Старик и талисман

Глава первая

Испытание непогодой и огнём

Был уже на исходе февраль. По горным долинам и равнинам, окружённым массивными хребтами Гиндукуша на северо-востоке Афганистана, словно горная река, извивалась колонна войск. На затянутом тучами небе не было ни единого просвета. С самого начала февральско-мартовской армейской боевой операции в провинции Каписа погода не благоприятствовала. Было холодно, тускло и сыро.

Подразделения 180-го мотострелкового полка под командованием подполковника Высоцкого вошли в провинцию в ночь на 25 февраля. Смесь высоких вершин, горных рек, равнин с небольшими ущельями тянулась по ходу движения полка.

Издалека на равнинах и на горных склонах мелькали многочисленные глинобитные постройки – старинные кишлаки. Рядом с ними расстилались бурые, вперемешку со снежным покровом, квадраты полей. Это были сердца густонаселённой местности, помнящие ещё походы Александра Македонского и Чингисхана.

Машины по ухабистой каменистой дороге кидало из стороны в сторону. Из-под гусениц бронемашин и колёс автомобилей летела грязь с водой. Ехали медленно. Сбавляя скорость перед препятствиями, колонна трещала, рычала, хлопала, окутываясь густым удушливым дымом.

В ходе марша бойцы в основном перебирались внутрь, однако многие предпочитали по-прежнему сидеть на броне, кутаясь в бушлаты.

Лязгая гусеницами и стреляя выхлопными трубами, колонна, проехав крутой поворот, нырнула в небольшое ущелье. Местность была голая, вдоль дороги не виднелось даже прошлогодней высохшей травы. Вероятно, она здесь не росла, повсюду торчали камни.

Следуя в голове колонны батальона, вдруг перед моими глазами, словно во сне, на дороге всплыли несколько сожжённых автомобилей. От них валил едкий вонючий дым. Немного дальше на обочине стоял с накренившимся вниз орудием подорванный на мине танк.

Объезжая машины, сразу же бросились в глаза несколько обугленных трупов. Они лежали в неестественных до невероятности позах. Казалось, что смерть как будто садистски издевалась над их телами. У одной из машин в полуобгоревшей униформе, привалившись к колесу, навечно застыл ещё один боец. Уронив голову на грудь, он мёртвой хваткой держал в руках автомат Калашникова.

На башне из люка наводчика орудия танка с распростёртыми руками вниз, в чёрном, обгоревшем комбинезоне и шлемофоне, свесился танкист. Из люка командира танка был только виден шлемофон и торчала рука. Растопыренные пальцы словно впились в броню танка. Гусеница и днище под механиком-водителем были разорваны – видно, главный удар достался ему…

– Ну, что там? – подняв из люка голову, спросил сидящий по-походному механик-водитель.

– Подрыв на мине, а потом, видно, из гранатомётов добавили, – с горечью в голосе произнёс я.

– Только недавно, видно. Не успели убрать., – услышал я рядом дрогнувший голос наводчика-оператора БМП.

Взглянув на бойца, я обратил внимание, как по его скуле, словно челнок, сновал желвак. Ощущалась какая-то роковая грань жизни и смерти.

– Жутко? – спросил я, оглядываясь назад.

– Конечно, товарищ старший лейтенант. Ужас… Меня даже озноб пробрал.

Лёгкий озноб прошёлся и по мне, на секунду сжалось сердце. Перед глазами снова всплыли погибшие. Все они, только недавно настигнутые смертью, замерли и оцепенели, как бы остановив движение времени. «До чего же может быть коротка жизнь человека, особенно на войне, где он постоянно подвергается смертельной опасности, – подумал я. – Вспыхнув однажды, как маленький огонёчек, он, разгоревшись, жил, давая тепло родным, близким и окружающим. Но вот теперь, так с ходу обратился в прах. А вновь ведь, уйдя в небытие, уже не загорится, не восстанет из пепла…»

Где-то неподалёку впереди гремел бой. Хлопали орудия. Их выстрелы звучали резко и сухо. Вперемешку с автоматными очередями слышался глухой треск крупнокалиберных пулемётов. Это в двух километрах от нас уже действовали разведывательный батальон дивизии и передовой отряд соседнего полка.

