Сквозь жизнь, что не угаснет никогда

Глава

СКВОЗЬ ЖИЗНЬ, ЧТО НЕ УГАСНЕТ НИКОГДА

Скотт Рэйнс

Оттава · 2026

© Скотт Рэйнс, 2026

Все права защищены.

Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения правообладателя.

Что, если бы каждый человек знал точную дату своей смерти?

В мире, где на запястье каждого жителя тикают некие часы, показывающие обратный отсчёт до последнего дня, жизнь изменилась навсегда. Одни пытаются выжать из отмеренного времени максимум, другие впадают в отчаяние или безумие. Общества рушатся, отношения пересматриваются, а человеческая природа обнажается до самых тёмных глубин.

В центре истории находятся четверо друзей, которые пытаются найти смысл в новой реальности. Но главная загадка связана с Ноем — единственным человеком, чье устройство показывает не цифры, а символ бесконечности.

Что значит жить, когда смерть перестала быть тайной? И что ещё страшнее: что значит жить, когда смерть для тебя не существует вовсе?

Верстка и дизайн обложки: Скотт Рэйнс.

Корректор: Скотт Рэйнс.

«Мы не боимся смерти. Мы боимся увидеть, сколько жизни мы отложили на потом».

— Скотт Рэйнс

ПОСВЯЩАЕТСЯ

Моим друзьям, которые слушали самые сырые главы.

Кто верил в эту историю, даже когда я в ней сомневался.

И тем, чьи имена останутся не названы, но чьи жизни вплелись в эти страницы.

Предисловие

Когда я впервые задумался над тем, чтобы написать эту книгу, замысел был простым, и, как часто бывает с простыми идеями, он оказался самым сложным для воплощения. На самом деле, всё началось не с сюжета, не с персонажей и не с мира, в котором каждый знает дату своей смерти. Всё началось с моего собственного и очень обычного страха: со страха смерти.

И вот однажды мне стало интересно: а что, если убрать главный источник этого страха? Не саму смерть — её отменить нельзя, — а её главное оружие: неизвестность. Что, если мы будем знать, когда наша жизнь подойдёт к концу? Как это изменит нас? Не человечество в целом, не цивилизацию, не экономику — это всё, конечно, тоже поменяется, но об этом пишут другие. Мне же всегда было интересно другое. Мне было интересно, что происходит внутри одного конкретного человека. Как он просыпается утром, зная, что сегодня он на один день ближе к своему концу, как он смотрит в глаза любимому человеку, зная, кто из них уйдёт первым, как он строит планы, воспитывает детей, ругается из-за мелочей, радуется простым вещам.

Поэтому, когда я начал писать «Сквозь жизнь, что не угаснет никогда», я сознательно ушёл от апокалиптики в привычном её понимании. Да, мир после появления устройств изменился радикально. Общества рухнули, привычный уклад рассыпался, на улицах был хаос — и всё это я попытался показать. Но мне не хотелось делать ещё одну историю о конце света, о выживании в руинах, о войнах за ресурсы. Таких историй много, и они, безусловно, важны.

Мне же хотелось заглянуть глубже. Мне хотелось понять, что происходит в душе у того, кто увидел на своём запястье пятьдесят лет жизни, и у того, кто увидел пять месяцев. Как меняется дружба, когда ты знаешь, что твой друг умрёт через год, а ты проживёшь ещё три десятилетия. Как рождается любовь, когда у влюблённых на руках разные цифры. Как живёт мать, которая знает, что не доживёт до совершеннолетия своего ребёнка. Как живёт человек, который… который не умрёт никогда.

Да, именно этот вопрос стал для меня центральным. Все персонажи для меня разные грани одного огромного «Что если?».

Возможно, эта книга — моя попытка договориться с собственным страхом. Приручить его, разглядывая в микроскоп выдуманных, но от этого не менее реальных для меня судеб. А может быть, это просто долгая история, которая просилась быть рассказанной.

Так что если вы откроете эту книгу, я прошу вас о главном: не ищите в ней глобальных предсказаний о будущем человечества. Не ждите эпичных баталий за власть над новым миром. Присмотритесь лучше к лицам героев. Прислушайтесь к тому, о чём они спорят на заброшенной крыше, о чём молчат за ужином, что шепчут, обняв друг друга. Вся суть находится именно там.

