Эгоист. Только с тобой
- -
- 100%
- +
– Ну что ты так смотришь? На тебе хотя бы брюки и рубашка, а я… я даже не накрашена. А одежда? Я эту кофту за пятьсот рублей на распродаже купила, а ты хочешь, чтобы я пошла в ней в этот ресторан?
Маша
Как последняя дура согласилась с ним поехать, а ему сложно было выбрать место хоть немного попроще, а не везти меня в таком виде туда, где столики нужно бронировать за месяц. Если он сейчас скажет какую-нибудь банальщину про то, что я и так красивая, я его ударю, честное слово.
Максим тяжко вздыхает и выходит из машины. Силой меня вытаскивать собрался? С него станется… Однако в боковое зеркало вижу, как он обходит машину и идет не к моей двери, а к багажнику. Открывает его, заглядывает внутрь и, стоя рядом, снимает ветровку и начинает расстегивать свою рубашку. Стаскивает с плеч, бросает в багажник, а вместо нее натягивает какой-то свитер.
– Так нормально? – сухо роняет, только после этого открыв дверь с моей стороны.
– Что это? – уточняю растерянно, оглядывая мятую кремово-бежевую ткань с парой темных пятен в области груди.
– Рабочка. Вожу с собой на всякий случай. Если колесо мало ли поменять или еще что.
Мне хочется спросить у него, какого тогда лешего он даже в этом драном свитере выглядит как какой-нибудь греческий бог, но понимаю, что этот вопрос, скорее всего, мне нужно задавать не ему, а самой себе.
– Так мы идем или нет?
Максим
– И что, мы правда пойдем туда в таком виде?
– Маш, тебе не похер? Мы поесть приехали. В другой раз в шелка и меха разоденешься.
– Другого раза не будет, – отрезает мрачно, останавливаясь у двери, которую перед ней открывает услужливый хрен в костюме с бабочкой.
Да как сказать, не будет. После этого ты ж у меня в рот не возьмешь. Я бы нежно. Уложил головку на ее маленький розовый язычок и заставил принять все до последней капли. Да блять…
… надеюсь, дело не дойдет до разговоров, что она до свадьбы ни-ни. А то Богдан, придурок, один раз так чуть не женился. А потом застал Лерку – свою девственницу-невесту – скачущей на члене соседа по лестничной клетке.
– Добрый вечер.
– Добрый вечер, – звенит в ответ ему Маша, и губы старика расползаются в искренней улыбке. Не такой, какая обычно приклеена к лицам обслуживающего персонала, а в настоящей. Обычной настоящей улыбке.
За стойкой на входе сегодня Люба. Молодая мамка троих детей. Я ее не трахал, нет. Как-то арендовала зал у нас в клубе для празднования тридцатилетнего юбилея. Случайно столкнулся с ней в кабинете банкетного менеджера, узнал и сделал хорошую скидку. С тех пор в их ресторане мне можно не бронировать столик заранее. Они всегда держат пару-тройку свободных на экстренный случай, просто кого попало за них не пускают.
– Максим Алексеевич, здравствуйте. Решили поужинать?
– Да, Люб. Найдется столик для нас?
Администратор выходит из-за стойки, останавливается перед входом в зал и обводит его задумчивым взглядом.
– Сейчас мы найдем, куда вас усадить.
Пока ждем, стоя чуть в стороне, вдруг чувствую, как мне в руку ложится маленькая горячая ладошка, переплетая свои пальчики с моими. Оборачиваюсь и вижу: Маша стоит, с любопытством оглядываясь вокруг, а на лице выражение какого-то непосредственного, ничем не прикрытого, прямо-таки детского восторга. А за руку меня, видимо, чисто машинально схватила. С непривычки обстановка тут способна поразить воображение, не спорю. Высоченный многоуровневый потолок, внутренний балкон со столиками на втором этаже, перила которого увиты зеленью, светлый паркет, стекло, хрусталь, живая музыка и основная их фишка – вмонтированные в стены огромные аквариумы с морской водой, в которой плавают рыбы всех цветов радуги. Помимо атмосферы уютной роскоши, у них тут еще кухня отменная, я поэтому ее сюда привез. Сказала же, что голодная.
