Пленница Лунного Двора.

И я видела, как все они сплетаются в единую сеть — красивую, опасную, живую. Сеть пульсировала, дышала, тянулась к каждому из них, обвивала их шеи, запястья, талии. И душила. Медленно, незаметно, но неумолимо. Они улыбались, разговаривали, смеялись — а сеть уже вросла в их плоть, и они этого не замечали.

Нимлас отпустил мою руку. Его пальцы скользнули по моей ладони, оставляя после себя тепло, и он слегка повернулся ко мне.

— Я отойду на минуту, — сказал он тихо, почти интимно, будто мы были одни. — Осмотрись здесь.

Я молча кивнула, будто он спросил моего разрешения. Но ему не нужен был мой ответ. Нимлас уже шагнул в толпу, и эльфы расступились перед ним, как волны перед носом корабля, а затем сомкнулись за его спиной, поглощая его.

Я осталась одна возле высокого столика с напитками в длинных хрустальных фужерах. Жидкость в них переливалась всеми оттенками серебра и синевы, пахла чем-то сладким и дурманящим. Я не притронулась.

Я сделала вдох. Глубокий, насколько позволял корсет. Попыталась улыбнуться так же, как все эльфы — легко, приветливо, пусто. Не вышло. Моя улыбка вышла кривой, как зеркало на нашей деревенской ярмарке, которое треснуло и собирало лица людей в странные, искажённые маски.

— Какой красивый зал, — сказала я вслух, и мой голос прозвучал громче, чем я планировала.

Несколько эльфов обернулись. Их улыбки не дрогнули, но глаза стали на долю секунды внимательнее.

— Жаль, что ваши улыбки здесь ценнее, чем правда.

Тишина. Настоящая, звенящая, как лопнувшая струна.

Даже музыканты замерли — скрипки повисли в воздухе, не успев закончить и последняя нота растаяла где-то под потолком. Улыбки на лицах придворных дрогнули, как отражения в воде, в которую бросили камень. Кто-то переглянулся. Кто-то сделал вид, что не услышал, но я почувствовала, как воздух стал плотнее — тяжёлым, тягучим.

Из толпы выплыла женщина.

Высокая, с волосами цвета червонного золота, уложенными в сложную причёску, в платье, которое переливалось от тёмно-синего к фиолетовому, как крыло ночной бабочки. Ткань струилась, меняла оттенок при каждом её шаге, и казалось, будто она движется в собственном сиянии. Она остановилась передо мной с таким видом, словно только что обнаружила пятно на своём любимом ковре — и теперь решала, растереть его или вырезать.

— Вы невежественны, дитя, — произнесла она, и голос её сочился мёдом, в котором плавала игла. — У нас эстетика выше правды.

Я смотрела на неё и чувствовала, как от её нити судьбы тянет гнилью — сладковатой, приторной, как от перезревших фруктов. Её нить была спутана с нитями трона, они переплелись, срослись, будто она уже давно срослась с этим местом, с этой властью. Она имела виды на место рядом с Нимласом. Или на место Нимласа, что, признаться, было вероятнее.

Я засмеялась. Не громко, но достаточно, чтобы все присутствующие услышали этот смех — короткий, колючий.

— Может быть, — ответила я, наклонившись чуть ближе и понизив голос так, чтобы слышала только она. — Но, судя по тому, как вы смотрите на короля, ваша эстетика не мешает вам хотеть его трон. Не так ли?

Её глаза сузились. Зрачки стали острее, как у кошки перед прыжком. Улыбка стала ещё шире, ещё безупречно, но я успела заметить, как на долю мгновения в её взгляде вспыхнуло что-то тёмное — злость, расчёт, удивление. Я задела её. Попала в цель.

— Вы слишком дерзки, — прошептала она, и голос её уже не сочился мёдом — он струился ядом.

— Я слишком свободна, — ответила я шёпотом, глядя ей прямо в глаза. — Пока что.

Она выдержала мой взгляд несколько долгих секунд. А потом — не нашла, что сказать. Просто отступила на шаг, развернулась и растворилась в толпе, оставляя за собой шлейф из дорогих духов и сдержанной ярости.

А я осталась посреди зала. Одна, в кругу десятков взглядов, которые теперь были совсем не вежливыми. Кто-то шептался за моей спиной. Кто-то улыбался — холодно, оценивающе, как хищник, который выбирает, с какой стороны подойти к добыче. Я стояла, высоко подняв голову, и слушала, как в замкнутом пространстве Лунного Двора затягивается петля вокруг моей шеи.

Я оглянулась на Нимласа.

Он стоял в стороне, у высокого окна, окружённый эльфами в тёмных одеждах. Они что-то говорили ему, склоняясь почтительно, но я сразу заметила: его взгляд устремлён на меня. Не гневный, не раздражённый. Скорее — любопытный. Так смотрят на существо, которое оказалось сложнее, чем предполагали. Словно он ждал от меня не этого, но не был разочарован тем, что получил.

Он не вмешался. Он просто наблюдал. Бокал в его руке замер на полпути к губам, лицо оставалось бесстрастным, но в серебристых глазах я уловила нечто живое — острый, изучающий интерес. Мне стало не по себе от этого взгляда. Лучше бы он злился.

А потом я проследила за его взглядом. Вернее, поняла, что он смотрел не только на меня.