А теперь представьте на секунду: что если ваша жизнь действительно не имеет конца? Не торопитесь с ответом. Просто проживите несколько глав вместе с моими героями. Возможно, их путь поможет вам что-то понять о своём собственном.

Это мой первый крупный литературный проект, и я подхожу к нему с огромным трепетом. Я не претендую на то, чтобы дать окончательные ответы.

Я благодарен вам за то, что вы взяли в руки эту книгу и решились пройти часть пути вместе с моими героями. Я искренне надеюсь, что их история, их страх, их мужество и их сомнения найдут отклик и в вашем сердце. В конце концов, мы все в одной лодке, плывущие к одному берегу. Разница лишь в том, что в мире этой книги кто-то уже знает, когда именно он приплывет.

С глубоким уважением и надеждой, Скотт Рэйнс.

Оглавление

Предисловие

Глава I: Последний день неведения

Глава II: Тот, кто останется

Глава III: Хрупкий штиль

Глава IV: Трещина

Глава V: Явление Гнева

Глава VI: Просьба Логана

Глава VII: Наследие и Забвение

Глава VIII: Встречи с Грехами

Глава IX: Попытка умереть

Глава X: Элоиза

Глава XI: Пробуждение Левиафана

Глава XII: Сердце Машины

Глава XIII: Диалог с пустотой

Эпилог: Бесконечность и миг

Послесловие

Благодарность

Плейлист Ноя

Глава

Глава I : Последний день неведения

Это, наверное, единственное, что действительно можно назвать всеобщим достоянием. Смерть.

Как бы ни изворачивалась жизнь, сколько бы ни пульсировала в венах, ни пряталась в младенческом плаче или старческом дыхании — всё идёт к одному. И в этом смысле смерть — поразительный уравнитель. Она действительно не различает оттенков кожи, не интересуется страной рождения в паспорте, не заглядывает в банковские выписки. Ей нет дела до того, был ли человек святым или убийцей, королём, правящим половиной мира, или бродягой, ночующим под мостом. Конец для всех наступает одинаково.

Наверное, именно поэтому человечество веками так отчаянно искало выход. Мы строили сложнейшие религиозные конструкции, чтобы поверить в существование «после». Мы слагали стихи и песни, пытаясь облачить страх в красивые слова и тем самым приручить его. Мы бросались в войны и авантюры, чтобы в горячке забыться и не слышать тиканья часов. Мы любили так сильно, словно пытались оставить в другом человеке достаточно себя, чтобы раствориться в нём и не исчезнуть бесследно. И всё это, по сути, было ради одного: не сойти с ума от осознания финала своей жизни.

Но если задуматься, люди боятся не столько самой смерти, сколько мучительного незнания, томительного ожидания в приёмной, где неизвестно, когда именно тебя позовут.

Но…

Что, если бы люди однажды узнали точную дату своей смерти?

***

Было без пяти шесть вечера, и город, казалось, задержался в этом времени специально, чтобы ещё немного побыть обычным. Небо на западе, над крышами панельных домов, медленно переливалось из блекло-голубого в персиковый, а длинные, расплывчатые облака по краям светились изнутри, как будто отключаясь одно за другим.

На центральных проспектах жизнь текла привычным, немного усталым потоком. Машины, блестящие на солнце пятнами стекла и металла, двигались с частыми остановками, и их свет — красный от стоп-сигналов, белый от встречных фар — уже начинал проступать в сумеречном воздухе. В пробке кто-то коротко сигналил, не из злости, а скорее от рассеянности. Из открытых окон доносились обрывки музыки — бит поп-хита, голос диктора из новостей, смех. Автобус, с шумом выпуская воздух из тормозов, подбирал людей у остановки; они заходили, поглядывая на телефоны, обменивались парой слов с водителем.

На тротуарах было немного оживлённее. Люди шли домой, с работ, с учёбы. Молодой человек в наушниках, ритмично покачивая головой, почти танцуя, обходил пожилую женщину с тележкой на колёсиках. Она неспешно двигалась к подъезду, и в тележке, среди сеток с картошкой, лежала длинная, ещё не распустившаяся булка хлеба. Двое подростков, смеясь, толкая друг друга плечом, делились наушниками, чтобы посмотреть очередное короткое видео на экране смартфона. Их рюкзаки, перевесившиеся через одно плечо, били их по бокам при каждом шаге.