Когда поднимаемся по широкой лестнице из толстого прозрачного стекла, Маша так и держит меня за руку, с жадным интересом разглядывая и впитывая обстановку. Вопрос своего собственного внешнего вида ее уже явно не беспокоит.
Люба провожает нас до свободного столика на балконе второго этажа, самого крайнего и отгороженного от остальных живыми деревьями (Маша наверняка знает их название – в наличии у нее синдрома отличницы почему-то не сомневаюсь), растущими в напольных горшках рядом с одним из аквариумов, желает приятного вечера и уходит.
Маша все еще крутит головой по сторонам, щупает листья растений и долго наблюдает за здоровенной черепахой, плавающей вдоль стеклянной стенки аквариума. Наконец с легкой улыбкой садится за стол. Ни тебе гордо расправленных плеч и прямой, как палка, спина, ни малейшей попытки сделать равнодушную мину, показательно демонстрирующую, что здесь ей самое место, никакого пафоса или томно опущенных ресниц и неспешного потирания ножки бокала вверх-вниз… – словом, вообще ничего из того, к чему я привык. Она сейчас как ребенок. Бесхитростный и непосредственный в своих эмоциях.
– Максим, а что из этого я могу заказать? – спрашивает после затянувшегося изучения меню.
– Заказывай что хочешь.
Маша окидывает меня каким-то задумчивым оценивающим взглядом и начинает перечислять… Сначала слушаю этот список с недоверием, а после пятого или шестого названия подряд уже готов заржать.
– Маш, а ты не лопнешь? – не выдерживаю после того, как официант, заставив стол тарелками, уходит. Это чудо попросила сразу все ей принести.
– Нет, – отвечает и на секунду не смутившись, – что не съем, то просто попробую. Когда я еще в таком ресторане смогу побывать…
– Тебе тут нравится?
– Здесь просто потрясающе, – отвечает легко и открыто, – я никогда в подобном месте не была.
– Кирилл твой тебя не водил?
Хмурится. Взгляд мгновенно тускнеет.
– Нет, Максим. Не водил. Он несколько недель копил даже на то, чтобы сводить меня в тот ресторан, в котором ты к нам присоединился.
– Сводит еще раз, – пожимаю плечами, – он теперь может себе позволить.
Мне бы, на самом деле, заткнуться и не акцентировать лишний раз внимание на случившемся, мы тут так-то не для этого. Сам не понимаю, чего меня так несет при воспоминании про этого ее Кирилла. Мудак он. Этот ее Кирилл. Я бы на его месте такому, как я, яйца оторвал и в глотку их засунул. И после того, как он те деньги взял, я потом нос ему сломал. Потом накинул еще немного за причиненные неудобства, а потом еще раз хорошенько всёк. Все-таки лучше бы она его насовсем послала. Пусть нормального какого-нибудь найдет.
– Ты действительно думаешь, что после случившегося я продолжу с ним хоть какое-то общение? – Маша какое-то время рассматривает проплывающих мимо оранжево-синих рыб и продолжает, глядя в тарелку и задумчиво возя в ней вилкой, – знаешь, даже хорошо, что все так вышло.
– Что именно?
– То, что все стало понятным до того, как я решила, что он чем-то отличается от остальных, – медленно выговаривает и без перехода как-то грустно добавляет: – Рыба вкусная. Хочешь попробовать?
– Маш, в моей тарелке такая же.
– Да? Правда вкусно? – и поднимает на меня тоскливый взгляд, – Максим. А что мне сделать, чтобы ты от меня отстал?
– А ты как будто не догадываешься.
