- -
- 100%
- +
Я почувствовала его сразу. Магию Двора.
Она не была похожа на магию наших деревенских знахарок, от которых веет теплом и сушёными травами. Она была плотной, тяжёлой, как вода под давлением. Она давила на глаза, пытаясь ослепить мой дар, заставить меня видеть так, как видят все остальные: красиво и безопасно. Она нашёптывала мне: «Смотри на сияние. Смотри на блеск. Не смотри глубже».
Но я видела больше.
Передо мной был город, стоящий на костях. Я видела это теперь с пугающей ясностью — тонкие серебряные линии проступали между белыми камнями, как прожилки на старческой руке, и под их поверхностью угадывалась глубокая, тянущая пустота. Каменные плиты трескались под весом времени, которое здесь текло иначе — медленнее, тягучее, но от этого не менее разрушительно. Воздух был пропитан магией, но магия эта была дырявой, как старый ковёр, который годами выбивали о стену: тут и там зияли чёрные провалы, где сила утекала, будто воду черпали решетом. Я видела эти дыры — они пульсировали, дышали, тянулись к чему-то живому, чтобы напиться.
И я понимала, зачем я здесь. Они хотят залатать эти дыры моим даром. Вставить меня, как заплатку, в гниющую ткань их города, а потом выбросить, когда я перестану быть полезной.
Карета остановилась. Дверца распахнулась беззвучно — даже петли не скрипнули, будто здесь всё было пропитано этой неестественной, давящей тишиной. Снаружи стоял молодой эльф в тёмной ливрее, с неподвижным, словно высеченным из мрамора лицом. Он не смотрел на меня. Он смотрел куда-то вдаль, сквозь меня, как будто я была пустым местом.
Нимлас вышел первым. Его движения были плавными, отточенными, лишёнными лишних жестов — он ступил на каменную площадь, и я почувствовала, как воздух вокруг него изменился, стал более плотным. Он обернулся и подал мне руку. Я замешкалась на мгновение, но только на мгновение.
Его ладонь была безупречной — длинные пальцы, чистая кожа, серебряная печатка с лунным гербом на безымянном пальце. Я вложила свою руку в его ладонь, и его пальцы сомкнулись вокруг моих — прохладные, с удивительно спокойной хваткой. Когда я спрыгнула на землю, я невольно задержала взгляд на его нити судьбы. Она всё так же обрывалась в пустоту, но теперь её тусклое мерцание сливалось с серебристым светом города, будто он был неотъемлемой частью этого места. И я вдруг поняла: он не просто живёт здесь. Он часть этого гниения. Это место убивало его. Медленно, верно, каждый день, а он, возможно, даже не замечал.
— Добро пожаловать в Лунный Двор, — сказал Нимлас, и голос его прозвучал ровно, без тени торжества или приветливости.
Я отпустила его руку, ощутив, как на коже остался холодок от прикосновения. Огляделась.
Мы стояли на широкой площади перед дворцом — тем самым, что я видела из окна. Вблизи он был ещё величественнее: колонны из чёрного и белого мрамора, ажурные арки, высокие окна, светящиеся изнутри мягким голубоватым огнём. Но я видела и то, что скрывалось за этой красотой. По стенам ползли тонкие трещины, а в основании колонн зияли тёмные провалы, из которых тянуло сыростью и чем-то ещё — давно ушедшим теплом.
Вокруг стояли эльфы. Они не приближались — держались на почтительном расстоянии, но я чувствовала их взгляды на себе, как сотни булавок, впивающихся в кожу. Они молчали. Улыбались. Но их улыбки были приклеены к лицам, как маски, а глаза — льдистые, изучающие, голодные. Они смотрели на меня так, будто я была куском мяса, брошенным на арену. Никто не произнёс ни слова, но от их молчания воздух стал плотнее, тяжелее.
