- -
- 100%
- +
— Что там у тебя? — Анман вошел в рубку, и сразу навис над связистом, словно коршун. — Поймали что-нибудь?
— Только что были обрывки... пока не смог разобрать, что говорят, — длинный помощник по имени Кален был облачен в белую форму, хотя за десять лет она сильно поистрепалась. — Сообщение зациклено, но пока что мы уловили только отдельные буквы. Навигационная система пытается поймать оригинальный сигнал. Если не получится, нейросеть выдаст возможные варианты...
— Пока не нужно, — отмахнулся капитан, оперевшись ладонями о спинку кресла, в котором сидел помощник. Сейчас все они были напряжены. — Подождем немного. Нужно знать наверняка.
Храмовник вошел в рубку вслед за Анманом, чуть не споткнувшись о порог — у него не было удивительной способности капитана находиться здесь без освещения.
Тьму рассекал лишь свет мигающей панели управления и огромного навигационного экрана в два человеческих роста.
Сигнал, шедший с Марса, преодолел огромное расстояние, прежде чем достичь «Гофора-3». Разрывы поглощали все сигналы на миллионы километров вокруг. В этой ловушке оказались сотни тысяч путешественников, блуждавших по космосу, словно слепые котята. И вот, они получили весточку. Значит ли это, что космос очищается, или она — всего лишь тонкая ниточка, наудачу проскочившая в игольное ушко?
И все же, радостное событие. Тогда почему храмовнику так тревожно?
— В...е, это Марс...— прозвучали обрывки слов, тут же снова пропав.
Помощник поднял длинное лицо к капитану, желая что-то сказать, но Анман жестом руки велел ему замолчать и чуть склонил голову, будто это поможет ему услышать.
— Внимание, это Марс!... — обрыв.
— Сейчас, — сказал капитан, в пространстве повисла могильная тишина.
Приборная панель тихо зажурчала, напоминая, что они все еще живы.
— Внимание! Это Марс. Терраформирование проходит успешно. Земли больше нет. Принимаем всех выживших.
Анман почувствовал, как земля уходит у него из-под ног. Огромная, голубая, закутанная в облака, словно в паучий кокон, она вдруг завертелась бильярдным шаром и ускакала в никуда.
Не поверить бы в этот бред, но сообщение, как назло, звучало и звучало, отчеканивая пульсом в ушах. Они оставили погибающую Землю, в надежде, что ей повезет. Не думали же они, что она действительно вытянет счастливый билет? Если есть вероятность худшего исхода событий, значит, именно он и произойдет — где-то Анман об этом слышал. Самое отвратительное правило, что он знал за свою жизнь, но точнее любых предсказаний будущего.
Теперь проекция Земли в его каюте совершенно бесполезна. Пустота, ветер, обман всего лишь бутафория, на которой он держался долгие десять лет. И полумрак в капитанской рубке потерял всякое значение — толку от экономии энергии, если по ночам он будет смотреть на мертвую Землю? Землю, на которую уже никогда не ступит ногами. Его болезнь...
— Внимание! Это Марс. Терраформирование проходит успешно. Земли больше нет. Принимаем всех выживших.
— Заткни его, — прохрипел побледневший Анман. — Выключи!
Дрожащими руками капитан выудил единственную сигарету из внутреннего кармана, чуть не уронив ее — пальцы задубели. Насилу удержав между онемевшими костяшками, он засунул ее в широко раскрытый рот, чтобы точно попасть, и уже потом сомкнул губы. В воздухе повис терпкий запах смерти, не перебиваемый даже резким запахом табака.
— Что бы не произошло с Землей, это случилось не вчера, — с раздражающим спокойствием сказал сквозь полумрак храмовник. — Нужно принять новые обстоятельства до того, как они повлияют на наши решения.
— Вам бы тоже не мешало заткнуться.
Анман принялся делать затяжки одну за другой, словно пытался убить себя смертельной дозой никотина. Дрожь его стала настолько сильной, что вскоре перекинулась и на плечи. Помещение наполнилось тягучим, сладковатым смогом.
— Что это значит? — помощник будто действительно не понимал, что все пропало. Капитан посмотрел на него, как на дурака.
— Все, кого ты знал на Земле — мертвы, — ответил он. — Родственники, президенты, актеры, певцы, твоя любимая черепашка, — капитан знал, что Плейдлинн оставил черепаху на Земле, в надежде однажды вернуться и забрать ее. — Все мертвы... никого больше нет. — затяжка, еще одна. Вдох, выдох. Пауза. — Завтра мы прыгаем. Хватит плутать и прятаться.