Маша молчит. Долго смотрит мне в глаза, проходится взглядом ниже, задерживает его на руке, в которой держу вилку, медленно поднимает обратно, рассматривает губы, опять смотрит в глаза… так же молча опускает голову и цепляет вилкой кусочек в своей тарелке.
В тот момент, когда официант расставляет на столе десерты, Маша сидит, подперев щеку ладошкой, и осоловело смотрит в одну точку перед собой. Вяло ковыряет вилкой в высоком стакане с фруктами и сливками и снова зависает. По-моему, еще немного и она заснет лицом в стол.
– Маш. Поехали домой отвезу.
– Максим, а ничего, если я оставшиеся десерты с собой заберу? Они ведь еще целые. Это не очень стыдно?
– Забери.
Чудо в перьях.
– А ты не мог бы попросить, чтобы их переложили? А то мне неловко.
К выходу Маша идет, любовно прижимая к себе коробки и свертки с пирожными и десертами. Я попросил запаковать то, что было на столе, и заказал еще по штуке каждого, какие есть в меню, пока она выходила в «дамскую комнату».
– Максим, – тихо зовет в спину, когда иду к водительскому месту, – а ты не мог бы мне дверь открыть?
Маша стоит у пассажирской двери, обеим руками придерживая коробки. Открыть дверь сама она тупо не сможет.
Я возвращаюсь, открываю ей дверь, кладу коробки на заднее сиденье и в полном раздрае сажусь за руль. И никак не могу понять, что не так. Вроде бы все так. Но что-то не так. Окончательно мой мозг взрывается, когда Маша, сидя рядом, пока я выворачиваю со стоянки, вдруг протягивает руку и лишенным всякого сексуального подтекста жестом проводит кончиками пальцев по моим волосам, словно выуживая из них соринку, со словами:
– Спасибо за ужин, Максим, – и отворачивается к окну.
Так и сидит, всю дорогу глядя в окно, – я то и дело искоса бросаю на нее взгляд, но лишь подъехав к ее дому и заглушив мотор, понимаю, что Маша уже давным-давно спит. Осторожно трогаю ее за плечо, на что она недовольно им дергает и что-то ворчит. Выхожу из машины, беру с заднего сиденья ее сумочку и нахожу ключи от квартиры. Оглядываю дверь в подъезд, прикидывая, чем бы можно ее подпереть. На скамейке у подъезда сидит какая-то бабка, завернутая в безразмерный пуховик явно с чужого плеча, потому что мужской, и что-то высматривает, поглядывая в сторону выезда со двора.
– Вы двери не подержите?
– Отчего бы не подержать? – отзывается вполне добродушно и без лишних вопросов держит дверь, а я бережно подхватываю спящую Машу на руки. Тяжеленькая. Я еще когда в машину ее усаживал, это почувствовал. Не то чтобы я слабак, просто по виду она весит не больше пачки сигарет. Но нет. Мышцы на руках и спине приятно напрягаются, пока несу ее к двери, и вот тут бабка оживляется, – Машенька! – охает, – случилось что? Плохо стало?
– Нормально с ней все. Уснула просто.
– Ох, беда-беда. Совсем загнала себя девочка. Уж сколько я ей говорила, что нельзя так работать, – причитает, поднимаясь вперед меня на второй этаж, и останавливается у матовой темно-серой двери, – давай ключи, я открою, – заходит в квартиру и скидывает широкие резиновые сапоги, – ты подержи ее пока. Я диван расстелю.