Я подняла подбородок, поправила платье, которое всё ещё было в муке, и произнесла достаточно громко, чтобы меня услышали не только Нимлас, но и те, кто стоял вокруг:
— Дворец. Никогда не видела такого красивого склепа.
По толпе прокатилась волна — едва заметная, но я её почувствовала. Кто-то из эльфов перестал улыбаться. Кто-то, наоборот, улыбнулся шире, будто я оправдала его ожидания.
Нимлас взглянул на меня чуть острее — серебристые глаза сузились, будто он примерял мои слова к себе и не находил, за что зацепиться.
— Это дворец, а не склеп.
— Как скажете, Ваше Высочество, — ответила я и посмотрела ему прямо в лицо. — Только у вас он выглядит так, будто вы ещё не поняли, что все здесь умерли, а разговаривать продолжаете по привычке.
Он ничего не сказал. Вообще ничего. Только молча взял мою руку и повёл меня внутрь. Его пальцы сомкнулись вокруг моих — чуть крепче, чем в прошлый раз, будто он боялся, что я рвану обратно к карете.
Высокие двустворчатые двери распахнулись перед нами без единого звука — даже воздух не шелохнулся. Мы вошли в просторный коридор, и я, признаться, забыла закрыть рот. Всё здесь было такое непохожее на человеческое. Свет лился отовсюду и ниоткуда — струился по стенам, сочился из потолка, пульсировал в мраморных плитах под ногами, словно сам камень дышал этим прохладным, голубоватым сиянием. Ни одной свечи. Ни одного факела. Только этот магический свет, ровный и немигающий.
Двери перед нами открывались сами. Мы подходили к очередной — и створки плавно расходились в стороны, без скрипа, без усилия, будто кто-то невидимый стоял за ними и ждал. Я почувствовала, как по спине пробежала дрожь. Это было красиво. Но от этой красоты мне становилось не по себе.
Мы шли долго — через анфилады, повороты, лестницы с широкими ступенями и перилами из тёмного серебра. Наконец Нимлас остановился у массивной двери, которая, в отличие от остальных, была закрыта. Он толкнул её ладонью, и она бесшумно отворилась, открывая покои.
Я вошла и замерла.
Комната была размером с мою пекарню, умноженную на десять. Потолок терялся где-то в вышине, теряясь в мягкой полутьме, а по углам вились колонны из тёмного мрамора с прожилками, светящимися изнутри. В камине горел огонь — но не жёлто-оранжевый, как я привыкла, а серебряный, бездымный, от которого исходило сухое тепло, странное и неживое. Огромная кровать под балдахином из тёмного шёлка стояла у стены, застеленная бельём, которое казалось сотканным из лунного света. Окна от пола до потолка занимали всю дальнюю стену, и за ними висела та самая луна — огромная, низкая, почти вплотную придвинувшаяся к стеклу.
Я заметила, что на дверях нет замков. Ни одного. Ни засова, ни задвижки, даже замочной скважины не было. Красиво. Удобно. И совершенно, абсолютно безнадёжно.
Нимлас отпустил мою руку. Я прошла в глубину комнаты, остановилась посредине и медленно покрутилась на месте, разглядывая это великолепие. Стены, убранство, свет, кровать. Всё это было внушительно. Всё это было роскошно.
— Уютно, — сказала я, останавливаясь и поворачиваясь к нему. — Только вот чувствую себя, как муха в хрустальной банке. Можно и полетать, и улицу видно, а выбраться некуда.
Нимлас стоял в дверях. Он не переступал порога, скрестил руки на груди и опёрся плечом о дверной косяк. В полумраке его лицо казалось вырезанным из светлой кости, а глаза — двумя осколками льда, в которых отражался серебряный свет камина. Он смотрел на меня внимательно. Так внимательно, что я ощущала его взгляд кожей — от макушки до пят, по каждой линии тела, по каждому движению рук. Я чувствовала, как он изучает меня, запоминает, заносит куда-то в свою ледяную копилку.