— Я считаю это поспешным решением. Гибель Земли не должна быть причиной необдуманных поступков, — произнес храмовник.
Опять он за свое. Капитан зло посмотрел на крестоносца:
— Вы говорите так, будто забыли на столе бутерброд, а когда вернулись, обнаружили, что он испортился. Вот только Земля — не бутерброд. Это наша родная планета. Дом. И его больше нет... все умерло.
— Случилась трагедия. Большая часть цивилизации погибла, — с расстановкой отчеканил храмовник. — Но сейчас мы обязаны сохранить тех, кто остался в живых.
Он издевается — это точно. Будто храмовнику глубоко плевать на все происходящее. Быть таким спокойным может только сумасшедший или мертвец. Что творится у него в голове? Нарочитое безразличие Эсхекиаля не просто раздражало — приводило Анмана в бешенство.
— Вы хоть понимаете, что произошло? — прошипел капитан.
— Да.
— А мне кажется, нет. Мне иногда кажется, что вы вообще ничего не понимаете. Как вы вообще здесь оказались? Какой-то мелкий военный корабль, способный только кормить ракетами космос. Лучший из лучших? Так же про вас говорят? По мне вы — самый безразличный из безразличных. Вам вообще на все плевать.
Крестоносец так и не рассказал никому, что он оказался здесь из-за Медеи.
— Пути Господни неисповедимы, — сухо ответил он.
Анман вздрогнул, затушив сигарету. В его взгляде плескалась ярость.
— И где же он был, когда умирали люди? Женщины, дети? Где он был, когда погибала целая планета?! Где были ваши доблестные крестоносцы? Что они сделали? Ничего! Ничего уже не вернуть. Грош цена вашей вере и вашим молитвам. Ничего не помогло. Думаете, что вы умнее других? Вы... вы... — Анман запнулся.
— Скажите мне это.
— Долбанный фанатик.
Эсхекиаль смотрел на капитана немигающим взглядом, что тот впервые подумал, что его холодность — всего лишь маска. Было в его взгляде что-то
— Значит, завтра важный день. Нужно всех подготовить, — после недолгой паузы, все так же спокойно ответил Эсхекиаль.
Анман отвернулся, не желая больше гадать, чувствует ли что-то крестоносец, или ему все-таки плевать.
— Плейдлинн, оповести всех. Пусть бойцы подготовятся, а гражданские не высовываются, — из-за накатившей слабости ноги капитана стали ватными.
— А... общее объявление? Насчет Земли.
— Ни в коем случае.
Глава 11. Багровый прибой
Ветер не приносил ни запахов, ни звуков. Никогда в ночи еще не было так тихо. Сколько лет Эсхекиаль отвергал собственный дар, но сейчас отдал бы все, чтобы обладать хоть сотой его долей.
Может, смирись он раньше, Пламя вошло бы в прошлое и сожгло его грехи? Он знает, ему это под силу. Времени для Пламени не существует. Но оно предпочло дать Эсхекиалю сделать свой выбор, вместо того, чтобы спасти их. Этот выбор он сделал тридцать лет назад.
В этих местах ночь всегда была короткой — всего три часа от заката до рассвета.
Всего лишь сон из прошлого, а ощущения, как наяву. Он находился слишком далеко, чтобы Эсхекаиль мог расставить все по своим местам.
Морской бриз должен был принести запахи обгорелых домов, выжженных топливных элементов, сгнивших тел, в конце концов. Хоть чего-нибудь, чего им стоило бояться. Нужно пробежать тысячу метров до холма на горизонте и не попасть в ловушку. Эсхекиаль знал, что слишком слаб, чтобы учуять опасность без Пламени, но все равно встал и побежал. Остальные за ним.
Тихо шурша, в подошвы впивалась морская галька, только само море стояло неподвижно, как глянцевое зеркало, отражавшее небо. Впору ему называться мертвым вместо Красного.
Где-то за спиной вспенивали толстыми подошвами соленую воду его товарищи, кое-кто падал, истощенный долгой осадой. Острые от голода ребра впивались в кожу, все еще удерживая в костяной клети сердце, готовое выпрыгнуть наружу.
Южные деревья ауракарии возвышались над ними, словно судьи, на их хвойных ветвях повис сумеречный горизонт. Где-то вдали послышался звук моторов, прорываясь сквозь влажное марево ночи.
Они здесь, подумалось Эсхекиалю сквозь неистовое биение сердца. Они вооружены.