Бабка идет через квадратный коридор в комнату, судя по всему, единственную в квартире, и чем-то там гремит, продолжая причитать, а я аккуратно опускаюсь на банкетку в прихожей, усаживая малютку себе на колени. Это чудо так и спит. Чуть ерзает, удобнее устраивая голову на моем плече, снова ерзает и утыкается носом в шею, делая глубокий шумный вдох. Задерживает дыхание и медленно выдыхает, отчего по коже на шее расползаются мурашки. Придерживаю ее голову ладонью, чтобы сделала так еще, а потом осторожно откидываю назад себе на руку и касаюсь ее губ своими. На ощупь и правда очень мягкие. Еще теплые и нежные. Раздвигаю их кончиком языка, девочка в ответ слегка приоткрывает рот, и я проталкиваю в него свой язык. Ммм… Охуеть какая она сладкая. Как ириска, которые я обожал в детстве. Помню, как любил подолгу держать эти ириски во рту, неторопливо раскатывая на языке их карамельный вкус. Маша такая же вкусная. И такая же гладкая. Горячая. Вяло отвечает на мой поцелуй и при этом продолжает спать. Слабо ворочает своим маленьким язычком, который я медленно не спеша вылизываю, и тихонечко постанывает.
– Так приятно… – еле слышно шепчет, когда кладу ее голову обратно себе на плечо.
– Ну иди, укладывай ее, – командует бабка, выходя из комнаты, – я диван расстелила, – и ждет в прихожей, пока я несу Машу к разложенному у стены дивану, стаскиваю с нее куртку, ботинки и укрываю одеялом, – ключи я завтра ей передам, – демонстрирует мне связку, когда выхожу обратно и вешаю маленькую черную курточку на крючок.
– Сейчас. Мне там еще принести кое-что нужно.
Я спускаюсь вниз, беру коробки с пирожными и цветы и возвращаюсь обратно. Несу все это в кухню, бросаю цветы на стол и открываю холодильник, чтобы убрать коробки. И этим она собиралась ужинать? Верчу в пальцах упаковку готового обеда из супермаркета и отбрасываю обратно на полку.
– Иди уже. Я цветочки в воду поставлю, потом дверь закрою, – выпроваживает меня бабка, входя в кухню следом.
Думает, если я тут без ее присмотра останусь, пристроюсь рядом со спящей Машей.
Правильно думает.
Глава 5
Максим
– Что-нибудь еще, Максим Алексеевич?
– Пепелку поменяй.
Та, что на столе, уже похожа на ежа. Здесь так-то нельзя курить. Но это мой клуб. Мне можно. Я и за столиком этим всегда сижу, потому что тут вытяжка хорошая. Раньше с Богданом частенько сидели. Теперь один сижу. Богдан изредка приезжает, поковыряется в бумажках у себя в кабинете и сваливает. Он вообще признает только тот бизнес, который можно увидеть и потрогать. Простой, понятный и наглядный. Да что там говорить. Он выручку-то в виде тонны бумажек в сейфе хранит. Но «Пульсом» заниматься и мне нравится. Это альма-матер. Чрево. Обитель. Цветочный, мать его, горшок, в котором выросли и расцвели наши первые деньги. Здесь мы всегда и работали, и отдыхали. Поначалу жили вообще. Девок снимали наперегонки. Даже на бабки иногда забивались. А бывало, и одну на двоих. Теперь у Богдана есть, где выгуливать своего удава на постоянной основе, а я сижу. Тут. За столиком. Мне нужно куда-то хоть немного выпустить пар, поскольку по ощущениям еще немного и меня разорвет. Народу сегодня полный зал, так что проблем с выбором быть не должно.
Вон та вроде ничего. Блондинка у бара. Хотя нет. Волосы явно крашеные и завиваются не сами по себе, а закручены спиральками с помощью какой-нибудь бабской приблуды. Вон у той натуральные, но жопа как дирижабль и ноги… короткие какие-то. А у той вот длинные. Грудь ничего такая… Рыжая. Фу.