Заброшенное здание, которое местные давно прозвали «Книгой», стояло на окраине старого промышленного района. Когда-то, лет тридцать назад, здесь располагался проектный институт — массивная, прямоугольная коробка из серого бетона и стекла, чьи фасады, должно быть, выглядели современно и внушительно. Теперь же стекла в большинстве окон были побиты, и зияющие чёрные проёмы смотрели на мир, подобно пустым глазницам. Само здание признали аварийным лет десять назад, после того как основной заказчик — оборонное предприятие — свернул деятельность и переехал. С тех пор оно медленно разрушалось: сначала отслоилась и осыпалась часть облицовки, потом начали ржаветь и отваливаться козырьки над входами, а внутри поселилась стойкая сырость, смешанная с запахом пыли, птичьего помёта и старого железа. Городские власти всё никак не могли решить, что с ним делать — сносить дорого, реконструировать нецелесообразно, — и «Книга» так и осталась мрачным, но привычным пятном на карте района.

Для местной молодёжи, впрочем, это место давно стало своеобразной точкой притяжения. Сюда приходили, чтобы уйти от глаз взрослых, выпить, пообщаться или просто побыть одному. Забраться сюда было не так уж сложно: в задней части, где забор обвалился, всегда была дыра, а дальше — через разбитую дверь в подвал, по тёмным, заваленным обломками лестницам, на которые уже легли чёткие тропинки, вытоптанные множеством ног. Крыша же была главной наградой. Плоская, покрытая трескающимся рубероидом и поросшая кое-где жухлой травой и лопухами, пробившимися из скопившейся в углах грязи, она открывала почти панорамный вид на большую часть города.

Отсюда, с высоты примерно в восемь этажей, город действительно походил на живой организм. Видны были и серые массивы «спальников» с ровными линиями балконов, и редкие островки исторической застройки с тёмно-красными крышами, и стеклянные коробки делового центра на горизонте, отсвечивавшие последним алым от заката. Внизу, как игрушечные, ползли по улицам машины.

Сама крыша была обжита. В углу валялась связка пустых бутылок из-под дешёвого пива, аккуратно, будто кто-то их собирал. Рядом стояло самодельное кресло из паллет, накрытое потрёпанным одеялом. На парапете, сложенном из грубых бетонных блоков, были нацарапаны имена, признания в любви, бессмысленные надписи баллончиками. Ветер, здесь чувствовавшийся куда сильнее, чем внизу, гонял по поверхности окурки, обрывки бумаги и пластиковые пакеты, зацепившиеся за неровности.

Итан стоял у самого края, но не вплотную к парапету, а в метре от него, засунув руки глубоко в карманы чёрных джинсов. Он смотрел на расстилающийся внизу город, но взгляд его был расфокусированным, будто он видел не конкретные дома и улицы, а всё сразу. Он был одет просто: серая футболка, тёмная ветровка нараспашку. Короткие, чуть вьющиеся волосы тёмно-русого цвета шевелились на ветру. Плечи его были слегка напряжены, и время от времени он менял позу, перенося вес с одной ноги на другую, что выдавало внутреннее беспокойство, не дающее просто стоять на месте.

Лили лежала на том самом одеяле, наброшенном на паллеты, прислонившись спиной к невысокой бетонной вентиляционной тумбе. Она была поглощена экраном своего смартфона. Свет от него освещал её лицо снизу, делая черты — прямой нос, полные губы, собранные в небрежный пучок у затылка каштановые волосы — одновременно чёткими и призрачными. Она медленно прокручивала ленту социальной сети; взгляд скользил по картинкам и текстам, ничего не задерживая. Время от времени она отводила глаза от экрана и смотрела куда-то в сторону Итана, но тут же возвращалась к яркому прямоугольнику в руках, будто ища в нём хоть какую-то опору или просто отвлечение. На ней была оверсайз-кофта пастельно-розового цвета и потертые светлые джинсы.