— Ты не пленница, — повторил он, и в этот раз в его голосе мне почудилась усталость. — Завтра я объясню тебе, зачем ты здесь. Отдыхай.
Он развернулся, и я поняла: если я не скажу сейчас, не успею уже никогда. Слова обожгли горло, прежде чем я успела их остановить.
— Король.
Он замер. Не обернулся, но я видела, как напряглись его плечи под тёмной тканью одежды, как пальцы, сжавшиеся в кулаки, медленно разжались. Я сделала шаг вперёд — сердце колотилось где-то у горла, но я заставила себя говорить.
— Ваша нить судьбы, — сказала я, и голос дрогнул, но я продолжила, потому что отступать было некуда. — Она оборвана. Вы это знаете?
Тишина легла между нами плотной, тягучей волной. Он медленно повернулся — так медленно, будто каждое движение давалось ему с трудом. В серебристых глазах плескалась ледяная настороженность, но я успела заметить и то, что он старался скрыть: живой, острый интерес, почти голод.
— Что ты видишь? — спросил он, и голос его стал ниже, тише, словно он боялся, что нас кто-то услышит.
— Я вижу, что вы ходите по краю, — ответила я, глядя ему прямо в глаза. — Буквально. Ваша нить обрывается, и на конце — искра. Она ещё горит, но долго не продержится. Вы знаете, что умираете?
На мгновение в его глазах мелькнуло что-то живое — боль, удивление, гнев? Я не успела разобрать. Его лицо дёрнулось, будто я ударила его пощёчиной, но он снова закрылся, и кожа стала гладкой, как отполированный лёд. Только желваки на скулах дрогнули.
— Отдыхай, — повторил он, и в этом слове прозвучала не забота, а приказ.
Он вышел. Дверь мягко закрылась, отрезав меня от него. Я осталась одна.
Комната была красивее всего, что я видела в жизни, — но теперь, когда я была в ней одна, она казалась мне могилой. Слишком тихой, слишком правильной, слишком мёртвой. Я подошла к окну, прижалась лбом к прохладному стеклу и посмотрела на луну — огромную, низкую, нависшую прямо над дворцом, как огромный глаз. Она смотрела на меня в ответ, и от её взгляда по коже пробегал холод.
Отчаянно хотелось домой. В свою пекарню, к тёплой печи, к запаху свежего хлеба, к маме, которая стояла за прилавком и улыбалась каждому покупателю. Она проснётся утром, зайдёт в мою комнату и увидит пустую кровать. Она сойдёт с ума. Она будет меня искать по всей деревне, а потом кто-нибудь скажет ей, что я уехала с королём Лунного Двора.
Отец умер год назад. Он таял на глазах от тяжёлой болезни, а мы с мамой и Мартой держали пекарню, стараясь не показывать ему, как нам страшно. Он оставил нам дело, которое любил больше всего на свете, — и я вложила в него всю себя. Месила тесто, вытаскивала хлеб из печи, работала ночами напролёт, и в этом простом, честном труде находила спасение. Вся деревня приходила по утрам за нашей выпечкой, а из соседних деревень приезжали — за караваями, булками, пирогами. Наша пекарня пахла жизнью.
Мама не знала о моём даре. Я боялась сказать ей. Боялась, что она посмотрит на меня по-другому, что я стану для неё чужой. А если бы я сказала ей... Может, тогда я не оказалась бы здесь. Или хотя бы она знала бы, почему меня забрали. Теперь я этого уже не узнаю.
Я усмехнулась своему отражению в стекле. Бледная девушка с растрёпанной косой, в платье, перепачканном мукой, с кусочками теста, прилипшими к подолу. Глаза большие, испуганные, но в них ещё теплился вызов.
— Ну что ж, Ланет, — сказала я вслух, глядя на себя. — Ты хотела приключений? Получай. Только, пожалуйста, не сдохни в первый же день.
Серебряный огонь в камине трещал, и мне показалось, что он смеётся вместе со мной. Или надо мной.