Страх тогда почти обездвижил его, ноги подогнулись сами собой и он рухнул на серую гальку. Боли он не чувствовал — только страх. Все они боялись, Эсхекиаль не был кем-то особенным.
Собираясь в стаю, любой зверь становится сильнее. Особенно человек. Тогда страх уходит, и стая свирепеет на глазах. Только не в этот раз. Их стая состояла из пятидесяти истощенных солдат, у которых давно закончились боеприпасы. Командир батальона погиб, его труп успел сгнить под стенами башни, обнажив плотные белые кости. Он так и лежал там в надежде, что кто-то вернется похоронить его.
Звери без зубов, не способные укусить. Будь со мной Пламя, такого бы не произошло. Они бы не посмели. Но оно предпочло прийти к нему слишком поздно, когда уже ничего нельзя изменить.
Первая вспышка разогнала ночь, повалив Андрея, бегущего справа. Импульс вошел ему в спину, оставив огромный ожог от плеча до плеча. В тот момент у Эсхекиаля внезапно появились силы, он вскочил с серой гальки и припустил, не оборачиваясь. Впервые он почувствовал запахи в этой безвкусной ночи — запахи пота, паленой плоти и жареной крови. Тишина тоже отступила, ее заменили крики.
Еще полгода назад он ни за что бы не подумал, что эти люди умеют плакать и просить пощады. Люди, сделанные из стали — так он считал. Всегда с гордо поднятой головой и открытыми глазами, даже когда смерть смотрит на них в упор. Он и сам был когда-то таким же. До тех пор, пока голод не иссушил его волю, а глаза не увидели казни товарищей, развешанных на деревьях внутренностями наружу. Умирать не страшно, если знаешь, что смерть быстрая, иногда думал Эсхекиаль. Быть храбрым легко, когда еще не сточилась твоя воля. У него было три года в аду, чтобы это понять.
Сначала черные джипы гнали их по побережью, потом окружили со всех сторон, словно жертвенную стаю. Он помнил черные стволы импульсников, устремленных в небо, будто они и ему угрожали. Посмей рассвет разлиться по горизонту, они сразу выстрелят в него, и снова наступит ночь. Просторные черные одежды хлопали за их спинами, когда с моря дул бриз. Среди них была одна женщина, у которой он помнил только глаза.
Кирилл стоял на коленях, показывая всем свои выступающие ребра — его раздели по пояс, сделав кровавые зарубки на теле, потом выстрелили прямо в лицо. Томаш закрыл глаза руками, роняя испуганные слезы. Миха скалился, как смерть. Максим плюнул им под ноги. Он тоже стоял на коленях, как Антон, как Эдвард, как Эсхекиаль — никому не позволили оставаться на своих двоих, с гордо поднятой головой.
Когда пленников осталось двадцать семь, они перестали стрелять. «Еще трое», — вспоминал Эсхекиаль каждый раз прямо во сне. Еще троим придется умереть, прежде чем ему предоставят выбор. Робкий утренний прибой, теплый, словно парное молоко, окрасится в багровый. А потом люди в черных одеяниях спросят, кто из них главный. Никто, но Эсхекиаль назовет себя.
В космосе трудно понять, день сейчас, или ночь, биологические часы Эсхекиаля давно сбились. Экономия энергии все превращало в сумерки, и кошмары приходили, когда им вздумается.
От места, где плескался багровый прибой храмовника отделяли миллионы километров и долгие годы, но те события находились гораздо ближе — в его голове. Иной раз Эсхекиаль просыпался голым по пояс, не помня, когда успел снять футболку. Он приучил себя надевать рубаху, что носил под кольчугой. Когда и это перестало помогать, принялся спать в доспехах. Но все равно порой просыпался обнаженным по пояс и трогал свои выступающие ребра, будто снова стоял на коленях с опущенной головой, высматривая в красной гальке хотя бы одну серую. Выступающие ребра возвращали его в прошлое — корабельная диета хорошо над этим постаралась.
С таким прошлым веселье редко захаживало к нему в гости. Угрюмый ты, смотри-ка. Анман не переставал упрекать его в мрачности. Мол, на его лице он никогда не видел улыбки. Дескать, он пугает пассажиров и создает напряженную атмосферу.
— Люди привыкли жить в постоянном страхе, от вашего кислого выражения дела никак не поправятся. Улыбайтесь. Пассажиры должны быть уверены, что у нас все под контролем.
— Фальшивая улыбка. Чистый обман.
