Максимка, Толик и каляки-маляки
- -
- 100%
- +
– Вот это бобры! – ахнула Алина.
*****
И снова на следующий день были на острове, обследовали его. Нашли большую земляничную поляну. Миша сорвал красивую веточку с крупными земляничками и одним белым цветком на ней, протянул Алине и как-то особенно посмотрел на неё, отчего она покраснела.
– Тебе.
– Спасибо, – и опустила глаза.
Сели на корточки, собирали землянику, сладкую, ароматную, спелую и ели. Алине хотелось угостить Мишу, а Миша хотел всю землянику отдать Алине.
Потом пошли на причал купаться. Разделись. Ребята в плавках, а Алина… она в раздельном купальнике в мелкий цветочек, ещё не девушка, но уже не девочка. Худенькая, среднего роста, светло-русая, в веснушках, курносая, чем-то похожая на Мишу… только глаза голубые. Закрутила косу, заколола шпильками, видела, как смотрел на неё Миша, застеснялась и прыгнула с причала. Разбежались круги по воде, брызги в разные стороны, взлетела сойка на берегу. Ребята тоже прыгнули в воду, встревоженные чайки поднялись вверх и кружились над речкой, ждали, когда всё успокоится.
Наплавались и упали на тёплые, даже горячие от солнца доски… ни о чём не думалось, почти не говорили… Просто лежали и смотрели, как пролетала бабочка или стрекоза, как она садилась на кого-то, и её легко можно было взять рукой за прозрачные крылышки, как высоко летали ласточки, говорили, к хорошей погоде, как медленно двигались облака на небе… таком голубом…
«…голубом, как глаза у Алины», – мечтал Миша.
*****
– Возьмём сегодня удочки, рыболовные снасти, – сказал Миша на следующий день..
Он был знающий рыбак, а Алёша ничего не умел, и Миша терпеливо объяснял брату рыболовные хитрости.
Пришли на причал, закинули удочки, ждали. Алина расположилась чуть вдали, чтобы не мешать, рыбалка её совсем не интересовала, взяла книжку из дома, но не читалось. Она сидела в жёлтом сарафане в горошек, белом платочке, и болтала ногами по воде, потом легла на спину и смотрела в небо… хорошо…
Вдруг Алина услышала какой-то шорох рядом, нет, не показалось, она притихла. Через минуту-две на самый край причала из воды вылез маленький симпатичный зверёк с ясными умными глазками, коричневой шерстью, с длинным плоским хвостиком и смешными лапками. Алина хотела дать знак Мише и Алёше, но они уже увидели его, тоже затихли и смотрели на пришельца. Это был маленький любопытный бобрёнок, он стоял, не двигаясь, несколько минут, смотрел, изучал, потом решил, что пора домой, ловко нырнул и быстро поплыл к острову.
– Какой хорошенький, – улыбнулась Алина.
– Он в этом году родился, – ответил Миша.
Поймали в тот день трёх подлещиков и четырёх окуньков.
*****
А завтра снова бегали на остров. Когда шли обратно, забрели на полянку, сплошь заросшую незабудками, будто небо опрокинулось на землю и расцвело маленькими голубыми цветами. Алина хотела набрать букет, но подумала, что завянет и не стала рвать.
– Незабудка – от слова «не забудь», – сказала она неизвестно кому, но оглянулся Миша.
Потом пришли на причал, с собой взяли первые яблоки – белый налив, удочки, книжки, но на этом волшебном месте хотелось только мечтать.
Однажды увидели взрослого бобра, только голову и часть туловища, он плыл с берега на берег, зажав в зубах большую ветку ивы с листочками на конце, издали казалось, что он тащит букет для бобрихи… так Миша сказал.
Пошли первые колосовики, аккуратные, со светло-коричневой шляпкой, растущие семейками. Миша знал разные грибные места, но пошли на причал.
На заброшенном стадионе была когда-то давно посажена липовая аллея, место солнечное, открытое, речка рядом. И почему-то именно здесь, под высокими старыми липами, как на грядке в огороде, росли первые подберёзовики, подосиновики и колосовики – хоть каждый день собирай урожай. Маленькие грибы не трогали, давали подрасти, а чуть позже собирали на грибной суп, на жаркое с грибами, луком и картошкой.
*****
Зацвела вдоль речки и около старого причала белая пушистая таволга и кипрей, и тётя Вера, заваривая кипрей, называла его иван-чай. Отцвёл дикий шиповник, распускалась липа, и всё сильнее становился её медовый сладкий запах. Как-то Миша, Алина и Алёша сидели на скамейке под цветущими липами и говорили о будущем.
