Максимка, Толик и каляки-маляки

На катке

Под Новый год в парке заливали каток. И перед каждым Новым годом мы шли на каток, я и мама, которая неплохо каталась на коньках, но всё-таки, мне кажется, ей больше нравилась сама обстановка – ёлка, музыка, весёлые лица вокруг.

В этом году зима опаздывала. В конце декабря температура в Москве была, как весной, девять градусов тепла, и как весной росла на газонах зелёная травка, а местами даже выглядывали крохотные одуванчики.

Но за несколько дней до Нового года резко похолодало, утром я посмотрел в окно и замер – всё было покрыто инеем – дома, машины, тротуары и дороги, и каждая веточка на дереве, каждая былинка и травинка – всё стало вдруг серебряным и сказочным. А к вечеру повалил снег, он шёл и шёл, не переставая, город стал белоснежным, и наступила зима.

Мама сказала, что Игорёк будет жить у нас две недели, и мне поручено присматривать за ним, потому что я старший брат, и потому что я свободен – у меня начались зимние каникулы. Вот так дела! Я думал погонять на коньках с Толиком, а тут на тебе – Игорёк!

Летом, в деревне, мы жили рядом, а в Москве нас разбросало – Толик жил на юге столицы, а я на севере, на Крайнем Севере, как, смеясь, говорила мама.

Я позвонил другу, хотел сказать, чтобы Дед Мороз, то есть папа Толика, подарил бы ему на Новый год удочку – старая у него летом поломалась, а одной моей удочки нам будет маловато для ловли бычков в озере. Но выяснилось, что Толик уезжает с родителями к родственникам, и я понял, что суждено мне быть вместе с Игорьком все каникулы.

– Максимка, сегодня пойдем на каток, – сказала за завтраком мама и, поняв мой вопросительный взгляд, добавила, – с Игорьком, конечно.

– Как? Он будет в валенках по льду ходить что ли?

– Ты знаешь, оказывается, наш Игорёк уже в прошлом году катался на коньках, может быть, не совсем уверенно, я не знаю, – мама погладила Игорька по голове, – но катался.

Игорёк оторвался от ватрушки и заулыбался:

– Я умею на коньках ездить.

– Не ездить, а кататься, – мама поцеловала Игорька, – всё будет хорошо.

– После завтрака пойдем? – спросил я.

– Давайте во второй половине дня, ближе к вечеру, когда зажгутся фонари. Сейчас в нашем парке красивая иллюминация.

Каток был залит, как и раньше, на лужайке рядом с волейбольной площадкой. Мы взяли коньки напрокат, одели их и вышли на лёд. Я, не стоявший на коньках год, первые минуты чувствовал себя неуверенно и, глядя на маму, понял, что и она не очень… а Игорёк, наш крепыш, наш краснощёкий голубоглазый снегирь, как ни в чём не бывало, покатился и покатился, и так смело и устойчиво, как будто катался на коньках каждый день. Вот это да!

В центре катка была установлена высокая ёлка, и неважно, что она была искусственной, зато на вершине у неё красовалась звезда, а на ветках висели большие хлопушки, шары и разные игрушки – мишки, зайчики, снежинки и смешные слоники с длинным хоботом и большими ушами. Эти слоники очень понравились Игорьку, он долго стоял и рассматривал одного из них, который висел невысоко, потом потрогал и потянул к себе, хорошо, я был рядом: «Нельзя, Игорёк!»

В парке зажглись фонари, мы кружились вокруг ёлки, светящейся разноцветными огоньками гирлянды, а по радио звучали песенки из мультиков. И вдруг все деревья рядом с катком вспыхнули! Это загорелись тысячи ярких точек на специальных проводах, которыми были украшены деревья.

Игорёк не испугался, а засмеялся и захлопал в ладоши. И мне тоже стало радостно и весело, рядом была мама, она улыбалась и держала за руку смеющегося Игорька. Хотя был будний день, но народа на катке было много. Неожиданно я увидел Таню Кузнецову из моего класса, она была с мамой. Увидев меня, Таня замахала рукой.

– Привет!

– Привет!

– Это кто же такой симпатичный и румяный, такой похожий на снегиря? – спросила Танина мама.