Я отошла от окна и направилась к огромной кровати. На мгновение замерла, прислушиваясь — не идёт ли кто. Ни звука. Только моё собственное дыхание и тихий треск пламени. Я стянула с себя платье, оставшись в лёгкой сорочке, которая ещё хранила запах домашнего дыма — единственная частичка дома, что осталась при мне.
Откинула одеяло. Оно было тёплым, мягким, как облако, и пахло невероятно вкусно — свежей травой и чем-то цветочным, едва уловимым. Я прижала его к лицу, вдохнула этот запах, и по телу разлилось такое блаженство, что на мгновение я забыла, где нахожусь. Улыбнулась.
Улеглась, укрылась одеялом до самого подбородка. Глаза сомкнулись сами собой, и я провалилась в сон — глубокий, тёмный, без сновидений, как будто кто-то бережно укутал меня в тишину.
Глава 5
Меня разбудили утром. В Лунном Дворе не было рассветов — серебристый свет за окном просто стал чуть ярче, будто кто-то повернул невидимый фитиль, и я поняла: наступило утро. Я ещё лежала, когда дверь распахнулась без стука.
Две эльфийки вошли в комнату, ступая так тихо, что даже воздух не шелохнулся. Лица у них были выточены из одного куска льда — тонкие, красивые, но совершенно безжизненные. Ни улыбки, ни приветствия, ни даже намёка на то, что они вообще замечают во мне живое существо. Они смотрели на меня, как на экспонат кунсткамеры, а я сидела в кровати, прижимая одеяло к груди, и чувствовала себя диковинным зверем, которого привезли на ярмарку.
Они принялись молча выкладывать на кровать какие-то немыслимые наряды. Шёлк переливался, парча мерцала, бархат казался почти живым под их длинными бледными пальцами. Я смотрела на это великолепие и чувствовала, как во мне закипает глухое раздражение.
— Что это? — спросила я, садясь ровнее и кутаясь в одеяло до самого подбородка. Голос мой прозвучал хрипло, но я постаралась вложить в него всю доступную мне дерзость. — Вы пришли меня одевать или хоронить?
Старшая из эльфиек — на вид лет сорока, с волосами цвета пепла, собранными в идеально гладкий пучок, — посмотрела на меня так, будто я была мухой, жужжащей над её идеально сервированным столом. Она даже не моргнула.
— Король Нимлас ожидает вас в малом зале через час. Ваше появление должно соответствовать статусу гостя Лунного Двора, — произнесла она ровным, металлическим голосом, в котором не было ни капли тепла.
Я перевела взгляд на разложенные платья: тёмный шёлк, серебряная парча, чёрный бархат с вышивкой, которая переливалась, как живая вода. Всё это было красиво. Всё это было чужое. И всё это, я была уверена, стоило больше, чем моя пекарня, наша деревня и все пшеничные поля вокруг вместе взятые.
— А попроще ничего нет? — спросила я, приподнимая бровь. — Я вообще-то привыкла к простым и удобным одеждам.
Эльфийка не улыбнулась. Она вообще, кажется, не умела улыбаться. Её лицо осталось таким же неподвижным, как у статуи в городском саду, только ноздри чуть заметно дрогнули, будто она уловила неприятный запах.
— Выбор платья — ваше право, — произнесла она тоном, которым обычно говорят: «Выбор за вами, но если вы выберете не то, я лично прослежу, чтобы вы пожалели».
Я вздохнула. Ткнула пальцем в чёрное платье — с высоким воротом, длинными рукавами, закрытое до самых запястий. Самое скромное из всех. Мне не хотелось светить голыми плечами перед толпой эльфов, которые, судя по вчерашним взглядам на площади, уже точили на меня когти.
— Вот это, — сказала я. — Если уж мне суждено быть вашей гостьей, то я буду гостьей в том, в чём мне не стыдно будет выйти к людям. К эльфам.