– Я в высшее военное училище поступать хочу, может быть, в пограничное, но вначале хочу в Суворовское училище пойти, – сказал Миша.
– Там конкурс большой, – сказал Алёша и задумался.
– А я в медицинский институт, давно решила, – сообщила Алина.
По вечерам разводили костёр на участке, недалеко от дома, приходила тётя Вера, иногда дядя Коля, смотрели на огонь, языки пламени завораживали, разговаривали, и всем было тихо и радостно. Иногда были особенно ясные звёздные ночи, короткие, как белые ночи на севере. В одну из таких ночей, когда все стали расходиться, к Алине подошёл Миша и протянул ей небольшую коробочку.
– Возьми… на память обо мне.
– Спасибо.
Она открыла коробочку, там лежал солдатик, сделанный из металла и покрашенный разноцветной краской. Краска местами стерлась, местами её не было совсем, видно было, что солдатик старый и любимый.
– Зачем, оставь себе, тебе же он дорог.
– Это для тебя.
Вскоре приехал папа и отвёз Алину и Алёшу домой.
*****
В августе Миша поступил в Суворовское училище, потом в Высшее военное училище погранвойск, а потом он оказался в одной из горячих точек.
Родные получили «груз 200»…
В книжном шкафу Алины стоит солдатик, сделанный из металла, когда-то давно покрашенный разноцветной краской, теперь почти исчезнувшей, рядом с солдатиком фотография, на ней старый причал, Алёша, Алина, Миша и счастье.
Просто было лето…
Впереди, на лихом коне
В те далёкие времена, когда по утрам дети просыпались с «Пионерской зорькой», когда девочки ходили в школу в форме с белым воротничком и заплетали косы, когда пионеры носили красные галстуки, а эскимо на палочке стоило одиннадцать копеек… в те далёкие времена одним из самых популярных кинофильмов был всё-таки «Чапаев».
В большой комнате, которую почему-то торжественно называли «зал», было два окна, напротив которых стоял большой диван, справа буфет с ажурными, белыми салфеточками на полках, слева трёхстворчатый шкаф, украшенный сверху семейством из семи мраморных слоников, в центре круглый стол с тяжёлой скатертью, над ним оранжевый абажур с кистями, а в правом углу комнаты на тумбочке находился небольшой чёрно-белый телевизор, по которому двойняшки Марина и Миша часто смотрели фильм «Чапаев».
Дом, где они жили, располагался в центре областного города недалеко от Москвы, и было у него два подъезда и двадцать четыре квартиры. Во дворе дома у всех жильцов находились деревянные сараи с погребом, там они хранили картошку в ящиках, а в больших дубовых бочках – квашеную капусту и солёные огурцы. Это было у всех.
Мама Марины и Миши солила ещё помидоры, чуть недоспелые, которые, пройдя положенный срок засолки, становились солоновато-сладкими и восхитительно вкусными.
В бочках поменьше она готовила мочёные яблоки, для чего брала только антоновку, перекладывала её ржаной соломой, заливала рассолом, и через месяц получалось ядрёное, налитое, матово-восковое лакомство. Иной год стояла в их погребе и небольшая кадушка с солёными грибами. Картошка, квашеная капуста, хрустящий солёный огурчик, нежные, сладковатые помидоры и мочёные яблоки – вот и еда для семьи на долгую зиму!
Во дворе дома вдоль деревянного забора сараи стояли стена к стене, а иногда с промежутками. Зимой их крыши были засыпаны снегом, однако, дорожки к дверям были расчищены всегда. Той зимой снега было особенно много, и Марина с Мишей после школы, наскоро пообедав, бежали во двор. К ним присоединялся Боря из соседнего подъезда, все вместе они учились в третьем классе. Забраться на крышу сарая ничего не стоило – нужно было залезть на забор, а с него перепрыгнуть на крышу.
И здесь начиналась их любимая игра в «Чапаева». Они носились и перепрыгивали с крыши на крышу, спрыгивали вниз в сугробы, снова забирались вверх и снова бежали куда-то. Им виделась конница, красноармейцы в будёновках, Красное знамя, тачанка с пулемётом, топот копыт лошадей и грохот канонады. А впереди, одетый в бурку, папаху, с саблей наготове, мчался и летел легендарный Чапаев!
В тот день, придя из школы, Марина с Мишей пообедали, сделали уроки, потом зашёл Боря, и все вместе они пошли на улицу. Морозный февральский день был недолгим, ярко-красное закатное солнце освещало облака и небо, падал искристый снег. Залезли на крышу.
