала целебные коренья. Она не взвешивала его на ладони, не разглядывала, лишь кивнула.

— «Серебряный Феникс» мне известен. Это солидная торговая контора. Письмо будет доставлено, — её тон не оставлял сомнений. Потом она посмотрела на него внимательнее. — А как нам следует к вам обращаться, сэр? Для удобства.

Он замешкался. Всего на долю секунды, но это было заметно.

— Ласло, — сказал он наконец. — Меня зовут Ласло.

И в ту же секунду, синхронно, наши с леди Эльвирой взгляды встретились и тут же расцепились. Мы обе поняли одно и то же. Говорил он это слишком ровно, слишком просто. Как заученный урок. В этом имени не было ни семейной истории, ни титула, ни намёка на род. «Ласло». Как отчеканенная монета без герба — просто кусок металла. Он что-то утаил. Часть имени, титул, а возможно, и всё сразу.

Но леди Эльвира лишь снова кивнула, на этот раз — принимая не только имя, но и правила игры.

— Очень хорошо, Ласло. Теперь вам нужен покой. Лира, проследи, чтобы он принял необходимые отвары.

Она повернулась к выходу, сжимая в руке то самое письмо, которое теперь казалось тяжелее свинца. На пороге она обернулась.

— И, Ласло… добро пожаловать обратно в мир живых. Постарайтесь оставаться в нём подольше.

Она вышла. В комнате снова остались мы вдвоём. Ласло откинулся на подушки, и по его лицу пробежала тень крайнего утомления. Но в его глазах, устремлённых в окно, где медленно сгущались вечерние сумерки, горела не усталость, а тревожная, нетерпеливая решимость. Письмо было отправлено. Теперь начиналось ожидание ответа. И я не знала, чего бояться больше — того, что ответ не придёт, или того, что он придёт.

Следующие дни текли медленно и напряженно, как густой сироп. Ласло, теперь уже Ласло, а не «раненый» или «он», начал понемногу возвращать себе власть над телом. Сначала он мог лишь сидеть, опираясь на подушки, потом — с моей помощью — вставать и делать несколько шагов до окна. Каждое движение давалось ему через боль, но он никогда не стонал. Лишь сжимал челюсти, и тонкие морщинки у уголков глаз становились глубже.

Я приносила еду, меняла повязки, готовила отвары. Наши разговоры в первые дни после его «пробуждения» были похожи на осторожное фехтование тупыми рапирами — много движений, но без намерения поразить.

— Вы пишете левой рукой, — заметила я как-то раз, наблюдая, как он снова что-то чертит на клочке бумаги (я принесла ему мел и грифельную доску, чтобы не тратить дорогую бумагу). — Но мозоли… они на обеих. От меча?

Он не поднял головы, продолжая вести ровную линию. Казалось, он рисовал карту или план.

— От многих вещей, — ответил он уклончиво. — Меч — лишь одна из них. А вы… откуда знаете, как выглядят мозоли от меча, Лира?

Удар был парирован и немедленно возвращен. Я занялась перевязкой раны на его плече, стараясь не причинять лишней боли.

— В библиотеке леди Эльвиры есть иллюстрированные трактаты по анатомии и фехтованию, — объяснила я свои выводы. Когда я учила язык, я старалась оттачивать навык на всевозможной литературе, и данный трактат попался мне на глаза, но я не стала углубляться в объяснения.

Он хмыкнул, и в этом звуке впервые прозвучало нечто, отдаленно напоминающее одобрение.

— У леди Эльвиры необычная для дамы ее круга библиотека.

— У леди Эльвиры необычная для дамы ее круга жизнь, — парировала я.

Наступила пауза. В комнате было тихо, слышалось лишь потрескивание поленьев в печке и скрип его грифеля по доске.

— А почему Лира? — спросил он вдруг, отложив грифель. Его взгляд был тяжелым и прямым. — Это не самое распространенное имя в этих краях. Оно звучит… старинно. Почти мифически.

Мое сердце екнуло. Он не спрашивал о леди Эльвире. Он спрашивал обо мне. И имя было ключом, который я не была готова повернуть.

— Моя мать любила старые баллады, — сказала я, и голос мой прозвучал чуть более жестко, чем я планировала. Ложь не желала выходить из моих уст, но не могла же я рассказать ему, что я попаданка и в прошлой жизни была врачом, а имя Лира очень схоже с моим прежним именем.

Ласло смотрел на меня, и в его глазах что-шевельнулось — не насмешка, а понимание. Он кивнул, как будто получил именно тот ответ, которого ожидал.

— Умные женщины, — произнес он задумчиво, — часто предпочитают окружать себя книгами и травами, а не… придворной суетой. Это мудрый выбор.

В его словах не было лести. Была констатация факта. И почему-то от этого простого признания моего «выбора» внутри стало и тепло, и неловко одновременно. Я потупила взгляд, делая последний узел на повязке.

— Вам нужно отдохнуть. Солнце уже садится.

Но он не отпускал тему. Желала узнать, выведать как можно больше.

— А она? Леди Эльвира? Она ваша… тетя? Благодетельница?

Я встретила его взгляд. Он был спокоен, но за этим спокойствием стоял тот же аналитический интерес, с каким он изучал набросок на грифельной доске.

— Она — человек, который дал мне кров и тишину, когда они были нужнее всего, — ответила я честно. Более честно, чем планировала. — Для меня она — семья. Все, что у меня есть.

Он снова кивнул, и на сей раз в его взгляде промелькнуло что-то похожее на уважение. Или на узнавание. Как будто понял цену такой преданности и такое одиночество.

— Это много, — тихо сказал он. — Это больше, чем есть у многих.

Вечером, унося поднос с почти пустой тарелкой (он начал есть с аппетитом, что было хорошим знаком), я задержалась у двери. — Завтра, если будет силы, можно попробовать дойти до кресла у камина, — предложила я. — Вид немного разнообразится.

Он уже лежал, прикрыв глаза, но уголки его губ дрогнули.

— Прикажете марш-бросок, сестра милосердия?

В его голосе прозвучала легкая, едва уловимая насмешка, но беззлобная. Почти дружеская.

— Приказываю здравый смысл, пациент, — отозвалась я, и собственные губы потянулись в улыбку. Я быстро вышла, закрывая дверь.

Стоя в темном коридоре, я приложила ладонь к груди. Сердце билось чуть быстрее обычного. Я списала это на усталость, на беспокойство, на тяготы дня. Но где-то в глубине, в том месте, куда я редко заглядывала, шевельнулось смутное, непонятное чувство. Оно было связано с тем, как он сказал «сестра милосердия» — не как с титулом, а как с шутливым прозвищем. С тем, как он понял про мое одиночество, не осуждая его. С тем, как его длинные, исчерченные шрамами пальцы уверенно держали грифель, словно оружие, которым он теперь сражался за свое возвращение в мир.