Старшая эльфийка коротко кивнула, но в её глазах мелькнуло что-то, похожее на одобрение. Или мне показалось.
— Но для начала вас нужно как следует отмыть, — сказала она, и в голосе её впервые проступила едва заметная насмешка.
Мне не понравился её тон. Слишком холодный, слишком — свысока. Я покривилась душой.
Да, признаю, мука въелась в кожу, а к подолу прилипли кусочки теста, но я ведь не в уличной грязи валялась и не во вшах хожу. Просто немного рабочей пыли. С кем не бывает.
Я гордо подняла голову, приподнялась с кровати, по-прежнему кутаясь в одеяло, и посмотрела на старшую эльфийку в упор.
— Где ваша купальня? Я сама помоюсь.
Молодая эльфийка— ответила почти шёпотом:
— Здесь.
И указала изящной рукой на дверь в дальнем конце комнаты, которую я не заметила. Я кивнула, стараясь не показывать, что слегка растеряна, и направилась к ней. Одеяло волочилось за мной по полу, как королевская мантия.
Я толкнула дверь, шагнула внутрь и — ахнула.
Купальня была огромной. В углу, прямо из стены, бил водопад — не шумный, не бурлящий, а тихий, почти ласковый, стекающий по гладким чёрным камням в просторный бассейн, который светился изнутри мягким золотистым огнём. Вода переливалась, искрилась, будто в ней растворили звёзды. В воздухе стоял запах — сладкий, пряный, чуть мускусный с перчинкой: цветы, мёд, что-то тёплое и дурманящее.
Я подошла к бассейну и провела рукой по бортику — гладкий, тёплый, словно нагретый солнцем камень. Пальцы на мгновение задержались, впитывая это непривычное тепло.
А потом я услышала шаги за спиной.
Резко обернулась. Эльфийки уже вошли следом — обе, старшая и младшая, — и деловито разбрелись по купальне. В руках у них появились кувшинчики, баночки, скляночки из тёмного стекла и полированной меди. Они принялись расставлять их на полках вдоль стены, молча, слаженно, будто делали это сотни раз. Это было красиво. И раздражало невыносимо.
— Я же сказала — сама помоюсь! — голос мой прозвучал резче, чем я хотела, и я сдвинула брови, сжимая одеяло на груди.
Старшая эльфийка медленно повернулась ко мне. На мгновение мне показалось, что в её глазах мелькнула презрительная усмешка — едва заметная, но я её поймала.
— Нам приказано вас привести в порядок, — произнесла она ровно, с расстановкой. — Мы не имеем права ослушаться приказа нашего короля.
Она сделала паузу и шагнула ко мне чуть ближе. Остановилась в шаге, наклонила голову, и голос её стал тише — вкрадчивый:
— Тем более я уверена, что вы не отличите шампунь от мыла.
Я чуть не задохнулась от возмущения. От этого тона, от этой манеры разговаривать со мной, будто я не гостья, а провинившаяся служанка. Я открыла рот, чтобы высказать всё, что думаю о их гостеприимстве, об их манерах и о том, как они принимают гостей в Лунном Дворе, — но старшая эльфийка щёлкнула пальцами, и я поняла: спорить бесполезно.
Две другие эльфийки — я даже не заметила, когда они вошли, — оказались рядом. Быстро, ловко, без единого слова они стянули с меня одеяло. Оно соскользнуло на пол, как вода, и я осталась в одной сорочке, судорожно вцепившись в неё. Но и сорочка через мгновение слетела с меня — их пальцы двигались споро, привычно, будто они раздевали не живую девушку, а куклу.
Я осталась полностью голая.
Руки сами собой взметнулись: одна к груди, другая вниз, я перекрестила ноги, пытаясь спрятаться от их взглядов. Щёки вспыхнули жаром, как от печного огня. Я не привыкла расхаживать нагишом перед чужими людьми.