Последний сарай одной стороной примыкал к жилому деревянному дому с остроконечной крышей, занесённой снегом. Нужно было покорить эту вершину!
Дети карабкались вверх по мёрзлому железу крыши, съезжали вниз, смеялись. Разгорячённые, румяные, весёлые, они не уставали. Шапка у Миши съехала на затылок, шарф Маринки развязался, пальтишки, валенки у всех были в снегу, на варежках налипли льдинки.
– За мной!
– Спасаем знамя!
И снова вверх, вниз, бегом, и снова в бой под Красное знамя с шашкой в руках, и опять прыгали через крыши, и падали вниз в пушистые сугробы.
– Белые наступают!
– Атакуем!
Чтобы передохнуть садились на снег и вспоминали слова из фильма:
– Где должен быть командир?
– Впереди, на лихом коне!
Вот нарастает дробь барабанов, плечом к плечу, ровным строем, в белых перчатках идут барабанщики, за ними ряды белогвардейцев – это «психическая» атака из фильма, «красиво идут, Петька!»
– Чапаев не сдаётся!
Побежали, и вдруг послышался сильный треск, это проломилась крыша, и Маринка с грохотом провалилась внутрь сарая. Она упала на кучу старых одеял, постеленных на дверцу погреба для его утепления, она не поранилась, не ушиблась, быстро встала и огляделась.
Полумрак ветхого сарая, заваленного инструментом, лопатами, вилами, старыми велосипедами, санками, железными банками разной величины, заполненными гвоздями, шурупами и какой-то мелочью, а на крыше – проломленное отверстие, в котором показались две головы – Миши и Бори.
– Маринка, это сарай тёти Нины Бобровой, мы к ней сбегаем за ключом, ты подожди.
– Я… я боюсь.
– Мы быстро, Маринка, чего ты боишься?
– Я крыс боюсь, мама на прошлой неделе видела одну в погребе.
– Так это же в погребе!
– Всё равно, – голос Марины задрожал.
– Маринка, ты это, ты считай до 100, нет, до 200… нет, до 1000.
– Приходите быстрее!
– Мы скоро, – и Миша с Борей исчезли.
Маринка подняла табуретку, валявшуюся в углу, села и огляделась. В сарае пахло старыми вещами и сыростью. Она съёжилась и стала считать:
«Один, два, три… 25… 115… 223… 790… 1011…»
Вечер пришёл незаметно, из углов неотвратимо наступали и сгущались сумерки. Послышался подозрительный шорох.
«1012… а крысы злые? 1013… у них хвост такой противный, 1014, 1015… и длинный, 1016… а зубы? 1017… ой, мамочка!»
Слёзы подступили к глазам Маринки, ей казалось, что шорохи слышны уже со всех сторон.
«2000… 2100… 2341…» – она не открывала глаз, вся собралась в маленький кулачок, вспомнила, как они играли в Чапаева, бегали по крышам и кричали «ура, вперёд!»
«2511… я не боюсь, не боюсь, не боюсь… 2512, не боюсь… 2513, Чапаев на коне… 3110», – Маринке казалось, прошла целая вечность. – 3211, впереди… 3440, не боюсь… Чапаев, 3610…»
Снаружи, у двери сарая послышались шаги и голос Миши:
– Маринка, мы пришли! – это вернулись Боря и Миша. Оказалось, Миша всё время дежурил у квартиры тёти Нины – ждал, что кто-нибудь придёт, и тогда он возьмёт ключ от сарая. Но сколько ждать? Боря знал, где работала тётя Нина, он сбегал на фабрику, которая была недалеко от дома, вызвал её с проходной, взял ключи и бегом обратно.
И на все это потребовался час… только час… целый час.
Мальчики открыли дверь сарая. На табуретке в полной темноте сидела Маринка, она как будто застыла, только губы что-то шептали.
– Марина, вставай! – Миша подбежал к сестре и стал трясти её за плечо.
Девочка очнулась и открыла глаза:
– 3627, – еле слышно произнесла Марина, замолчала, приходя в себя, и расплакалась.
Дома мама успокоила Маринку и рассказала, что ту крысу, которую она на самом деле два раза видела в погребе, уже поймали – папа поставил ловушку, а больше этих неприятных созданий в погребе не было.
На следующий день, ближе к вечеру, все трое – Марина, Миша и Боря пошли к тёте Нине Бобровой, чтобы извиниться за проломленную крышу.
– Ничего, я сама любила побегать в детстве, – добродушно улыбалась тётя Нина, невысокая женщина в домашнем халате и фартуке. – Постойте-ка, ребята, я вас блинчиками угощу. Вы проходите на кухню, проходите.