— В этом-то и смысл, — пояснял Анман, словно ребенку. — Чем обманчивее улыбка, тем охотней в нее верят.
— Почему вы так решили?
— Опыт, господин Эсхекиаль. Уж поверьте тому, у кого улыбка — неотъемлемая часть профессии.
— Предпочитаю правду. Или молчание.
— Кому нужна ваша правда? Она же неприятная. Ложь не обременяет. Если вам трудно улыбаться, потренируйтесь у зеркала.
Видно, капитан уже запамятовал день, как он вытащил его из лужи крови. Спустя несколько мгновений он добавил бы туда свою. Эсхекиаль схватил за шкирку визжащего Анмана, сделавшего под себя. Капитан не с первого раза удержался на ногах. Храмовнику пришлось дать ему пару оплеух, чтобы тот пришел в чувство, прежде чем выкинуть его в рубку управления — выполнять свои непосредственные обязанности. Их спасение имело запах крови и испражнений. В тот момент капитану было совершенно плевать, какие гримасы строил на своем лице Эсхекиаль. Он мог прикинуться даже клоуном, Анман бы не заметил, испуганный, словно маленький ребенок. Он и ведет себя порой так же, не зря же его тянет к большим грудям, как молочного младенца. Надо было отдать его монстру.
В тот момент нейросеть была повреждена не так сильно, они смогли бы взлететь самостоятельно, а порядки на корабле он установил бы сам. Храмовник подарил власть не тому, и теперь ничего уже нельзя изменить. Быть может, стоит устранить его, но тогда придется делать что-то и с остальными. Связистами, инженерами, помощниками. Всеми, кто знал правду о Земле.
Приказ отдан, в глазах команды забрезжила надежда. Погаси он ее, бунта на корабле не избежать. Будет хуже. Как бы Эсхекиаль не сопротивлялся, прыжок состоится, хочет он того или нет.
Наверняка, Анман знал несколько десятков видов улыбок, и на своем круизном лайнере менял их каждый день. На «Гофоре-3» ему понадобилась только одна — пассажиры были рады любой и не требовали особого разнообразия. Жаль, что улыбка капитана не поможет остановить неизбежное.
— Помнишь, что я говорил тебе о гибернационных капсулах? — спрашивал Эсхекиаль, начищая масляной тряпкой стальной меч в своей затхлой каморке.
— Конечно.
Нэввид следил за ним, ловя каждое движение завороженным взглядом. Его-то меч сделан из ткани, настраиваемой на ДНК. Простой стальной меч для него был недосягаем, как и всем остальным храмовникам. Что и говорить, даже для большинства Проявителей стальной меч — роскошь. Признаться, Нэввид не припоминал, кто еще из Проявителей, кроме Эсхекиаля, мог спускать Пламя прямо по клинку и не нуждаться ни в каких настройках. Сталь чудесным образом впитывала его Пламя, не плавясь, и разрезала плоть чудовищ без особого труда. Возьми Нэввид клинок Эсхекиаля в руки, у него бы так не получилось. В его руках простая сталь не резала и не колола, все равно что пальцем в чудовищ тыкаться.
— Повтори все, что я сказал.
— Если откроется аномалия, вывести Медею со средних ярусов в отдел гидропоники. Но это ведь если совсем будет плохо, да? Моя задача защищать корабль...
— Продолжай.
— В случае вспышки Пламени перезапустить капсулы и задраить люки до полной герметизации отсека.
— Да... да... все так, — устало кивнул Эсхекиаль. — Капсулы имеют повышенный класс прочности, должны выдержать удар. Надеюсь, мне не придется монстры не любят растительность. Ты знаешь об этом?
— Вы много раз говорили, — обескураженно ответил Нэввид. Прыжок через полчаса, а Проявитель такой рассеянный. Совсем на него не похоже.
— Это должно помочь. Спящие в капсулах не живые, ни мертвые. Они не пахнут, не дышат, не существуют. К тому же растения должны отпугивать. Да, это единственный выход, — тряпка ласкала клинок до блеска. — Не грызи себя, Нэввид. Когда откроется червоточина, от тебя не будет никакого толку. Добраться до капсул — уже подвиг. Помни, что основная твоя работа начнется после того, как ты проснешься.