Я ответил, потом мы с Таней стали говорить о чём-то, наши мамы тоже оживлённо беседовали, а когда мы вспомнили об Игорьке… его рядом не было. На маму невозможно было смотреть, она так побледнела, что мне стало страшно.

– Где же он, где, – причитала она, – куда бежать? Ещё эти коньки…

Таня со своей мамой тоже перепугались:

– Подождите, на катке два выхода, – волновалась Танина мама, – давайте мы пойдем в один, вы в другой, а коньки не надо снимать, чтобы не терять время.

Мама заплакала:

– Темно уже.

И тут меня прямо как осенило, я вспомнил, что последние два дня мы, то есть я, Игорёк и папа, гуляли в парке недалеко от катка, а рядом стояла палатка, торгующая горячей, варёной кукурузой. Мимо этой палатки мы проходили не раз, и Игорёк просил купить ему эту кукурузу, но папа почему-то отказывался.

– Я знаю, где он! – воскликнул я, – пошли за мной.

И видно так уверенно я сказал это, что женщины, а ведь я был единственным мужчиной в данный момент, поверили мне. Мы поспешили к выходу, Таня споткнулась носком конька об лёд, упала, я помог ей встать, вскоре мы были у палатки с кукурузой.

Наш озорник, наш снегирь, с интересом разглядывал витрину, стоя рядом с пожилой женщиной, которая держала его за руку и что-то объясняла. Этой женщиной была тётя Поля, соседка, живущая в нашем доме этажом ниже. Увидев нас, она обрадовалась:

– Хотела купить кукурузу, а тут вдруг он, хорошо, что узнала, – она наклонилась к Игорьку. – Не будешь больше убегать?

– Не будешь? – спросила мама, вытирая глаза.

А этот снегирь, опустив голову, пролепетал что-то невнятное, а потом тихо так пропел:

– Куру-у-у-за… мне мама варила.

– Кукуруза, – исправила мама. – Хочешь кукурузу?

– Да-а-а, – пропел Игорёк.

Через несколько минут мы все сидели в маленьком кафе около палатки, где было всего четыре столика. Горячая кукуруза вкусно пахла кашей и хлебом, а за окном кружился новогодний снег.

Снеговик

Когда я учился во втором классе, на зимние каникулы к нам снова приехал Игорёк. Его папа быстро уехал, а Игорёк остался. Игорьку особенно нравилось, когда я читал ему книжки. И если вначале мы читали про теремок, колобок и трёх поросят, то вскоре перешли на сказки и однажды прочитали «Дюймовочка».

Тут мы остановились, потому что история про крохотную девочку из цветка так понравилась Игорьку, что мы перечитывали её снова и снова, потом смотрели мультик, а потом снова перечитывали, и так до тех пор, пока не появился «Волшебник Изумрудного города» Александра Волкова.

Эту книгу мне задали по чтению на каникулы, хотя давно, когда я был такой же маленький как Игорёк, мне читал её папа. Приключения девочки Элли и её верного пёсика Тотошки настолько поразили Игорька, настолько были ему интересны и так понравились, что с тех пор он не расставался с этой книгой весь день. Если играл – она была рядом, если ел – она лежала на столе, а если шёл спать, то клал её под подушку. Вот и в тот день, не успели мы позавтракать, как передо мной уже стоял Игорёк, держа в руках любимую книгу.

– Читать, мальчики, будем после обеда, – сказала мама, – потому что сейчас мы пойдем в лес.

– Какой лес? – не понял я.

– Не беспокойся, – мама улыбнулась, – наш лес недалеко, ты разве забыл?

А я, правда, забыл про лес, который находился в трёх автобусных остановках от нашего дома. Его обычно называли «парк», а мама говорила «наш лесочек», потому что он был небольшой, и пройти из конца в конец его можно было минут за сорок.

– Я буду горку делать, – обрадовался Игорёк и взял оранжевую лопатку, ту самую, которую подарил ему Дед Мороз на Ёлке.

– А я буду лепить снеговика, – и я тоже взял лопатку.

Снегопад в последние дни не прекращался, и снег засыпал весь лес, все деревья, фонари, скамейки и тропинки, только главные аллеи были расчищены.

– Смотри, Игорёк, – сказал я, когда на аллее, из-за поворота, поднимая клубы пушистого снега, с шумом показалась снегоуборочная машина.