Сотрясая долину рёвом двигателей и лязгом гусениц, наш полк обогнул небольшой горный массив и с ходу вступил в боевые действия в районах уездов Ниджраб и Тагаб. Там была сосредоточена наиболее крупная группировка мятежников. Далее простиралась очень пересечённая местность с трудно доступными и недоступными районами в высоких горах.

Душманские бандформирования, блокированные подразделениями советских и афганских войск, упорно сопротивлялись. Попытка отступить и уйти повыше в глубь гор оказалась безуспешной из-за сплошного ледникового покрытия. Глубокий снежный покров не давал возможности для маневра и нашей бронетехнике, поэтому она следовала в долине вдоль основных дорог.

Передвигаться и действовать личному составу приходилось в пешем порядке. Причем боевые действия велись в туман, дождь и снегопад. Практически все дни облака закрывали долину и подножья гор. Приходилось целыми днями месить снег и грязь. Исполинские ледники высоких гор напоминали о своём существовании. Вдоль ущелья дул холодный ветер.

В этих условиях, преследуя противника, мы выкуривали его из нор, пещер и подвалов близлежащих в направлении действий нашего полка кишлаков. Поддержка нас ударами авиации и огнём артиллерии была ограниченна.

Одной из особенностей этого района боевых действий были возведённые вокруг кишлаков и полей каменные заборы – дувалы. Они в некоторых местах достигали двух с половиной метров, представляя собой крепостную стену, что затрудняло продвижение вперёд. Противник там устраивал засады и минирование местности.

Изнурительные переходы, боевые действия, бессонные ночи и холод выматывали людей. Вглядываясь в темно-серое хмурое небо и вслушиваясь в дробный перестук дождя, сбивая с себя мокрый снег, все ворчали, дружно ругая погоду.

В зоне действий подразделений полка, особенно в местах, высоко поднятых над уровнем моря, ещё везде лежал рыхлый снег.

Только в некоторых местах на холмах и предгорьях его уже не было. К первому весеннему дню весна здесь ещё не вступила в свои права.

А ведь отсюда недалеко раскинулась плодородная местность уезда Суруби, через которую мы выдвигались на рейдовую операцию. Там, в том оазисе, издревле привлекающем взгляды проезжающих, в это время была пора начала тёплой и жаркой весны. Всё давно покрылось зеленью, и начинали цвести сады.

В этот первый мартовский день с раннего утра третий мотострелковый батальон, усиленный огнемётными расчетами и сапёрами, вел наступательные действия по предгорьям с неглубокими равнинами. Вначале над нами в воздухе кружились хлопья снега, которые вскоре сменились моросящим дождём. Дождь сырой изморосью ложился на лица и одежду, проникая за воротник, в рукава. Бойцы подняли воротники бушлатов и набросили на плечи плащ-палатки, но это помогало мало, так как мелкие моросящие капли липли к одежде. Вскоре обмундирование пропиталось водой…

Передвигались, вначале не встречая сопротивления противника, и часа через полтора вышли к большому кишлаку, километрах в тридцати от уездного центра Ниджраб. Это уже был последний этап рейдовой операции.

Впереди, по ходу движения бронегруппы у перекрёстка дорог, на минах подорвались боевая машина пехоты и МТЛБ [1] нашего полка. Слышались выстрелы гранатомётов, треск пулемётных и автоматных очередей. В сплошной глухой шум сразу же сплылись шум двигателей, лязг металла и человеческие голоса.

Под порывистым ветром и продолжающимся моросящим дождём, размывающим силуэты домов, вступили в бой с мятежниками.

Сумрачные туннели улиц еле угадывались. Несмотря на это, под прикрытием артиллерии и бронетехники начали прочёсывание кишлака. Используя преимущество, мы окружили мятежников, заставив их сдаться. Захваченных пленных передали сотрудникам особого отдела 108-й мотострелковой дивизии, действовавшим во взаимодействии с госбезопасностью Афганистана ХАД.

К полудню ветер утих, и за кишлаком открылся вид на небольшую долину. Там, на небольшой возвышенности, подождав бронетехнику, основные силы батальона с приданными средствами расположились на кратковременный отдых.

Вскоре появились миномётная батарея с тыловыми подразделениями батальона, следовавшими по горной дороге за населённым пунктом.

С их подходом комбат майор Усманов подвёл краткие итоги. У нас, к счастью, в этот день обошлось без потерь, за исключением троих контуженных после подрыва боевой машины пехоты и двух легкораненых бойцов в ходе прочёсывания кишлака. Их, с подходом бронетехники, сразу же отправили в полевой медпункт медсанбата дивизии.