Достаю телефон и открываю страничку Маши в соцсетях. Вот у нее все как надо. Тут она со спины. Стоит на берегу какого-то озера и смотрит на горизонт. Ставим сердечко. Вот тут сидит на здоровенном черном мотоцикле в джинсовой курточке и черных обтягивающих лосинах. Это с кем она, интересно, каталась? Но красивая. Изящный прогиб в пояснице, оттопыренная круглая попка и согнутая в колене стройная спортивная ножка с заметной даже через ткань лосин линией сечения. Ставим сердечко. Тут она стоит в длинном светло-зеленом платье в пол у высокой белой колонны. Тонкая талия, рассыпавшиеся по плечам золотистые волосы, легкая улыбка на пухлых капризных губах. Ставим сердечко. Вот тут она в вязаном свитере под горло и синих джинсах, скрестив ноги, сидит на траве в окружении каких-то детей и…
Телефон из моей руки куда-то исчезает, и только когда поворачиваю голову, замечаю, что рядом со мной, оказывается, сидит Богдан. Держа в руках мой телефон, задумчиво смотрит на экран.
– Красивая, – заключает спустя несколько секунд, возвращая мне телефон, – да только я ее знаю. Она с Мирой вместе в цветочном работает.
Удивил, ага. Я ее, едва только увидел, прямо там, в этом цветочном, чуть не нагнул.
Забираю у него телефон, мажу мимо кармана, поднимаю с пола, плюхаюсь обратно на диван, со второй попытки убираю телефон, достаю обратно, потому что забыл поставить сердечко, снова убираю и беру со столика стакан.
– Я ее поцеловал, – сразу обрисовываю ему масштаб случившегося пиздеца.
Богдан молча усмехается. Понял.
– И как? Понравилось?
– Как будто сдох и в раю побывал.
– А ей?
– А она спала.
– Она спала, пока ты ее целовал?
– Ага. Заебалась потому что. И потому что я заебал, – делаю глоток и с удивлением замечаю, что пытаюсь пить из пустого стакана. Ставлю стакан обратно на стол, беру бутылку, сую горлышком в стакан, но большая часть темно-коричневой жидкости все равно почему-то проливается на стол. Похер, – слушай, Богдан, сними мне какую-нибудь похожую, а? Я не нашел. Тут сегодня ни одной телки нормальной. Одни уродины какие-то… а у меня яйца узлом скрутило… по-моему, даже стоит до сих пор.
Богдан тяжко вздыхает.
– Давай-ка я лучше домой тебя отвезу.
Отбирает у меня стакан, из которого я только что облил рубашку, встает и хватает меня под руку, помогая подняться. И лишь в этот момент я понимаю, что бухой просто в говнище. Это ж сколько я выжрал?
– Бутылку почти высосал.
– Я что, это вслух спросил?
– Иди давай, – беззлобно приказывает Богдан, закидывая мою руку себе на плечо.
– Слушай, Богдан, мне трахнуть кого-нибудь надо. А то не отпускает.
– Теперь и не отпустит, – хмыкает Богдан, сгружая меня на переднее сиденье своей тачки. Хоть убей не помню, как мы до нее дошли. И когда я успел так нажраться?
– Богдан, слушай, это херня какая-то. У меня даже в пятнадцать так не стоял. Я к такому не привык. И что делать теперь, а?
– То же, что в этом случае делают в пятнадцать, – усмехается, выворачивая со стоянки.
– Ты будто не знаешь, что я в таком случае делал, когда мне было пятнадцать. Ты со мной, кстати, делал. Бля, Богдан, я, кажется, сиденье тебе прожег.
– Тебе кто вообще курить тут разрешал?
– Да ладно. Купишь новое. Или машину нормальную купи. Как ты в ней ездишь, а? Она же разгоняется как корова беременная…
Богдан тяжко вздыхает. Устал от моего пиздежа. Наверное, мысленно он уже дома, Миру свою трахает. Хороший он мужик. Богдан. Может, и правда этому увальню наконец-то повезло. Я был бы только рад, если это действительно так.