Молодая эльфийка с волосами цвета зимнего неба шагнула ко мне. Я думала, она сейчас тоже будет меня разглядывать, но она лишь мягко взяла меня за руку. Её ладонь была тёплой, вопреки ожиданиям, а в глазах промелькнуло что-то похожее на сочувствие. Первое живое чувство, которое я увидела в этих стенах.
— Пойдёмте, — тихо сказала она. — Вода тёплая. Вам понравится.
Я позволила ей увести себя к бассейну. Ступени были гладкими, тёплыми, я спустилась по ним, и вода приняла меня — мягкая, тёплая, как парное молоко. Я погрузилась по самую грудь и на мгновение закрыла глаза. Тепло разлилось по телу, смывая напряжение, оставляя только приятную тяжесть в мышцах. Запах цветов и мёда стал ближе, настойчивее.
За спиной послышался шорох — эльфийки подошли к бортику. Я открыла глаза и обернулась. Старшая стояла с баночкой в руке, и на её лице застыло выражение, которое я уже научилась ненавидеть: спокойное, бесстрастное превосходство.
— Это шампунь, — сказала она, протягивая баночку. — Для волос. А это, — она указала на другую, — мыло. Для тела.
Я взяла баночку, повертела в руках. Тяжёлая, тёмная, с серебряной крышкой. Открыла — запах ударил в нос, сладкий, пряный, чуть дурманящий.
— А это что? — спросила я, кивая на третью склянку, которая стояла на бортике.
Старшая эльфийка чуть заметно приподняла бровь.
— Масло для кожи. После мытья.
— Хорошо, — сказала я и посмотрела ей прямо в глаза. — Тогда, будьте любезны, оставьте меня. Я справлюсь. Или вы боитесь, что я украду ваше драгоценное мыло?
Она выдержала мой взгляд несколько мгновений. В её глазах мелькнуло что-то — то ли уважение, то ли раздражение. Потом она коротко кивнула и жестом подозвала остальных.
— Мы будем за дверью, — сказала она. — Если понадобитесь — позовите.
Они вышли. Я осталась одна в тёплой светящейся воде, с запахом цветов, с тихим шумом водопада и с мыслью, что, кажется, только что выиграла маленькую битву.
Глава 6
Я вышла из купальни распаренная, чистая, пахнущая цветами и мёдом. Впервые за долгое время под ногтями не было муки, а в волосах — запаха дрожжей. Но радость длилась недолго.
Едва я переступила порог спальни, на меня накинулись эльфийки. Полотенце слетело с меня раньше, чем я успела пикнуть, и я снова стояла посреди комнаты абсолютно голая под их бесстрастными взглядами. Я машинально прикрылась рукой, но старшая эльфийка лишь щёлкнула пальцами, и меня начали вертеть, как куклу.
— Да вы издеваетесь, — процедила я сквозь зубы, но меня никто не слушал.
Одевание заняло вечность. Меня крутили, дёргали, затягивали шнуровку на спине так, что я едва могла дышать, поправляли подол, одёргивали рукава. Я чувствовала себя пирогом, который старательно закатывают в тесто: ещё немного — и меня защиплют по краям да поставят в печь.
— Дышите глубже, — неожиданно мягко сказала молодая эльфийка, поправляя мой воротник.
— Легко вам говорить, — буркнула я. — Вас не шнуруют так, что рёбра трещат.
Она едва заметно улыбнулась — впервые за всё утро. Или мне показалось.
Когда наконец всё было закончено, эльфийки отступили на шаг, оглядели меня с головы до ног, переглянулись — и молча вышли. Дверь закрылась, и я осталась одна.
Я повернулась к зеркалу — и замерла.
Из гладкой серебристой глади на меня смотрела совсем другая девушка. Почти эльфийка: изящная, с точёной шеей, с идеально уложенными волнами темных волос, которые тщательно расчесали до блеска. Платье сидело как влитое — тёмный шёлк подчёркивал талию, приподнимал грудь, а от бёдер расходилась пышная юбка, спереди открывающая колени. На ногах — изящные туфельки на небольшом каблучке, делавшие мою походку легче, чем я привыкла.