Логан стоял поодаль, прислонившись широкой спиной к шершавой стене той же вентиляционной тумбы. Он курил, держа сигарету в больших, грубоватых пальцах, и затягивался не спеша, глубоко. Его плотная, спортивная фигура в простой чёрной футболке и камуфляжных штанах казалась неотъемлемой частью этого места. Волосы тёмно-каштанового цвета, довольно длинные, были собраны в аккуратный пучок на макушке. Небольшая, но густая бородка обрамляла квадратную челюсть. Он не смотрел на город, а изучал то оранжевый кончик тлеющей сигареты, то своих друзей. Его лицо, с широкими скулами и спокойными глазами, выражало усталую, почти философскую отрешённость. Каждый раз, выпуская дым, он направлял струю в сторону от остальных, и ветер тут же рвал её в клочья, унося прочь, за край крыши. В его позе, однако, несмотря на кажущееся расслабление, чувствовалась собранность, готовность к движению, как у крупного животного, которое только притворяется спящим.

Несколько в стороне от них, у самого края крыши, где бетонный парапет прерывался низким, по пояс, ограждением из ржавых металлических прутьев, сидел Ной. Он свесил ноги в пустоту, и они безвольно качались в воздухе на приличной высоте над тротуаром. Он сидел, чуть сгорбившись, опершись ладонями о грубую поверхность парапета позади себя, и смотрел не вниз, а куда-то в даль, на линию горизонта, где последние полосы света таяли в сизой дымке. Его волосы, каштанового оттенка, немного светлее, чем у Лили, были удлинёнными, но не слишком; они были убраны назад и на висках, открывая лоб и уши, однако отдельные волнистые пряди всё же выбивались и колыхались на ветру. Стрижка действительно напоминала ту, что часто можно видеть у серферов, будто её форма создана не стрижкой, а постоянным действием солёной воды и ветра. На нём была рубашка в клетку сине-серых тонов, расстёгнутая настежь, из-под которой виднелась простая белая хлопковая майка. На его шее на тонком кожаном шнурке висел небольшой, потускневший от времени серебряный крестик. Штаны были чёрными, свободного кроя, а на ногах — поношенные бежевые кроссовки с тёмными шнурками. Лёгкая, едва заметная щетина покрывала его подбородок и верхнюю губу, придавая лицу, которое и без того казалось спокойным до отрешенности, лёгкую усталую небрежность.

На левом запястье у него, как и у всех троих его друзей, как, собственно, и у каждого человека на земле, было надето устройство. Оно выглядело как узкий, удлинённый браслет из матового чёрного композитного материала, плотно, но не туго облегающий руку. Снизу располагался небольшой, всегда активный экран. Сейчас на экранах у всех четверых, как и у всего человечества последние полгода, шёл обратный отсчёт. Цифры светились белым светом. Они показывали не время суток, а время до «Дня Раскрытия». Сейчас на экране Ноя, так же как и у остальных, отсчитывались последние часы, минуты и секунды: 00:23:17:48. Меньше суток. Завтра, ровно в шесть вечера, отсчёт достигнет нуля. И тогда, как было объявлено полгода назад в единственном и навсегда замолкшем после этого обращении, эти экраны покажут каждому точную дату и время его смерти.

Лили, наконец, отложила телефон экраном вниз на одеяло и обняла колени, прижав подбородок к ним. Она посмотрела сначала на своё запястье, затем на запястье Итана, которое он на мгновение вынул из кармана, будто проверяя, всё ли ещё там.

— Слушайте, я просто хочу, чтобы у меня был нормальный срок жизни, — сказала она. — Ну, большой. Чтобы было время хоть чё-то успеть в этой жизни. Универ закончить, съездить куда-нибудь, работу нормальную найти. Семью, может, завести...

Итан повернулся к ней и нахмурился.

— А если нет? — перебил он. — Если там выскочит пять лет? Или вообще пара месяцев? Чё ты тогда успеешь? Будешь каждый день на эту руку пялиться? Ты же сама себя накрутишь до дурки.

— Ну я не знаю! — Лили сердито поджала губы и уставилась перед собой.

— Но ведь лучше знать заранее, разве нет? Чтобы фигнёй не страдать и время попусту не тратить. Будем ценить каждый день, всё такое.