Мы отошли в сторону и с интересом наблюдали, как двигалась эта большая машина, и как она убирала снег.

На детской площадке никого не было. Мы с Игорьком очистили от снега горку и стали кататься. Забрались на горку, сели паровозиком, оттолкнулись и вниз. Горка высокая, мы катимся быстро, Игорёк хохочет, раскраснелся. И снова поехали, и снова! Когда мы накатались на горке, я предложил:

– Давай снеговика лепить!

– Давай! – обрадовался Игорек.

Снег был не мокрый, но довольно липкий, и мы скатали один шар, такой большой, что дальше катать его стало тяжело. Мы прикатили его к ёлочке и похлопали лопаткой, чтобы он стал плотнее, а потом пошли лепить ещё два шара. И когда они были готовы, один больше, другой меньше, мы позвали маму, и она помогла нам поставить снежные шары друг на друга – самый большой внизу, потом меньше, и самый маленький шар – голова – сверху. Потом мы отыскали ветки, упавшие от сильного ветра с деревьев, и сделали из них руки, из тонких берёзовых веточек с потемневшими листьями получились волосы, а сосновые шишки стали глазами и носом для снеговика. Сверху я воткнул несколько сосновых веток с иголками, и получились пышные, зелёные пряди волос надо лбом.

– Это вИхор, – сказал Игорёк.

– Не вИхор, а вихОр, – исправил я брата.

– А рот где?

Я согнул пополам веточку, приделал её на месте рта, и снеговик заулыбался. Игорёк отошёл, засмеялся, запрыгал на одной ножке и запел:

– Ля-ля-ля, ля-ля-ля, – так ему понравился наш снеговик, улыбающийся, высокий, лохматый, с весёлыми зелёными прядями волос.

– Надо дать ему в руки метлу, – сказал я.

– Метлу не надо давать, он без метлы радостней выглядит, – мама смотрела на снеговика и улыбалась, – пойдёмте белочек кормить, я орешки взяла.

На перекрёстках аллей к толстым стволам высоких елей и сосен были приделаны кормушки для белочек, которых в последние годы в нашем парке стало много.

Белочки привыкли к людям, привыкли, что о них заботятся и кормят, и они совсем перестали бояться, а, увидев кого-нибудь рядом, тотчас сбегали с деревьев на землю и садились совсем близко, смешно скрещивая верхние лапки и сверкая малюсенькими, чёрными глазками.

Мы положили орешки в кормушки и постояли рядом, наблюдая, как белочки грызут их, держа двумя лапками. Когда рядом проходил кто-нибудь с собакой, пусть даже эта собака была на поводке, белочки убегали на дерево и ждали, когда собака уйдет.

А людей они не боялись – носились по земле, засыпанной снегом, бегали вверх-вниз по деревьям и перелетали, как пушинки, с ветки на ветку, только искрились в зелёных сосновых иголках рыжие хвостики, похожие на парашюты.

Потом мы пошли домой и, проходя мимо детской площадки, увидели рядом с нашим снеговиком двух малышей с мамами. Эти малыши били снеговика лопатками, а их мамы… ногами. Я побежал к снеговику, вслед за мной Игорёк, но когда мы оказались рядом, его уже сломали – голова отлетела в сторону, палки, которые были руками, заброшены далеко, один снежный шар разбился на куски, а по другому, нижнему и самому большому, эти мамы били ногами, а их дети смеялись. Игорёк расплакался, и слёзы ручьями текли по его щекам.

– Что вы делаете! – взволнованно воскликнула мама.

– Мы… так они же маленькие, – ответила мама одного из малышей, – они так играют.

– Печально, если вы не поняли, – мама вздохнула, вытерла Игорьку слёзы, взяла за руку и повела домой, а он всю дорогу всхлипывал и никак не мог успокоиться.

Через день мы, то есть мама, Игорёк и я, гуляли в парке и оказались там, где раньше стоял наш снеговик. На том же месте, у пушистой ёлочки мы увидели снеговика, другого снеговика, он был меньше, но у него тоже торчали во все стороны волосы-ветки, и он улыбался… тоже улыбался.

Кеша-красавчик

На день рождения родители подарили мне волнистого попугайчика. И хотя я давно мечтал о нём, этот подарок стал для меня настоящим, большим сюрпризом.