— Я убью каждого, кто подойдет к пассажирам, — Нэввиду не хотелось ложиться спать, пока на корабле сражаются, но приказы Проявителя ставить под сомнение он не привык. Эсхекиалю виднее. Он спасет гораздо больше жизней, когда проснется, убеждал себя Нэввид. — Капитан Анман разрешил погрузить в спячку несколько пассажиров с верхних ярусов. Легли еще дети, инженеры, кое-кто из отдела гидропоники и завхоз. Свободными осталось три капсулы.
— Хватит и одной. Я надеюсь на тебя, — Эсхекиаль оторвал взгляд от клинка и обратил взор к молодому угловатому юноше, преданному ему до самой смерти. — Пора идти.
Он хорошо постарался за эти годы. Эсхекиаль воспитал храмовников, беспрекословно выполняющих его приказы. Анман настаивал, чтобы крестоносцы подчинялись его юрисдикции, и его влияние было неоспоримым. Доверить самую главную защиту корабля вечно улыбчивому младенцу? Эсхекиаль совершил много ошибок в своей жизни, но еще не сошел с ума. Отдать крестоносцев капитану — форменное безумие. Единственная ошибка, которую он, к счастью, не совершил. Нэввид боготворил его, всегда старался быть во всем на него похожим. Порой даже корчил угрюмые рожи точно так же как Эсхекиаль, будто это прибавляло ему силы. В глазах храмовников Проявитель был непогрешимым идеалом, за которым они готовы идти на край света, хоть в пекло. Видимо, это время как раз настало.
«Не сотвори себе кумира», — гласила вторая заповедь. Он позволил сделать из себя идола. Что ж, Эсхекиаль нарушил уже много правил, если нарушит еще одно, дважды в ад не попадет. В конце концов, как соблюсти остальные заповеди, не нарушив хотя бы одну?
— Пятеро единиц, не меньше! Если размером будут подходящие, могу довести до десяти, — юркий Минхо обогнал Пауло, подрезал Алисию и бросился под ноги Большого Сэма в надежде проскочить и там.
Большой Сэм, с недавних пор питавший сильную неприязнь к гибким и быстрым двуногим, протянул руку и метко схватил Минхо за макушку гигантской пятерней. Голова «красного» утонула в большой ладони Большого Сэма, Минхо дернулся тощим телом и притих. Вокруг раздался гогот взбудораженных бойцов.
— Десять монстров, — посмеялась Алисия, обиженная проворностью Минхо у себя под ногами. — Повезет, если зарубишь хотя бы одного, и то не больше мыши.
Большой Сэм разжал ладонь и пошел дальше. Минхо, получив внезапную свободу, ничуть не расстроился и выпорхнул из толпы «красных». Ловко запрыгнул на пластиковый ящик и перебрался дальше — на стальные перекладины. Прочно зацепившись ногами, он свесил вниз жилистое тело и стал болтать руками, словно обезьянка:
— Никто из вас не может сюда залезть. Когда побежите, я буду покрывать противника огнем прямо отсюда. Пах, пах, все полягут как семечки! Приму благодарность от каждого, кому я спас жизнь.
— Могу отдать в сахарных палочках, — съязвил Дэррел, и Минхо показал ему кулачок.
— Если обмочиться со страху — это тактический обстрел, то что для тебя тогда шумовые гранаты? — важно ответила Алисия и "красные" снова зашлись смехом.
— Ха! По крайней мере, я буду делать это сверху, — не растерялся Минхо, — И считать вас, как испуганных тараканов. Кроме Сэма. Он — жук.
Наступила минутная тишина, верно, никто не мог придумать достойный ответ, чтобы слышалось хлестко. Многим хотелось сбросить Минхо с перекладин, да как назло тот держался высоко, крепко и показывал им язык. Воспользовавшись заминкой, Эсхекиаль повернулся к бойцам:
— Большой Сэм, Алисия, вы у входа, — отдал он приказ. — Минхо, оставайся там, где висишь. Робрет иди-ка сюда.
Еще один, преданный ему до самой смерти. Высокий старый храмовник, умудрившийся обогнать его по годам. Седина плотно въелась в его виски, в бороду, и даже в глаза — несколько белесых пятен медленно подбирались к зрачкам. Реберт отвратно видел, и полагался больше на интуицию. Для старика, что до пятидесяти лет высаживал ели по обочинам дорог она, надо сказать, была удивительной. К шестидесяти он научился держать меч и всегда попадал монстру в брюхо, а вот стрелять так и не научился. Так же он не носил кольчуги и не надевал брони — ему было тяжело. Храмовник ограничивался казенной формой и плотными башмаками. И все же, Эсхекиаль старался держать его при себе, несмотря на немощь. Роберт был обделен молодостью, а не мозгами.