— Да ладно тебе, ценитель, — фыркнул Логан. Он стоял у вентиляционной тумбы, лениво выпуская дым в сторону. — Ерунда это всё. Мы и так знали, что когда-нибудь сдохнем. Просто не знали точную дату. Суть вообще не меняется, родился — значит, умрёшь когда-нибудь. Эти штуки на руках просто сделают срок жизни видимым, чё изменилось-то по факту? Да ничего.

— Да ни хрена себе ничего! — Итан резко развернулся к Логану, ещё глубже запихивая руки в карманы ветровки. — Всё меняется! Ты сейчас такой спокойный, потому что у всех нас на экранах ещё нули тикают. Нам всем ссыкотно, признай это. Как с этим жить вообще?

— Да так же, как жил, — Логан пожал плечами и бросил окурок. — Проснулся, поел, пошёл по делам, лёг спать. Смерть всегда была где-то в будущем. Твой выбор: бегать от него или забить, хотя, если честно, выбора-то особого нет.

— В смысле нет? — раздражение Итана росло. — Если всё заранее предопределено, то мы вообще просто марионетки какие-то! Чё ни делай, итог один.

— А раньше ты типа свободным был? — Логан усмехнулся, приподняв бровь. — Тебя в любой день мог автобус переехать или кирпич на башку упасть. Просто ты об этом не думал и строил иллюзии.

— Да хватит вам, а? — Лили передёрнула плечами. — Задолбали со своей честностью. Я не хочу этого знать. Хочу просто надеяться, что всё будет нормально и впереди ещё куча времени.

— Твоя надежда — это просто анестезия от реальности, — сказал Логан.

За последние полгода они перебирали эти мысли сотни раз, и каждый раз споры заходили в один и тот же тупик. Напряжение росло, а ответов ни у кого не было. Итан стиснув зубы, резко развернулся от края крыши и посмотрел в сторону Ноя, который всё это время сидел в стороне, свесив ноги в пустоту.

— Ной, а ты чё молчишь? — крикнул Итан. — Ты там вообще живой или как?

Ной не ответил сразу. Он медленно, как бы нехотя, повернул голову в их сторону. Его взгляд, прежде устремлённый в даль, стал сосредоточенным, но по-прежнему спокойным, почти пустым. Затем, не меняя выражения лица, он аккуратно, без резких движений, подтянул ноги из-за парапета, встал на ноги и развернулся к друзьям всем телом.

Он не улыбался, не хмурился, просто смотрел на них тем немного отстранённым взглядом, который, казалось, видел не только их лица.

— Да я слушаю, — сказал он. — Просто... что толку спорить? Вы все и правы, и нет одновременно.

Итан скептически хмыкнул, скрестив руки на груди.

— О, ну давай, просвети нас, раз ты у нас самый умный.

— Да не умный я, — Ной почесал затылок и отвёл взгляд. — Просто Лили боится что-то не успеть, ты, Итан, боишься стать марионеткой, а Логан пытается убедить себя, что ему пофиг. А вещь-то одна и та же. Этот браслет... он же в сути ничего не меняет. Смерть всегда была. Ну, внутри нас, что ли, даже когда мы о ней не думали. Просто теперь её сделали видимой… вот как температуру на градуснике: ты можешь на него не смотреть, но ты всё равно болен.

— Но это же вообще не одно и то же! — воскликнула Лили, подавшись вперёд. — Раньше была надежда, что всё как-нибудь обойдётся, что случится чудо, медицина шагнёт вперёд...

— Не шагнёт, — коротко отрезал Ной. — Чудес не бывает. Всё равно все умирают, это закон природы.

— И чё, по-твоему, это нормально? — снова завёлся Итан. — Жить с таймером? Каждое утро просыпаться и видеть, что тебе жить стало меньше на часы? Да это же долбаный ад!

Ной пожал плечами, выглядя немного неуверенно.

— Ну... не знаю. Жизнь всегда такой была. Мы и раньше тратили дни на всякую херню: на ссоры из-за ерунды, на дурацкую работу. А теперь... если у тебя на счётчике, допустим, много дней, ты будешь точно знать, что сегодня скорее всего не умрёшь. Разве это плохо? По-моему, это даёт хоть какую-то уверенность, наверное.

— Какая уверенность, если это приговор! — не сдавался Итан.