Миша, Маринка и Боря растерянно стояли у дверей:
– Да нет, спасибо, мы пойдем.
– Подождите, – тётя Нина заторопилась на кухню, откуда вкусно пахло жареным тестом, и вскоре вернулась с пакетом аппетитных, горячих блинов, который отдала смутившимся детям.
В ближайшие выходные папа Маринки заделал дыру на крыше сарая. Через неделю потеплело, снег таял на глазах. И хотя по ночам и утром было ещё морозно, но уже щебетали воробьи на проводах, длиннее становился день, и по-весеннему ярко светило солнце. После этого случая дети обещали не бегать по крышам, и слово своё сдержали.
А Марине ещё долго снился удалой красный командир впереди, на лихом коне!
Сеня – Сенечка
Под Новый год в детский дом привезли подарки. Они лежали в больших коробках, здесь были зайчики и мишки, и разные машинки, золотоволосые принцессы и книжки с картинками, были карандаши, самолётики и много других игрушек. Эти коробки поставили в зал, где красовалась высокая, от пола до потолка ёлка.
Ещё не сверкали на ней новогодние шары, снежинки и звёзды, ещё не загорелись от волшебных слов «ёлочка, зажгись!» разноцветные огоньки на гирляндах, но уже пахло смолой, снегом и праздником.
Сенечка вышел в раздевалку своей группы, подошёл к двери, ведущей в коридор, приоткрыл её и с любопытством стал наблюдать, как вносили коробки в зал, где проводились все праздники. Дверь на улицу то и дело открывалась, впуская клубы морозного туманящегося воздуха, шумно захлопывалась и снова открывалась, незнакомые люди, весело и громко разговаривая, сновали туда, сюда, царила суета, и за всем этим мельтешением угадывалось радостное ожидание праздника.
– Сеня, продолжим занятие, – вдруг услышал он голос воспитательницы Мариванны.
Средняя группа «Василёк» готовила к новогоднему празднику песенку о снежинках, которая очень нравилась Сене, и, наверное, поэтому быстро запомнилась.
После прогулки, перед обедом, Сеня снова пришёл в раздевалку, открыл дверь в коридор и увидел стоящие рядом, вдоль стены те самые коробки, которые утром заносили в зал, только сейчас они были пусты. Он из любопытства заглянул в одну, другую и уже собрался уходить, но вдруг что-то мелькнуло в глубине.
Сеня наклонился и достал из коробки, нет, не машинку, куклу или ёжика, он достал то, что никак не ожидал… это была сосулька. Небольшая, размером приблизительно с полкарандаша, сосулька была полупрозрачной и чуть розоватой посередине.
Сеня взял её и подошёл к окну, снаружи покрытым тонким, мохнатым слоем инея, нарисовавшим узоры, похожие на диковинные листья. Сеня неожиданно приложил сосульку к окну, солнце осветило её, и вдруг слабое, тёплое сияние разлилось вокруг, и от того, что оно было едва заметным, его хотелось схватить в ладошки и удерживать, словно оно могло исчезнуть.
Сене почудился жар в руке, он поднёс сосульку к щеке, но она была холодной. Он засунул сосульку в карман штанишек, но её кончик всё равно высовывался и торчал.
Сеня пошёл в раздевалку, положил сосульку на верхнюю полку своего шкафчика для одежды, прикрыл варежками и шарфом и закрыл дверцу, с которой ему улыбался попугай Кеша из любимого мультика.
После обеда был тихий час, но Сенечке не спалось. Весь день он всё хотел и пытался вспомнить что-то и никак не мог, но сейчас, в тишине, вдруг ясно увидел – солнце, синее небо, тающий снег, тёмный, зернистый, из-под осевших сугробов текут ручейки, а с крыш свисают сосульки, на солнце они красиво блестят и переливаются, с них капает вода, и можно услышать звук капели.
Мама сняла зимнюю шапку, в раскинувшихся волосах её играет солнце, а на лице цветут веснушки, она подставила под сосульки ладони, на них падают и рассыпаются капли, она улыбается:
– Смотри, сынок, капель! Весна пришла, – мама вытирает мокрыми руками лицо и смеётся, – капель, кап-кап…
Кап-кап слышит Сеня и не знает, то ли это капают сосульки, то ли его слезы…
– Сенечка, что с тобой? – Мариванна погладила его по голове, а он всё плакал и плакал и никак не мог остановиться.
– Сосулька…
– Какая сосулька?
– В моём шкафчике… – и слёзы снова потекли по заплаканному личику.
Мариванна вышла и вскоре вернулась с сосулькой в руке:
– Держи, малыш.
