Полный справочник русской армии к началу Первой мировой войны

Здесь дислоцировались Гвардейский корпус и I, XVIII и XXII армейские корпуса.

Гвардейский корпус (штаб – Санкт-Петербург)

Индивидуальное лицо части в гвардии обычно было выражено ярче, чем в армии. Этому способствовали как особая престижность службы в элитных, приближенных к императорскому двору частях, так и комплектование офицерского состава гвардии лучшими выпускниками военных училищ и лучшими по офицерскому экзамену вольноопределяющимися – т. е. людьми, наиболее мотивированными для военной службы и потому лучше других понимавшими то значение, которое имеют для воинского воспитания «оригинальность» и обычаи части.

Поэтому-то, видимо, в гвардейских частях чаще, чем в армейских, и вырабатывалась и культивировалась система своих, полковых ценностей – порождавшая дух полка и обусловленные им полковые традиции – свои, корпоратвные нормы поведения как в служебной. так и во внеслужебной обстановке.

Начнем с традиций, общих для гвардии вообще.

Для выхода офицером в гвардейскую часть требовалось согласие общества офицеров части (т. е. не менее двух третей голосов «за» из общего числа присутствовавших на собрании1). Точно так же офицер (если хотел остаться в полку) не мог жениться без одобрения кандидатуры невесты обществом офицеров – а невеста должна была принадлежать к дворянскому сословию и не работать кем бы то ни было за вознаграждение2.

Гвардейский офицер должен был вести принятый в его части образ жизни (для чего располагать доходами помимо жалованья). Так, ему не следовало игнорировать общие завтраки (или хотя бы обеды) в офицерском собрании своей части, он не мог торговаться (а должен был сразу платить запрошенную сумму), не мог останавливаться перед витринами (особенно гастрономических магазинов) и глазеть на выложенные там товары, мог посещать только первоклассные рестораны, ездить только в вагонах 1-го класса3, а в театре занимать места либо в ложах, либо не далее определенного ряда партера.

Особой традицией было приобретение выходящим в гвардейскую часть офицером своего менного серебряного столового прибора для торжественных обедов в офицерском собрании части. Этот прибор оставался в части и тогда, когда офицер (если только не запятнал себя неблаговидным поведением) уходил из части: ведь, по гвардейской традиции, он все равно оставался членом полковой/батарейной/бригадной офицерской корпорации и сохранял доступ в ее офицерское собрание.

Офицеров гвардейской части отличали товарищеские отношения вне службы (включая обращение друг к другу, вне зависимости от чина, на «ты») – при строгом соблюдении, однако, даже и вне службы субординации и дисциплины.

«Считалось, что все гвардейские офицеры Петербургского гарнизона должны быть между собою знакомы», а поэтому «при встрече в публичных местах все они были обязаны подходить друг к другу, младшие к старшим, и здороваться за руку». (Правда, при встрече офицеров мало знакомых между собой полков – например, семеновцев с гвардейскими казаками – это не соблюдалось.)4

Общество офицеров гвардейской части обладало автономией – «самостоятельно управляясь» «во внутренней полковой жизни, т. е. во всем том, что не касалось строевой службы» (но касалось соблюдения общегвардейских традиций и традиций части)5.

«Незадолго до Русско-Японской войны – примерно в 1900-м году» «во всех» полках гвардии «неофициально, но в то же время “крепко”, почти уставно и законно», «определилась» «должность “старшего полковника”»6. Этот, старший из полковников части, был председателем в собрании общества офицеров, был блюстителем традиций полка и соответствующего им поведения офицеров, а также выполнял функции посредника между обществом офицеров и имевшим уже чин генерал-майора командиром полка – который «по традиции» «во внутреннюю офицерскую жизнь не вмешивался» (тем паче, что зачастую не был коренным офицером данной части)7.

Знамена (в кавалерии штандарты) гвардейских частей хранились в Зимнем дворце – в «Портретной Галерее 12-го года». Когда полк нес караул в Зимнем дворце, его знамя или штандарт переносилось из галереи в караульное помещение дворца8.

Если гвардейскую часть или подразделение сопровождал оркестр, то при прохождении мимо строя другой части или мимо ее казарм он играл марш этой части.

«Ура» в гвардии принято было кричать «с бесконечно протяженным звуком “а”»: «ура-а-а-а»9.