Обойдя подразделения, я направился к месту, где среди больших валунов расположилось командование батальона.

Присев на камень рядом с командиром батальона майором Усмановым и помощником начальника штаба капитаном Симоненко, который в этом рейде исполнял обязанности начальника штаба, моему взору открылся вид бескрайних хребтов. Их величественные вершины сливались с затянутым тучами молочно-серым небом.

Немного погодя к нам неторопливым шагом подошёл авиационный наводчик, прикомандированный к батальону с начала рейдовой операции. Выбрав напротив нас камень поудобнее, он достал из вещмешка плащ-палатку, сложил раза в четыре и расстелил её на камень. Усевшись на удобное сиденье и положив на колени автомат, он кивнул головой в сторону группы бойцов:

– Вот как развлекаются ребята!

Окинув быстрым взглядом всю панораму на горизонте, я переключил внимание на бойцов, расположившихся напротив, метрах в двадцати от нас, у боевой машины пехоты. Они расселись рядом с ней и, раскладывая на плащ-палатке консервы, что-то весело обсуждали. У всех, видимо, было отличное настроение, поэтому ещё издали слышался дружный хохот. Все смеялись громко и долго…

Заводилой был невысокого роста подтянутый солдат. Я сразу узнал в нём ефрейтора Усачева. Это был энергичный и отчаянный в боевой обстановке боец. Он, с невозмутимым выражением лица, пока не садился, а, стоя перед своими товарищами, важно разыгрывал какую-то комическую сценку.

Дошло уже до того, что каждая его фраза и едва ли не каждое слово стали вызывать взрыв весёлого хохота. К ним уже стали прислушиваться и бойцы, которые расположились не только у соседних бронемашин, но и вдалеке. Они выставляли антеннами уши, стараясь уловить не долетевшие до них слова.

– Слишком много шума наделали. Прекратить надо этот балаган! – неодобрительно качнул головой капитан Симоненко, кидая косой взгляд то на меня, то на комбата.

Майор Усманов, недоумевая, повернулся всем корпусом к нему, вскинул на него свои усталые с тяжёлыми веками глаза и очень серьёзно возразил:

– Как это прекратить? Психологическая разрядка!

Скосив взгляд в сторону бойцов, махнув рукой, он тут заулыбался и добавил:

– Она очень важна в наших условиях. Пусть повеселятся.

– Это точно! В боевой обстановке и на привале, в любую свободную минуту, нужно быть занятым чем-то. Иначе, товарищи офицеры, разум может взмыть и улететь в неизвестность. Вот взводный комсомольский вожак и заводит их, – добавил я, показывая кивком головы на весёлого бойца.

– По сути, всё верно, – подчеркнул комбат, вновь скользнув взглядом в сторону бойцов. – На войне человек не думает о том, что будет через полгода, год, даже через неделю. В напряжённой боевой обстановке офицеры и солдаты живут одним часом, может, иногда следующим. Всё остальное для них, пока не настанет передышка, не вернутся на место постоянной дислокации в наших условиях, неважно. Только вот офицеру, командиру надо всегда знать, чем занимаются его подчинённые, как понимают отданный им приказ или распоряжение. Все помыслы, всё поведение офицера, прапорщика должны быть подчинены солдатам и сержантам, тогда и в бою они пойдут за ними.

– Хоть я и не общевойсковой офицер, но поддерживаю комбата. Офицеру любого ранга нельзя давать волю своим эмоциям, терять контроль над собой, тогда к нему будет доверие и уважение подчинённых, – вмешался в разговор авиационный наводчик майор Максимов.

– А кстати, где же командир взвода этих бойцов? – добавил он, с интересом осматриваясь по сторонам.

– Да вот он! – показывая рукой в сторону быстро шагающего к своему взводу молодого подтянутого офицера сказал капитан Симоненко. – Видно, у ротного был.

– Хороший командир! Взвод держит в своих руках, – кивнул в сторону офицера майор Усманов, наблюдая за реакцией бойцов его взвода. Он на некоторое умолк, глядя на приближающегося к своему взводу офицера, задумался и продолжил:

– Да и заботится о них, вникает в нужды солдат и в обиду никого не даст. Умеет отстаивать свою точку зрения.