Я подошла ближе, вглядываясь в лицо.
— Ладно, — сказала я своему отражению. — Главное — не забыть, кто ты есть.
Я развернулась и пошла к двери. В коридоре было тихо, только мои шаги звонко отдавались от высоких стен. Я спустилась по лестнице, стараясь ступать уверенно, хотя внутри всё трепетало. Пальцы слегка дрожали, и я сжала их в кулаки, спрятав под складками юбки.
Король Нимлас ждал меня у дверей малого зала.
Он стоял, прислонившись плечом к колонне, скрестив руки на груди, и вид у него был такой, будто он не спал несколько ночей. Чёрный камзол сидел безупречно, серебряные пуговицы поблёскивали в свете магических ламп, волосы убраны назад, открывая лицо. Но под глазами залегла тень, а в серебристых глазах — усталость, которую он не мог скрыть.
Он поднял взгляд, когда я приблизилась, и его брови чуть приподнялись — единственное проявление удивления, которое он себе позволил.
— Ты выглядишь иначе, — сказал он.
Я остановилась в паре шагов и окинула его ответным взглядом.
— Вы тоже, — ответила я. — Но я хотя бы не выгляжу так, будто меня только что откопали из-под лавины. Вы в порядке?
Он не ответил. Просто протянул мне руку — так, как вчера, когда помогал выйти из кареты. Я на мгновение замешкалась, но всё же вложила свои пальцы в его ладонь. Он осторожно сжал их и повёл меня к дверям.
— Идём. Придворные ждут.
— Ждут, чтобы съесть меня заживо? — уточнила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Или у вас тут принято сначала знакомиться?
Он чуть склонил голову, и я снова поймала это — едва заметное движение губ, почти усмешку.
— Ты не боишься, — сказал он. — Это редкость среди людей.
Я набрала воздуха и посмотрела прямо перед собой.
— Я боюсь, — честно ответила я. — Просто я предпочитаю злиться. Это продуктивнее.
Двери распахнулись — без звука, без скрипа, будто сам воздух расступился перед нами. И мы вошли.
Зал был огромен. Настолько огромен, что у меня перехватило дыхание. Потолок терялся где-то в вышине, растворяясь в серебристой дымке, а по стенам струился белый камень, перетекающий в чёрный мрамор, как вода в ночь. Колонны, увитые серебряными лозами, поднимались к сводам, и по их стволам вились светящиеся листья. Люстры из хрусталя висели в воздухе, казалось, без всякой опоры, и светились не огнём — а лунным светом, собранным, как в ловушке. Он лился сверху, холодный и серебристый, заливая всё вокруг ровным, немигающим сиянием.
Пол был отполирован до такой степени, что в нём отражались лица присутствующих. Я видела их — расплывчатые, бледные, с глазами, устремлёнными на меня. И когда мы вошли, все эти лица — десятки лиц — повернулись ко мне одновременно. Как у стаи птиц, готовых взлететь.
Эльфы.
Все они были красивы. Все как один — высокие, тонкие, с глазами цвета холодных озёр или расплавленного металла. Они улыбались мне с идеальной вежливостью, и эти улыбки были ровно такими, как я их представляла: приклеенными, отточенными, не достающими до глаз. Безупречные лица, безупречные движения, безупречная ложь.
Но я видела больше.
Здесь, под сводами Лунного Двора, нити судьбы были видны особенно ясно. Серебряные, они струились от каждого эльфа, переплетались, тянулись друг к другу и к трону — к Нимласу, к центру этой паутины. Но почти все они были тусклыми, словно покрытыми многолетней пылью. Некоторые обрывались, как у Нимласа, но не с мерцающей искрой на конце, а с тусклой, гниющей тьмой, что сочилась из обрыва, как старая рана.