На Первую мировую нижние чины и подпрапорщики гвардии вышли не в положенных для военного времени погонах защитного цвета, а в цветных (алых, малиновых, желтых и светло-синих) погонах мирного времени. (И носили их – как равно и цветные шинельные петлицы вместо петлиц защитного цвета – в продолжение всей войны.)

«Среди гвардии у каждого полка была своя репутация. Одни были более популярны, другие менее»10.

Теперь о традициях, общих для гвардейской пехоты.

Винтовку в положении «на плечо» ее солдаты носили «по-гвардейски» – «круто», почти вертикально («из-за чего вся ее тяжесть приходилась на согнутую левую руку»)11.

Отвечая на приветствие императора «Здравия желаем, Ваше Императорское Величество», части гвардейской пехоты (в отличие от гвардейской кавалерии и конной артиллерии) делали в слове «Величество» ударение на последний слог12.

В летних лагерях перед ротой, следующей на обед или на ужин, «по старой гвардейской традиции», шел флейтист, «игравший на дудочке»13. (Это, впрочем, не касалось лейб-гвардии Егерского, Финляндского, Волынского, 1-го стрелкового Его Величества, 2-го стрелкового Царскосельского, 3-го стрелкового Его Величества и 4-го стрелкового Императорской Фамилии полков – в которых, по традициям легкой пехоты XIX века, которые хранили эти части, флейт и флейтистов не было.)

Из традиций, общих для гвардейской пешей артиллерии, известна та, по которой она «всегда стремилась походить» на более престижную конную. В начале 1910-х молодые подпоручики гвардейских пеших батарей носили, бывало, вместо присвоенных им темно-зеленых, почти черных шаровар «узкие светло-зеленые рейтузы» – более схожие с серо-синими рейтузами конноартиллеристов14.

Ее 1-я бригада самое позднее с 1877 г.15 именовалась в обиходе Петровской бригадой. Ведь в нее входили лейб-гвардии Преображенский и лейб-гвардии Семеновский полки – солдаты и офицеры которых были ближайшими сподвижниками их основателя, царя-реформатора Петра I. Преображенцам и семеновцам Петр доверял как никому в стране – благо вращался в их среде с юношеских лет, а в Преображенском служил и сам; это были его боевые товарищи!

Лицо лейб-гвардии Преображенского полка определяла его особая приближенность к императору – из-за которой он считался первым (т. е. наиболее почетным) полком русской пехоты. (В коннице таким был Кавалергардский.) Так значилось и в тексте полкового марша:

Этот статус полк приобрел с самого начала своего существования: ведь именно в нем служил сам Петр I – сначала (когда это был еще не полк, а «потешного строя люди») барабанщиком, потом сержантом, капитаном и, наконец, полковником. К 1914-му об этом напоминали чересплечные перевязи, на которых носили свои инструменты преображенские барабанщики и горнисты. «Строившиеся» из белой кожи, они были обшиты по краям желтым басоном (шерстяной тесьмой) шириной 11,1 мм, с двумя красными просветами ближе к краям басона. Ведь, по преданию, желтую обшивку имела перевязь барабанщика преображенских «потешных» «Петра Алексеева» (до 1697 г. Петр I служил в армии и на флоте под этим именем)17…

При Александре II пример, поданный Петром I, превратили в традицию: будущие императоры стали проходить службу пехотного офицера именно в Преображенском полку. На лагерном сборе 1865 г. 1-м батальоном, а на сборе 1866-го всем полком командовал цесаревич Александр Александрович (будущий Александр III); на сборе 1887 г. первую полуроту роты Его Величества (первой роты 1-го батальона), а на сборе 1888-го роту Его Величества водил цесаревич Николай Александрович (будущий Николай II). А в 1893–1894 гг. он же командовал 1-м батальоном преображенцев.

Поэтому 1-й батальон считался в полку особо престижным, а перевод туда – отличием18. Командиром его числился сам Николай II (сохранивший за собой, вступив на престол, эту должность), – а полковник, реально командовавший подразделением, именовался не командиром батальона, а командующим батальоном19 (т. е. временно исполняющим обязанности командира). Командирами рот 1-го батальона назначались старшие из капитанов полка, а младшими офицерами рот – старшие из младших офицеров (подпоручиков, поручиков и штабс-капитанов) полка. Ну а служба в роте Его Величества была «мечтой каждого преображенского офицера»20.