Тем временем бойцы, завидев своего командира, в ту же минуту прекратили разговоры и, поправив обмундирование, вскочили с места. Подошедший командир взвода махнул рукой, чтобы садились, и посмотрел на разложенные банки консервов.

– Треплетесь, веселитесь! Всё это хорошо, а вот разогреть-то консервы не догадались? – послышался звонкий голос лейтенанта Назарова.

– Да мы вот…, – пытаясь что-то сказать, приподнялся командир отделения.

– Садись, Сабит! – прервал его взводный и жестом остановил сержанта, уже открывшего рот, чтобы что-то сказать… – Подождите, сейчас подогреете их на капоте.

Сделав паузу, взгляд взводного на пару секунд промелькнул по лицам бойцов, кого-то разыскивая.

– А где механик-водитель с наводчиком-оператором?

Бойцы кивнули в сторону машины.

Быстро развернувшись к боевой машине, лейтенант вскочил на броню и постучал ногой по люкам механика-водителя и наводчика-оператора:

– Открывайте! Не успели стать на привал, а уже дрыхните? Подъём! – громким голосом произнёс лейтенант, присаживаясь на башню.

Через минуту открылся люк в корме башни, и оттуда выглянул наводчик-оператор. Только секунд через пятнадцать-двадцать из переднего люка высунулась голова в шлемофоне и грязное, со следами мазута, лицо механика-водителя. Лейтенант Назаров тут же стал отдавать им какие-то указания.

Те, прислонившись к крышкам люков, слушали своего командира.

Кинув взгляд на грязную рожу механика-водителя, сидящие в кругу бойцы снова засмеялись.

– Ребята, сейчас вам по этому поводу расскажу интересный, но старый заплесневелый анекдот, – предложил ефрейтор Усачев.

Бойцы приготовились слушать, но на этот раз их комсомольскому лидеру не удалось ещё больше развеселить своих друзей…

В тот же миг на наших глазах со стороны гор раздалось несколько выстрелов. Одна из пуль чиркнула вскользь по броне у открытого люка механика-водителя, а вторая пуля душманского снайпера угодила в лейтенанта.

Взводный откинулся назад, упав на броню, тело обмякло, и он медленно начал сползать с боевой машины. Вскочив с места, несколько бойцов подхватили его под мышки и осторожно уложили на плащ-палатку. Наводчик-оператор, не дожидаясь команды, юркнул внутрь, развернул орудие с пулемётом и открыл огонь в сторону, откуда прозвучали выстрелы снайпера.

– Атанасов! Сюда! – прокричал комбат батальонному фельдшеру, который недалеко от нас проверял у бойцов наличие индивидуальных аптечек с бинтами.

Я в это время, сорвавшись с места, подбежал к лежащему лейтенанту, а через минуту появился батальонный фельдшер прапорщик Атанасов. Он присел на колено и стал осматривать командира взвода. Прощупав пульс, фельдшер тихо произнес:

– Жив! – и, смотря на меня, громко добавил: – Немедленно нужен вертолёт! Его срочно оперировать надо, иначе не выживет. Ранение в живот и очень, видно, тяжёлое.

Наблюдая за нами, авиационный наводчик, не дожидаясь команды, тут же стал связываться по рации. В это же время прапорщик Атанасов разрезал одежду, ввёл анестезирующий раствор и стал бинтовать рану, сдерживая кровь. Я находился рядом с фельдшером, когда ухо уловило рокот мотора вертолёта. Гул винтокрылой машины нарастал с быстротой снежной лавины.

Вертолёт «Ми-8», появился буквально минут через десять. Он, по всей видимости, находился недалеко в воздухе.

Бойцы, затаив дыхание следили за манёврами лётчика. Вынырнув из-за низких туч, он рванулся в нашу сторону. Сделав небольшой круг, выбирая место для посадки, вертолёт, вздымая тучи серебристой снежной пыли вместе с грязью, приземлился в тридцати метрах от нас на ровной крошечной площадке.

Осторожно, уложив лейтенанта на носилки, солдаты по команде фельдшера понесли его к вертолёту. Дверь в десантный салон винтокрылой машины уже была открыта. По указанию стоящего в проёме двери лётчика тяжело раненного командира взвода тотчас втащили в грохочущее и дребезжащее чрево вертолёта.