***
Высокий худой черноволосый подросток поднялся по нескольким выщербленным ступеням и с пару секунд изучал синюю табличку справа от тяжелой серой металлической двери. Принадлежность здания к спортивным учреждениям ничего другого, кроме этой таблички с мелкими белыми буквами, больше не выдавало. Разве что, если обойти двухэтажные каменные стены, на заднем дворе можно было обнаружить стадион с вытоптанными беговыми дорожками и расположенные чуть поодаль турники, брусья и рукоходы, в этот довольно поздний час одиноко чернеющие в вечерних сумерках.
– Куда? – строго одернул седой старик-вахтер, сидящий за облупившимся лакированным столом на входе.
– К Бояринову, – хмуро обронил подросток.
– Обожди, – старик послюнявил пальцы, на что черноволосый брезгливо поморщился, и перевернул засаленный лист внутри толстой картонной обложки.
– Четвертый зал. Сейчас налево пойдешь, там в середине коридора увидишь табличка на двери.
Зал для тренировок почти ничем не отличался от тех, что бывают в общеобразовательных школах, давно не видевших ремонта: выкрашенный коричневой краской деревянный пол, низкие, тоже деревянные, скамейки вдоль одной из стен, наваленные горой в углу маты и шведская стенка. Не хватало только козлов и баскетбольных корзин, зато здесь были четыре огороженных тремя рядами канатов квадрата.
Внутри ближайшего из них перед группой ребят красовался всклокоченный брюнет в белой майке и сине-зеленых широких шортах: судя по тому, как на каждую его реплику компания реагировала громким гоготом, этот тут заводила.
Другая часть ребят стояла обособленной группкой ближе к углу, заваленному матами, тихо переговариваясь, на низкой деревянной скамейке неподалеку от ринга сидел массивного телосложения хмурый русоволосый здоровяк, с ленивым безразличием наблюдавший за выкрутасами брюнета, который обернулся на звук падающего на скамейку рюкзака.
– Ты! – ткнул в черноволосого пальцем и коротко и просто добавил, – ты мне не нравишься.
Черноволосый отпихнул рюкзак, выпрямился и, пристально глядя в глаза брюнету, жестко усмехнулся.
– Педики нынче привередливые стали.
Гул голосов в зале мгновенно стих. Рядом стоящие парни около ринга переглянулись с предвкушением. Те, что стояли в стороне у матов, – с беспокойством. Тушенка на скамейке лениво зевнул. В лицо черноволосому прилетела пара боксерских перчаток.
– Тебе пиздец, глиста.
Черноволосый поймал перчатки и задумчиво повертел в руках. Он хорошо ознакомился с правилами: никаких драк вне тренировок – за это исключали. Учитывая, что его еще и не приняли, перспектива дерьмовая.
– Зассал? – подначил всклокоченный, – все равно без парочки переломов домой не вернешься.
Черноволосый еще с пару секунд вертел в руках перчатки и решительно перемахнул через канаты.
После первого же удара – упал. Со всех сторон полетели задорный свист и улюлюканье. Вытер уголок губы тыльной стороной предплечья и встал. Несколько ударов – и снова упал на настил. Снова вытер уголок губы тыльной стороной предплечья и снова встал. Кто-то удивленно присвистнул. В третий раз черноволосый вставал, покачиваясь и держась рукой за канаты вокруг ринга.
– Это что здесь происходит?! – прогремел грозный голос, и все разом обернулись на рослого мужчину черном спортивном костюме и с висящим на шее свистком, – Прохоров! Тебе предупреждений мало было?
– Да разминаемся просто, Дмитрий Сергеевич, – отозвался всклокоченный, вальяжно привалившись к канатам.
– А новенького в качестве снаряда используете? – тренер перевел взгляд на черноволосого, – парень, ты как?
– Нормально, – сухо отрезал подросток, оглядываясь по сторонам и ища взглядом, куда бы сплюнуть скопившуюся во рту кровь, – разминались просто, – кровь проглотил.
– Фамилия.