Попугайчик, которого я назвал Кеша, был маленький, и если его тихонечко потрогать, тёплый и мягонький такой, и весь ярко голубого цвета, даже клювик у него был голубоватый, только глазки чёрные и лапки с тонкими коготками жёлтые.

Мама сказала, что ему всего шесть недель, а доказательство этому – его голубой клювик, который с возрастом должен становиться жёлтым.

«Только такие молоденькие попугайчики могут научиться говорить», – сказал на Птичьем рынке продавец, у которого мама купила Кешу.

Через неделю после дня рождения я уехал с родителями в деревню к бабушке на всё лето, и Кеша с нами, конечно. Клетку с попугайчиком мы поставили на стол, расположенный на веранде около окна, напротив которого рос огромный, цветущий всё лето куст шиповника. Он зацвёл только что, «наш шиповник», как говорила мама, и душистый аромат его цветов разносился далеко по всему саду. Окно было приоткрыто, и Кеша всё поглядывал на шиповник, который и ему, видимо, тоже нравился.

Не успели мы распаковать вещи, как пришёл Толик, мой друг, наши дома в деревне стоят рядом, и хотя зимой мы живём в разных районах Москвы, зато всё лето вместе.

Толик с интересом стал рассматривать попугайчика, а потом вдруг сунул в клетку палец, и Кеша его цап! чуть не схватил, Толик едва успел убрать руку:

– Молодец, Кеша, маленький, а защищаешься!

– Ты не пугай его, Толик, а то он запомнит тебя и будет бояться.

– Да я не хотел, само собой получилось. Давай лучше будем учить Кешу говорить.

– Давай! Я недавно по телевизору видел, как попугайчик стихи читал. Это же чудеса – такая кроха и стихи!

С тех пор мы стали учить Кешу говорить. Это выражалось в том, что и я, и Толик, и мама с папой, и бабушка, то есть все, находясь на веранде, то и дело подходили к клетке и начинали говорить приблизительно так:

– Кеша, хороший мальчик! Кеша, кушать хочешь? Кеша, кто там? Кто пришёл? Чай пить будем?

А бабушка любила говорить: «Кеша красавчик!» Почему-то это выражение нравилось ей больше всего. Толик же, слыша про красавчика, всегда добавлял «красавчик-чик», или «какой кошмарчик-чик», на что бабушка и сердилась, и смеялась.

Эта учёба попугайчика проводилась каждый день, но продолжалась недолго, каждый несколько минут поговорит, да и уйдёт по своим делам. А Кеша, когда с ним говорили, прямо-таки замирал, будто от восторга, прижимался к клетке, переставал трещать и внимательно слушал, слушал, только глазки чёрные блестели.

Очередной учитель убегал, Кеша некоторое время сидел неподвижно, словно прокручивая в голове, как пластинку, новые и старые слова, а потом начинал играть с подвешенным колокольчиком или смотрел в зеркальце, или лазил вверх-вниз по маленькой, деревянной лесенке.

Иногда мы с Толиком открывали дверцу клетки, нам хотелось, чтобы Кеша полетал и размял крылышки, а он боялся выходить и сидел у открытой дверцы. Но однажды он вдруг выпорхнул на волю, сделал круг под потолком и сел на клетку, таким было его первое путешествие.

«Первый выход в космос», – сказала бабушка.

– Давай его на палочку посадим, и будем как дрессировщики с голубями, я зимой в цирке видел, – сказал Толик и взял карандаш.

Потом он медленно, чтобы не вспугнуть Кешу, сидящего на клетке, стал подносить к нему карандаш. Попугайчик смотрел настороженно, и я подумал, он испугается и прыгнет обратно в клетку, но нет, Кеша неожиданно перескочил на карандаш.

– Ты поводи его туда, сюда, – посоветовал я, с интересом ожидая, что же дальше.

Толик поднял карандаш с попугайчиком вверх, потом опустил вниз, потом повел вправо, влево, и снова вверх, вниз, вправо, влево. Кеша сидел ровно, не двигаясь, наверное, ему понравилось. Тут вошла бабушка и, увидев нас, всплеснула руками:

– Ну прямо как в цирке!