В другом конце зала, за окном, выходящим во внутренний двор, росло дерево. Оно было огромным, раскидистым — его ветви, должно быть, когда-то тянулись к небу, как руки, взывающие к свету. Но ствол был серым, как пепел, кора потрескалась и облупилась, а ветви стояли голые, мёртвые, без единого листа. Только на самой верхушке дрожал одинокий серебряный лист. Он светился слабо, тускло, пульсируя в такт чему-то едва уловимому — как последняя искра в остывающем костре.

Серебряное Древо. Я поняла это сразу, хотя никто мне не говорил. Знала так же ясно, как знаю, когда хлеб готов вынимать из печи. И я видела его нити — чёрные, гнилые, они оплетали корни, тянулись к ним со всех сторон, как щупальца, и медленно, неумолимо высасывали из дерева жизнь. Они пульсировали, питались, и от них тянуло сладковатой гнилью.

Я опустила взгляд. Пальцы дрожали. Схватила с подноса бокал — первый попавшийся — и осушила его одним глотком. Вино оказалось горьковато-сладким, тёплым, обожгло горло, и по телу разлилось непривычное тепло. Кровь прилила к щекам, я облизнула губы, почувствовав на языке терпкий привкус, и, не позволяя себе задуматься, уверенно зашагала через зал к Нимласу.

Все взгляды липли ко мне, как мухи к мёду. Я чувствовала их на спине, на плечах, на затылке. Кто-то шептался, кто-то неприкрыто скалился, кто-то смотрел с холодным интересом. Я шла, высоко подняв голову, стараясь не споткнуться о собственный подол, и повторяла про себя: я просто иду поговорить с королём. Просто иду поговорить.

Эльфы, с которыми Нимлас беседовал, растворились в толпе, стоило мне приблизиться. Он стоял один, у самого окна, и смотрел на дерево во дворе. Я подошла, встала рядом. Нас разделял локоть расстояния, но я чувствовала, как от него исходит холод — ровный, тихий, привычный.

— Оно умирает, — сказала я тихо, глядя туда же, куда и он.

Он не обернулся. Просто стоял, неподвижный.

— Да.

— И вы хотите, чтобы я его спасла.

Пауза.

Медленно, очень медленно он повернул голову ко мне. В его серебристых глазах я увидела то, чего не видела раньше: отчаяние. Глубокое, старое, почти выцветшее, спрятанное под слоями льда и приличий.

— Да.

Тишина.

Мы смотрели на дерево, а вокруг нас продолжали шептаться придворные, как стая змей: шорох платьев, звон бокалов, приглушённые слова.

— А что будет со мной, если я его спасу? — спросила я тихо.

Нимлас медленно повернул голову. В лунном свете, сочащемся из высоких окон, его глаза казались почти белыми — серебристо-серые. Он смотрел на меня в упор, и впервые я видела его без маски. Усталость — глубокая, застарелая, как трещина в камне, о которую спотыкаешься и никак не можешь обойти. Боль, въевшаяся под камзол так давно, что проросла в кости, стала частью его существа. И что-то ещё. Что-то, похожее на надежду. Но надежду, которую он сам ненавидел, потому что она обжигала каждый раз, когда он позволял себе в неё поверить.

— Ты станешь королевой, — сказал он, и голос его прозвучал ровно, без интонаций, будто он читал приговор. — Или ты погибнешь. Я не знаю.

Я хмыкнула. Коротко и резко.

— Отличный выбор. Либо корона, либо могила. Вы умеете заинтересовать девушку, Ваше Высочество.

Он не улыбнулся. Но я заметила, как его плечи чуть опустились. Будто он выдохнул то, что держал в себе годами, и впервые позволил себе поверить, что не ошибся.

— Идём, — сказал он и протянул мне руку. — Вечер ещё не закончился. Нам предстоит выдержать ещё дюжину улыбок и кинжалов в спину.

— Я думала, это одно и то же, — ответила я, вкладывая ладонь в его.

Его пальцы были холодными. Но на этот раз он сжал мою руку чуть крепче, и удержал на мгновение дольше, будто проверяя, не выдерну ли я её. Я не выдернула.

Мы вернулись в центр зала. Придворные расступались перед нами и смыкались за спиной, оставляя после себя шёпот. Я чувствовала их взгляды — они липли к моей спине, к плечам, к затылку, как репьи к подолу, вытащенные из леса. Но я высоко подняла подбородок, расправила плечи и шла так, будто это не я была чужой здесь, а они — случайные гости в моём доме. Пусть думают, что хотят. Пусть точат когти. Я уже здесь, и это уже моя игра.

Внутри меня пульсировала мысль. Она билась о рёбра, как пойманная птица, но я не позволила ей вылететь наружу. Не здесь. Не перед ними. Она шёпотом ворочалась в голове, повторяя снова и снова: «Я не для того выживала в деревне, чтобы умереть здесь красивой смертью. Если это моя клетка — я заставлю этих птичек плясать под мою дудку».

Я скользнула взглядом по лицам эльфов — надменным, безупречным, запертым в собственную ложь. По золотоволосой женщине, которая смотрела на меня с ненавистью, прикрытой вежливостью, как крышкой от дорогой шкатулки. По старику с острыми скулами, который поглаживал бокал и оценивал меня, как лошадь на ярмарке. По молодой эльфийке, которая улыбалась мне так, будто уже видела мой труп.

И пусть пока я была всего лишь мухой в хрустальной банке — я уже начинала замечать, где у этой банки открывается крышка. Оставалось только дотянуться.