— Присмотри за Марком, — Эсхекиаль указал на высокого задумчивого «красного», в черной футболке и темными волосами. — Он отлично держит периметр, но может сорваться в случае крайней опасности. Когда наступит этот край не ведомо никому, а посему надо за ним последить. Встряхни мальца, если надумает отлынивать от обязанностей.
— По хребту? — уточнил Роберт.
— Только не мечом.
— У него импульсник.
— И у тебя. Разрешаю устранить, если будет зарываться. Командование возьмешь на себя.
— А вы?
— Меня может не быть рядом, — или просто "не быть". Роберт понял, что имел ввиду Проявитель и просто кивнул. — Телепорт находится на нижних ярусах, если пространство разорвется, монстры пойдут именно оттуда. Скорее всего наверх — там, где есть мясо. Мне придется подняться, а уж что будет дальше только Господу известно.
Роберт снова кивнул. Эсхекиаль улыбнулся. Преданность на всех языках звучит одинаково. Храмовник будет послушен, и сделает все, как он сказал. Теперь он будет ходить по пятам за Марком и напоминать, для чего его назначили предводителем «красных». Хотя Эсхекиаль думал порой, что это слово ему не подходит. Заводилой — определенно, но не предводителем. У Марка было два больших недостатка: слишком большой страх смерти, другой — знание, как этой смерти избежать.
Пока молодые резвились и подкалывали друг друга, сдвигая аварийные модули к станам ангара, «красные» постарше встали на свои места. Не такие веселые, не такие энергичные, сосредоточенные. На их век досталось больше сражений, и осторожность их можно было понять. Эсхекиаль пытался подобрать командира из их числа, но ни один не имел авторитета удержать буйный нрав молодняка. Пришлось совершить сделку с совестью. Эсхекиаль выбрал Марка, и без того выделяющегося из толпы. Вожак стаи, готовый перегрызть глотку при малейшем непослушании. Он мог отдать приказ открыть все шлюзы, не надевая скафандров. «Вперед», — скажет Марк своим «красным», и они сделают шаг. Может, не из уважения, но из страха. Марк умел ввергать в страх. Да, они послушаются его. Как храмовники послушали бы Эсхекиаля. Наверное, Проявитель выбирал по себе вот только Эсхекиаль такой приказ никогда не отдаст, а Марк мог и в бою.
Шестьдесят пять боевых единиц в лице «красных», и четыре храмовника, чудом обретших свой дар — вот и все, что предоставила Эсхекиалю судьба. Не густо. С таким раскладом каши не сваришь. Выбирать не из чего, поэтому крестоносец пытался действовать с умом: Нэввид и Ким всегда при мечах, как самые умелые, Роберт и Адам, как самые старшие, на посылках. В оружейной корабля имелось шесть мечей из кодируемой ткани Преданной, только рук для них не хватало. Была еще Медея... но Эсхекиаль не относил ее ни к первым, ни ко вторым. Слишком слабая, чтобы удержать меч, слишком мечтательная, чтобы ранить кого-то. Хорошо, если она сможет защитить хотя бы себя... самое сильнее ее оружие — улыбка из его кошмаров.
Стартовый ангар был выбран не случайно. Достаточно большой, чтобы встретить врага, когда он почует массовое скопление мяса. Все остальные пассажиры либо спят в гибернационных капсулах, либо закрыты в комнатах со щитами, словно в консервных банках. Если телепорт исказит ткань пространства, твари начнут расползаться с нижних ярусов. Непроявленные сущности не преодолеют щиты, проявленным помешают стальные стены. Потерпев неудачу, монстры начнут искать более доступный источник пищи, и придут в ангар. В узких коридорах, где не развернуться толком, бойцов перебьют по одиночке. Но на большой площади, спиной к спине, гораздо больше шансов дать достойный отпор.
Похожие на продолговатые отполированные рисинки, эвакуационные капсулы ровным строем жались ко входным шлюзам. Скоро их раскидают монстры, разломав некоторые пополам. Эсхекиаль все-таки надеялся, что этого не произойдет. От ангара шли два удобных выхода — центральный тоннель в технический отсек и тоннель на верхние ярусы, он находился справа. Все, кто обитал в VIP-зоне имели возможность покинуть тонущий корабль первыми. Будь то высокие военные чины, или избалованная отвратительной модой светская элита. Так решило общество, сходящее с ума по титулам и иехарахиям. Эсхекиаль и с этим не мог ничего поделать.