На её голос Кеша встрепенулся, будто вздрогнул, взлетел и сел на клетку, и затем, перебирая лапками, быстро залез внутрь. Бабушка виновато посмотрела на нас – извините, не хотела пугать птичку.

Мы стали часто открывать клетку, Кеша вылетал, кружил по веранде, и если в это время рядом была мама, то обязательно садился к ней на плечо, прижимался к уху и долго сидел так, играя маминой серёжкой. А мама занималась домашними делами, читала или смотрела телевизор, но про Кешу не забывала и разговаривала с ним:

– Ты мой хороший Кеша, мой красавчик, мой мальчик, кушать хочешь? Чай пить будем?

И Кеша в ответ тихо журчал и теребил серёжку.

Когда мамин отпуск закончился, и она уехала в Москву, обещая приезжать на все выходные, Кеша загрустил и несколько дней не выходил из клетки, сидел нахохлившийся и молчаливый, и бабушка испугалась – не продуло ли его сквозняком на веранде.

– Давайте, ребятки, открывать что-то одно – или дверь, или окно, не заболел бы наш попугайчик, – сказала она в тот день мне и Толику, когда мы уходили на озеро ловить бычков. К обеду мы вернулись, и бабушка нас сразила:

– Кеша заговорил!

Мы с Толиком встали как вкопанные.

– Представляете, готовлю я обед на кухне и вдруг слышу голос дочки, то есть твоей мамы, Максимка. Слышу так отчётливо, будто она рядом со мной говорит: «Кеша, хороший мальчик, чай пить будем?» А потом раздаётся: «Кеша красавчик, красавчик-чик». Я чуть сковородку на ноги себе не уронила, даже испугалась, знаю же, что мама уехала. Вошла на веранду и вижу – Кеша сидит перед зеркальцем и повторяет: «Кеша красавчик, Кеша хороший мальчик».

Так наш попугайчик стал говорить. Уже потом папа объяснил, что волнистые попугайчики лучше усваивают именно женские голоса, они им более близки, и наш Кеша выбрал голос мамы.

С каждым днём запас его слов становился всё больше, запоминал Кеша быстро, но чтобы он не забывал новые слова, их нужно было повторять хотя бы иногда. Как-то я простудился и кашлял неделю, потом поправился и вдруг слышу кашель на веранде, а знаю, что никого там нет, захожу – Кеша «кашляет», это он от меня научился.

Однажды к нам на выходные приехал в гости папин друг, дядя Коля.

Мы все сидели за столом, обедали, и тут Кеша вдруг вылетел, покружился немного, а потом неожиданно сел дяде Коле на голову и голосом мамы сказал:

– Какой кошмарчик-чик! Кеша, Кеша-красавчик!

Дядя Коля чуть не подавился котлетой, его же никто не предупредил, что у нас в доме такой говорун. А на следующее утро Кеша сидел на плече дяди Коли, и они разговаривали, то есть Кеша рассказывал всё, что помнил и знал, а дядя Коля смеялся и передразнивал его. Вот и разберись, кто кого учит!

А ещё Кеша наш был защитником, мы с Толиком узнали это случайно. Один раз Кеша летал по веранде, а на столе бабушка оставила небольшое зеркало, и Кеша, несмотря на то, что в клетке у него было своё маленькое зеркальце, как только его увидел, то так разволновался!

Стал быстро бегать вокруг зеркала, заглядывал в него и никого не подпускал к столу, тут же взлетал и атаковал – не подходите, это моё. Наверное, Кеша решил, что видит не своё отражение, а видит друга или подружку, и они нуждаются в его защите. Вот такой маленький, да удаленький!

В конце августа, вечером, когда темнело быстро, мы с Толиком копали червей для рыбалки около бочки, стоящей недалеко от крыльца. И вдруг мимо нас пролетела какая-то небольшая птичка, мы сначала не обратили внимания, а потом я взглянул на вишню около бочки и ахнул:

– Толик, гляди, Кеша вылетел!

Не знаю, кто не закрыл дверь на веранду, и как получилось, что наш попугайчик оказался на улице, но мы с Толиком замерли, глядя на Кешу, который сел на ветку вишни.

– Максимка, как же нам его обратно в клетку загнать?

– Ночь скоро, – взволнованно сказал я.

Мы стояли, смотрели на попугайчика и не знали, что делать.