– Полянский, – мрачно и как-то почти по-взрослому серьезно ответил черноволосый, утирая рукавом сочащуюся из носа алую струйку.
– Разрешение от родителей принес?
Мальчик, не говоря ни слова, прошел к скамье.
– Подвинься, тушенка, ты на мой рюкзак сел.
Покопался в потрепанном рюкзаке и протянул мужчине аккуратно сложенный вдвое лист бумаги внутри гладкого прозрачного пакетика.
Дмитрий Сергеевич, заслуженный тренер Дома Бокса, какое-то время изучал набранный мелким шрифтом текст с печатью детского дома номер девять «Любовь и вера». Мда. Любовь и вера. А надежды нет…
– Не обижайся, Максим, – хлопнул черноволосого по плечу, – я же не знал. Характер есть, все остальное подтянем, – и почти без перехода гаркнул: – Разминка!
Всю тренировку Дмитрий Сергеевич неотрывно наблюдал, с каким остервенением новенький Максим выкладывается на каждом упражнении. Без какого бы то ни было результата. Лучше всего тому удавался бег. Отжимания – пять раз, подтягивания – два раза. Даже неповоротливый угрюмый кабачок Богдан, начавший в свое время с половины одного раза, мог сделать восемь.
Тренер Максиму понравился. Никакого сочувствия. Никакой жалости. Только «соберись, Полянский» и «ну что это за позорище, у меня дочка восьмилетняя больше может». Для него он такой же, как все. Один из. Да, в драных потертых перчатках, выданных здесь же, в Доме бокса, а не в новеньких, еще блестящих и пахнущих свежей кожей, как продают в спорттоварах на Казарменской, но он тот, от кого требуют наравне со всеми.
По выщербленным ступеням Максим спускался последним, с трудом держась на ногах от усталости.
– Эй, глиста! – раздался окрик, едва он оказался за воротами и свернул за угол в сторону тропинки, где можно было сократить путь до центральной улицы, – говорил же, без парочки переломов домой не вернешься.
Мгновением спустя Максим сложился пополам от прилетевшего под дых удара. Разогнулся в ожидании следующего. Тот почему-то не последовал.
– Ты уверен, Богданчик? – почти ласково пропел всклокоченный, сейчас уже не всклокоченный, поскольку натянул бейсболку задом наперед, и чья рука была зажата в широкой тяжелой ладони стоящего рядом с Максимом здоровяка, придавившего задницей его рюкзак на скамейке в зале.
– Педики нынче еще и соображают плохо, – неожиданно низким голосом пробасил здоровяк, до этого за всю тренировку не проронивший ни слова, и тоже сложился пополам, оттого что всклокоченный, который, вообще говоря, Матвей, свободной рукой засадил ему кулак чуть выше живота.
От последующего ответного удара Матвей осел на землю.
– Хера се, – одобрительно хмыкнул Максим и тут же резко зажмурился, прикрывая нос ладонью: обступившая их полукругом группа поддержки Матвея имела ощутимое численное преимущество.
– Ироды поганые, – прозвучал скрипучий старческий голос вперемешку с визгливым лаем какой-то мелкой собачонки, – опять драку устроили.
– Съебываем, – воспользовавшись заминкой, Максим дернул здоровяка за рукав.
Рванулся в сторону, на бегу оглядываясь назад: у здоровяка явно позднее зажигание.
– Да давай, блять! Валенок!
Парой секунд позже его нагнал тяжелый топот. Свернули в узкий проем между железных гаражей, пробежали вдоль нескольких дверей, опять свернули в узкий проем, левее которого маячил небольшой лаз – парочки реек в заборе не хватало. Очень удобно, когда до «Любви и веры» два километра пешком и не нужно делать дополнительный крюк. Собственно говоря, еще утром эти рейки были на своем положенном месте.
– Живее давай, тушенка, – нетерпеливо прошипел Максим, глядя, как здоровяк еле-еле протискивается между реек.