– Товарищ прапорщик! А он выживет? – спросил один из бойцов взвода лейтенанта Назарова, когда вертолёт взмыл в воздух.

– Что за вопрос… Я почём знаю. Тут только Всевышнему известно, – ответил хмуро фельдшер, направляясь к командиру батальона.

Подойдя к майору Усманову, прапорщик Атанасов подправил на себе амуницию и медленно стал разъяснять:

– Товарищ майор! По всей видимости, есть надежда, что всё будет нормально. Он уже минут через тридцать-сорок после ранения будет на операционном столе, а это значит, что у врачей много шансов для его спасения.

– Ну что ж, теперь всем ясно, что бдительности нельзя терять ни при каких обстоятельствах. Будем надеяться, что вернется в строй, – сурово сказал майор Усманов, наблюдая за взмывшим вверх вертолётом, пока тот не скрылся из виду. От скрытого переживания на его лбу выступили капли пота. Он досадливо поморщился и смахнул их ладонью.

– Да, да, – это так! – вздохнул Симоненко. – Но вот, если бы знать, где упасть…

Комбат, взглянув на часы, сразу же засуетился. Обернувшись к Симоненко, он распорядился:

– Сходи на кухню и дай распоряжение прапорщику Педченко пораньше сегодня обед подготовить, а то намечается ещё одна боевая задача.

– Был уже там, как только прибыл хозяйственный взвод. Его командир своё дело знает. Закладку продуктов уже произвёл, – ответил Симоненко.

Вскоре метрах в ста от нас, на месте размещения хозяйственного взвода, прозвучал звонкий возглас:

– Обед готов!

Комбат поднялся с места, кивнул мне с капитаном Симоненко и авиационным наводчиком, чтобы мы следовали за ним.

Мы направились к месту, где уже была развернута походная полевая кухня ПАК-200, у которой хлопотал командир хозяйственного взвода батальона прапорщик Педченко. Пряный аромат распаренной каши распространялся по долине. На подножке походной кухни с железным черпаком в руках стоял повар, приготовившись накладывать кашу. Он весь был в облаках пара, с раскрасневшимся лицом, среди соблазнительных запахов.

Расторопный, коренастый командир хозяйственного взвода подбежал к нам и улыбаясь доложил:

– А я вас уже заждался. Пора обедать! Сейчас стол накроем.

– А как с личным составом, Леонид Трофимович? Горячую пищу на всех бойцов батальона приготовили? – задал я вопрос командиру хозяйственного взвода.

– Так точно! Не беспокойтесь, товарищ старший лейтенант… Горячим обедом всех накормлю. Хорошо знаю, что надоели ребятам сухие пайки.

Не успели мы присесть, как уже нам принесли полные миски с аппетитно пахнущей гречневой кашей. Вместе с кашей на раскладном походном столе появилась тарелка салом с лакомыми мясными прожилками, а за ней и квашеная капуста.

– О-о-о! Даже сальца где-то раздобыл ваш тыловик, – воскликнул авиационный наводчик, протягивая руку за салом, – давно не ел его…

Медленно смакуя горячую кашу, комбат нахваливал прапорщика Педченко:

– Молодец Трофимович! Умеет и может хорошо готовить. Всегда у него каша вкусная и ароматная получается.

Метрах в пятнадцати от хозяйственного взвода расположились машины минометной батареи старшего лейтенанта Кокошко и боевые машины пехоты гранатометного взвода батальона, старшего лейтенанта Годыны.

Их бойцы первыми выстроились в очередь и, раздувая ноздри, принюхивались к запаху. В это же время к кухне стали подходить солдаты с термосами от других подразделений батальона.

– Ну всё? – нетерпеливо спросил у своего заместителя прапорщик Педченко. – Готовы?

– Так точно! – ответил сержант.

– Тогда выгребайте из топок жар и начинайте раздачу, – распорядился прапорщик Педченко своим подчинённым.

Как только повар приступил к раздаче, сразу же послышались одобрительные голоса в адрес хозяйственников.

– Ох и хороша каша! Чувствуешь, Миша, какой пикантный аромат? – похлопал по плечу своего напарника первый в очереди солдат, звучно глотая слюну.

– Наши повара, Серёга, постарались… – поддержал боевого товарища Михаил, хваля поваров.