– Представляешь, Максимка, попадёт наш Кеша в стаю к воронам и научится каркать, карр-карр.

Я как представил себе Кешу среди больших, чёрных ворон, чуть не заплакал, хорошо, что к нам подошла бабушка:

– Ребята, почему вы пригорюнились?

Толик показал на Кешу – в лучах заходящего, красного солнца, на тонких веточках висели крупные ягоды вишни, украшенные зелёными листьями, а рядом притаился комочек, испуганный и неподвижный, как статуэтка.

– А вдруг вороны… – еле слышно произнесла бабушка.

Уж лучше бы она не вспоминала про ворон! Так мы стояли некоторое время, потом бабушка сказала:

– Кажется, я знаю, что делать.

Она тихонько, чтобы не вспугнуть попугайчика, поднялась на крыльцо, открыла настежь входную дверь, прошла на веранду и включила свет. И загорелись все лампы на люстре, и вспыхнул яркий свет. Кеша как будто только этого и ждал, встрепенулся, вспорхнул, вмиг влетел на веранду и сел на клетку.

Бабушка быстро закрыла входную дверь. Вскоре мы пили чай с вишнёвым вареньем и хлебом, а рядом на нас смотрел Кеша.

– Бабушка, как ты догадалась? – спросил я.

– По-другому и быть не могло, – улыбнулась бабушка, – ведь он летел на свет.

Корабли

Мы с Толиком сидели на крыльце и вырезали лодочки из сосновой коры, которую собрали вчера на опушке леса. Чтобы добраться до леса нужно было вначале пройти до конца улицы, она одна в нашей деревне, и вдоль неё стоят небольшие, деревянные дома, окружённые садами, в том числе, дома наших бабушек, моей и Толика.

За длинной, деревенской улицей начиналось поле, заросшее травой, которую косили в июле, и потом живописные стога сена стояли долго, украшая местность.

Мы с Толиком бегали на опушку леса посмотреть, не появились ли грибы. Но вместо грибов мы набрали кору, которой было много на земле, около оголённых сосен. Бабушка сказала, что в этом году на лесные деревья напал вредный жучок-паучок, поедающий древесину так, что она осыпается, как осенние листья.

Толик, увидев кору, воскликнул:

– Будем вырезать корабли, Максимка!

– Правильно, Толик, сделаем флотилию кораблей и запустим в озеро.

Мы выбрали самые большие куски коры, горкой сложили их на земле, но как донести до дома? Толик снял футболку, снизу связал её узлом, и получился мешок, в который он и положил всю сосновую кору. И я сделал точно также.

Когда мы вернулись, наши бабушки, чтобы мы особо сильно не скучали без дела, дали нам задание – собрать чёрную смородину, мне с двух кустов, а Толику с трёх. Отказаться мы не могли, но так устали, что в тот день нам было не до кораблей.

И вот сейчас мы сидели на крыльце и с помощью небольшого ножика пытались вырезать… нет, корабли у нас пока не очень получались, а получались лодки, и я вырезал их четыре, а Толик три, но большие.

– Ребята, давайте я вам покажу, как сделать катер, – сказал папа, – а то я смотрю, вы всё одни и те же лодки мастерите.

Папа взял кусок коры потолще и вырезал что-то, похожее на прямоугольную коробку:

– Это будет рубка корабля. Ты знаешь, зачем она нужна, Толик?

– Знаю, отсюда капитан управляет кораблём.

– Правильно. Но рубка корабля предназначена не только для размещения командного пункта и боевых постов, здесь находятся все системы и приборы управления кораблём. А если это боевой корабль, то и системы управления оружием.

– Получается, что рубка корабля – это его сердце, – сделал вывод я.

– Именно так, – улыбнулся папа.

Потом он начал срезать кору вокруг рубки, образуя площадку, которая увеличивалась больше в длину, и постепенно получалась палуба. Спереди палуба заострялась, создавая нос корабля, а сзади она становилась как бы прямоугольной, образуя корму корабля.

– Максимка, Толик, давайте-ка тоже приступайте к строительству катера! – обратился к нам папа.

И мы, взяв наши маленькие ножики, стали вырезать рубку, потом палубу, потом нос и корму корабля. Кора сосны была мягкая и податливая, она пахла смолой и лесом, и вырезать из неё было приятно.