— Да всё вокруг приговор, — буркнул Ной, потянув себя за край рубашки. — Я читал где-то... в общем, смертники в тюрьмах, которым сказали точную дату казни, иногда начинают жить полнее, чем те, у кого вся жизнь впереди, потому что иллюзия, будто время бесконечно, исчезает.

— Ты говоришь, как робот какой-то, — Итан с отвращением отвернулся.

— Да нет, — вставил Логан, до этого молча наблюдавший за ними. — Он просто пытается с этим смириться.

— Ну да, наверное, — повторил Ной, утыкаясь взглядом в свои поношенные кроссовки.

— А я не могу так! — почти выкрикнула Лили, и на глазах у неё навернулись слёзы. — Не хочу я ничего принимать! Я бояться хочу, надеяться, злиться... Это же естественно!

Ной посмотрел на неё, и его взгляд немного смягчился.

— Да нормально это, Лил, конечно естественно. Бойся, злись, плачь, кто мешает? Я ж не говорю, что надо стать сухарём. Просто... не делайте из цифры на экране какого-то монстра. Это просто цифра. Ваша жизнь — это то, что происходит прямо сейчас.

После этих слов спорить дальше никто не стал. Логика Ноя хоть и казалась немного странной, но споры замяла. На крыше снова стало тихо. Логан поёжился, засунул руки глубоко в карманы камуфляжных штанов и поглядел на потемневшее небо.

— Ладно, философы, хорош лясы точить, — сказал он. — Пошли вниз, а то темень уже, да и дубак начинается. Мы тут собрались не для того, чтобы в последний вечер друг другу глотки перегрызть.

— А что нам завтра-то делать? — спросила Лили. Она сжалась в комок на паллетах и обхватила колени руками, пытаясь согреться.

— Да все что-то делать будут, — ответил Логан. — Кто-то дома закроется на все замки и будет под одеялом сидеть, кто-то в церковь побежит грехи замаливать.

— Ну да, — согласился Итан, поворачиваясь к ней. — Во всех странах, во всех городах одно и то же будет. Кто-то засядет в четырёх стенах, но большинство, как по мне, выползут на улицы. На площади, в парки, туда, где будут висеть большие табло с обратным отсчётом. Это же мировая штука, у всех одновременно в шесть вечера бахнет. Люди захотят быть вместе, в толпе, чтобы не так жутко было в одиночку на это смотреть.

— Вот и мы пойдём, — подытожил Логан. — Чё дома тухнуть и с ума сходить. Давайте завтра в шесть вечера встретимся на площади Бейла. Там как раз главный таймер стоит. Если связь не ляжет, созвонимся, а нет… так просто соберёмся у фонтана. Идёт?

Итан посмотрел на Лили, та молча кивнула. Ной тоже коротко махнул головой в знак согласия.

***

Прошло около получаса. Итан, Лили и Логан один за другим спустились вниз по тёмной лестнице, их голоса и шаги постепенно затихли в глубине здания, и на крыше остался только Ной. Он снова уселся на прежнее место, свесив ноги за парапет, но теперь уже ничто не отвлекало его.

Он сидел неподвижно, лишь изредка поправляя развевающиеся на ветру волосы. Его взгляд медленно блуждал по городскому пейзажу, переходя от тёмных силуэтов крыш к ярким цепочкам уличных фонарей, от редких движущихся фар к тёмным прямоугольникам окон, в которых зажигался тёплый, жёлтый свет. Город жил своей вечерней жизнью: где-то на улице раздался короткий смех, где-то хлопнула дверь машины, с далёкой трассы доносился ровный, затяжной гул. Всё было как всегда, как вчера, как полгода назад. И в то же время всё было совсем иначе.

Периодически он поднимал левую руку и смотрел на устройство. Цифры на экране продолжали своё движение: 00:22:47:11. Двадцать два часа, сорок семь минут, одиннадцать секунд. Потом десять. Потом девять. Он наблюдал за сменой последней цифры, за тем, как плавно, без скачков, минута сменяла минуту. Белое свечение экрана в темноте казалось ярким, почти болезненным для глаз. Он не испытывал при этом ни страха, подобного лилиному, ни гневного напряжения Итана, ни попыток рационального принятия Логана.