Повар, осуществлявший раздачу, не обращал на них внимания, накладывал в термос кашу и бодро распоряжался:

– А ну, давай подходи, быстрее. Веселей, ребята! Нечего рассуждать, всем хватит!

Солдаты, закрыв крышки и застегнув брезентовые чехлы, сразу удалялись.

Рядом с походной кухней горел небольшой костер, на котором боец хозяйственного взвода, сидя на корточках, помешивал на сковородке поджарку. Лёгкий ветерок бросал в его сторону дым, и тот, прикрываясь ладонью, то и дело сухо кашлял.

– Тьфу, чёрт! – выругался прапорщик Педченко. – С дыма то уйди, башка твоя несмышлёная! Думай же, ты ведь уже не первый день в хозяйственном взводе.

– Трофимыч, а Трофимыч! – окликнул его своим слегка простуженным голосом авиационный наводчик майор Максимов. – Ты почему сам не садишься кушать?

– Я после всех! Все мы рабы желудка, а я тут на кухне главный. Вот и сдерживаю себя, побеждаю желудок, – широко улыбаясь, махнул рукой командир хозяйственного взвода. Глаза его блестели.

– Видали? Вот настоящий пример для всех старшин рот и хозяйственников, да и для самого начальника продовольственной службы полка! – подняв указательный палец вверх, произнёс майор Усманов, стараясь этим незначительным жестом сделать акцент на своих словах.

– Так у него к котлу полевой кухни, – добавил капитан Симоненко, – кроме повара, без его личного распоряжения не подойдёт ни один человек.

Прапорщик Педченко, командуя на кухне, краем уха улавливал добрые слова в свой адрес. Его лицо словно помолодело. Он то и дело бросал взгляд в нашу сторону, тихо напевая что-то весёлое.

Все в батальоне знали, что у прапорщика Педченко установлен железный закон: сначала накормить всех, а потом садиться за пищу со своим взводом. И это строгое правило никто не мог нарушить.

Над головой по-прежнему висели тучи, цепляясь за высокие горы. Время приближалось к тринадцати часам. В ходе обеда к нам подбежал командир взвода связи старший лейтенант Морозенко и хриплым голосом обратился к комбату:

– Товарищ майор! Вас срочно вызывает подполковник Высоцкий.

Майор Усманов взял с собой планшет и на двух боевых машинах убыл в штаб полка, который размещался в километре от нас.

Ровно через полчаса, вернувшись от командира полка, комбат через капитана Симоненко отдал распоряжение вызвать командира и офицеров девятой роты, а также артиллерийского корректировщика капитана Сычева. По их прибытию, расположившись рядом со мной, майор Усманов раскрыл рабочую карту, расстелив её на большом плоском валуне, наполовину вросшем в землю.

Разгладив рукой немного смятую карту, комбат с минуту внимательно сверялся с местностью. Затем волевыми чертами своего лица он в упор из-под бровей окинул глазами присутствующих. После чего тоном решительного человека поставил задачу:

– Вот здесь, по направлению действий нашего полка, расположен самый отдалённый высокогорный кишлак. По данным нашей разведки и афганской госбезопасности ХАД, там находится местный отряд самообороны, но в ту сторону уходят отступающие группы одного из бандформирований мятежников. Они могут скрыться в какой-либо горной пещере или небольшом ущелье, спрятанном от посторонних глаз. В этом случае нам придётся тяжело, чтобы выкурить их оттуда.

– Но выше там одни ледники, а в небольшое ущелье, которое отмечено на карте, они могут пройти только через кишлак, – возразил командир роты старший лейтенант Шевченко.

– Вот-вот! В связи с этим и надо организовать взаимодействие с отрядом самообороны. Они знают там все места и пещеры, не отображённые на карте, в которых можно укрыться и переждать.

Нельзя допустить, чтобы противник проник туда и укрылся там, – подхватил капитан Симоненко.

– Хочу кое-что добавить, – продолжил я. – Товарищи офицеры! Мы идём в высокогорный район, где почти не ступала нога афганского солдата, не говоря о наших бойцах. Соответственно, следует обязать своих подчинённых, чтобы проявляли вежливое отношение к местным жителям и вели себя как следует в быту. Без спросу ничего не брать, соблюдать их правила и обычаи. Запомните, что даже небрежно брошенное нехорошее слово может навредить больше, чем сила оружия, и вызвать сразу же неприязнь, а в дальнейшем – может и месть.