Особо престижный статус батальона подчеркивался и его расквартированием. Если 2, 3 и 4-й батальоны размещались в Таврических казармах (на полковом языке – в «Тавриде»21), на Кирочной и Парадной улицах, то 1-й – на углу Миллионной улицы и Зимней канавки, через два дома от императорской резиденции – Зимнего дворца…

С июня 1912 г., в ознаменование 25-летия действительной службы Николая II в полку, офицеры-преображенцы стали носить шашки особого образца. Вдоль их клинка, примерно до середины его длины, было отчеканен и позолочен рисунок шитья на воротниках и рукавных клапанах офицерских мундиров Преображенского полка – «восьмерки» из дубовых и лавровых листьев. А сразу под эфесом, перпендикулярно к этому рисунку, на клинке были отчеканены и позолочены слова первой строфы полкового марша: на одной стороне клинка – «Знают турки нас и шведы. И про нас известен свет», а на другой – «На сраженья, на победы нас всегда сам Царь ведет»22.

Несомненно, именно этот статус первого полка русской пехоты породил возникшую не позднее 1860-х гг. традицию комплектовать лейб-гвардии Преображенский самыми высокими в России новобранцами (выше были лишь те, кого определяли в команду императорского гребного катера в Гвардейский флотский экипаж: у высокорослых гребцов были длиннее руки, а это увеличивало эффективность гребли и, значит, скорость катера) – и притом богатырского телосложения.

«На красоту» при этом «внимания не обращалось», но по цвету волос нижние чины-преображенцы должны были быть брюнетами, темными шатенами или рыжими23, а в 3-й и 5-й ротах – носить бороду24. Самые высокие шли в роту Его Величества.

3-я рота преображенцев выделялась еще и тем, что именовалась в обиходе «галерной»25 — так как комплектовала команду полкового гребного катера «Потешный», пожалованного полку в память об участии преображенцев в постройке в 1695–1696 гг. галер для 2-го Азовского похода и (в качестве морской пехоты) в сражениях при Гангуте 27 июля (7 августа) 1714 г. и Гренгаме 27 июля (7 августа) 1720 г. и, в 1771–1775 гг., в 1-й Архипелагской экспедиции. Считалось, что во 2-м Азовском походе в 1696 г., когда полк спускался по Дону к Азову на галерах, 3-й ротой командовал сам Петр26… Командир 3-й роты, его помощник и нижние чины катерной команды (по причинам, изложенным выше, они набирались «из особо рослых», «преимущественно поморов»27), с 1908 г. носили на погонах металлический вензель Петра I, наложенный на изображение якоря.

Катер, в свою очередь, ходил под галерным флагом образца 1720 г. (белым, с двумя косицами и Андреевским крестом во все полотнище) – ведь и во 2-м Азовском походе, и при Гангуте, и при Гренгаме преображенцы находились на борту галер. Флаг этот считался наградой полка и в день полкового праздника (6 (19) августа, в день Преображения Господня) выносился в строй 3-й роты в качестве знаменного флага – которому отдавались те же почести, что и полковому знамени.

Офицеров лейб-гвардии Преображенского полка к 1910-м гг. отличал подлинный аристократизм в поведении – заключавшийся во «всяком отсутствии “шика”. Это было уже какое-то “рафинэ” джентльменства»28.

С этой традицией сочеталась другая: нижние чины-преображенцы отдавали в движении честь становясь «во фронт» (а не козыряя на ходу) всем без исключения офицерам своего полка – а не только штаб-офицерам и своему ротному командиру (становиться перед которыми «во фронт» полагалось по уставу). Этой основанной командиром полка в 1891–1900 гг. великим князем Константином Константиновичем традиции Николай II придал статус официальной нормы29.

С середины XVIII в. преображенцы носили в гвардии (прежде всего в солдатской среде) прозвище «захары». К марту 1917-го его знали даже немцы на фронте30! По преданию, посетив однажды преображенские казармы в день своих именин – 5 сентября старого стиля, на память Свв. Захария и Елисаветы, – императрица Елизавета Петровна спросила, нет ли среди солдат и офицеров Захаров. Ответом стало радостное «Мы все Захары, мы все именинники!»31