Сенечка спрятал сосульку под подушку, всхлипывая, закрыл глаза, но постепенно успокоился и заснул. Мариванна тяжело вздохнула, она знала, что год назад Сеня, ему было тогда четыре года, поступил в детский дом из больницы, где провёл три месяца после страшной аварии – на него и маму наехала машина… маму не спасли… а больше у Сенечки никого не было.
Мариванна смотрела на длинные ресницы, светлые волосы, милую мордашку и тихонько гладила Сенечку по спине, «спи, маленький, спи», потом вытерла платком глаза и аккуратно достала из-под подушки сосульку, долго смотрела на неё, затем встала и, сама не зная почему, поднесла её к окну. Зимнее заходящее солнце осветило сосульку, и слабое, едва заметное сияние разлилось вокруг.
Сардельки
Миша учился в третьем классе. От его дома до школы было минут пятнадцать ходьбы быстрым шагом, при этом никаких переходов через дороги, которых так опасаются все мамы, что вполне справедливо, не было. Поэтому Миша с первого класса ходил в школу сам, только первые два месяца его провожала мама.
За это время она приучила сына закрывать квартиру на ключ, который привязывался к тонкой верёвочке и в таком виде висел у Миши на шее, чтобы он его не потерял. Мама считала, что хранить ключ в портфеле опасно, так как прекрасно знала, что может происходить с ним в школе. Портфель, например, может лететь по длинному школьному коридору, как футбольный мяч, может участвовать в выяснении отношений с одноклассниками, особенно с Костей и Витей; мама знала, как здорово кататься на портфеле с ледяной горки, и как можно размахивать им в разные стороны, когда у тебя хорошее настроение, и ты идёшь, нет, ты бежишь домой, зная, что как только сделаешь уроки, сразу помчишься играть в футбол на пустыре, где тебя уже ждут друзья.
Дорога в школу шла вначале по переулку мимо двух жилых домов, потом нужно было повернуть налево, пройдя мимо булочной на углу, откуда всегда вкусно пахло свежим хлебом, далее пройти мимо почты, а иногда и заглянуть туда, чтобы посмотреть новые марки и открытки, потом пройти аптеку, и вот она, родная школа.
Те годы были очень непростые для страны и для всех её граждан. В те годы проходила приватизация, и почему-то закрывались заводы и фабрики, почему-то они продавались, как старый ненужный хлам, и почему-то вместо них, в тех же зданиях, странным образом возникали склады, склады, рестораны и даже бани.
Миша слышал дома беспокойные разговоры взрослых, их тревога передавалась ему, и становилось тоскливо и немного страшно от непонимания происходящего. Но хуже всего было то, что в тот период магазины были пусты, хотя сегодня в это невозможно поверить.
Однако так было, и за самыми необходимыми продуктами, например, за хлебом и молоком, выстраивались очереди, и женщины покупали хлеб про запас и сушили, на всякий случай, сухари.
Но стали появляться многочисленные коммерческие киоски, которые иной раз располагались на больших грузовых машинах, такие своеобразные передвижные магазины на колёсах, и здесь продавали продукты, мимо которых просто невозможно было пройти и не остановиться, здесь продавали разную колбасу, окорок, какие-то копчёные деликатесы, сосиски и Мишины любимые сардельки.
И вот такой магазин на колёсах, вернее киоск, появился между почтой и аптекой по дороге в школу, и Мише пройти мимо него было нельзя, потому что он был по пути.
Ах, какие аппетитные и большие, и какие, наверное, сочные и вкусные были эти сардельки! А какой запах шёл из этого магазинчика!
Миша проходил мимо, стараясь не смотреть на прилавок, стараясь даже не дышать, он проглатывал слюну и задерживал дыхание, чтобы не чувствовать запаха, он пытался думать о школьных делах, пытался… а перед глазами была горячая, дымящаяся сарделька, и как он кусает её, такую сочную и невозможно вкусную, и заедает мягким хлебушком.
Это была пытка, потому что цены были космические, цены были недоступны.
Миша решил переходить на другую сторону улицы, а потом возвращаться обратно, то есть ещё раз переходить дорогу, чтобы обойти этот магазин с сардельками, но если бы узнала мама… «Нет уж, буду терпеть!»
Приближался Мишин день рождения, ему исполнялось десять лет, и мама сказала, что это юбилей, и можно пригласить нескольких друзей.
– Что подарить тебе, сынок, на день рождения?
И Миша, не задумываясь, ответил:
– Сардельки.
Мама заплакала, она плакала и гладила сына по голове, а когда успокоилась, сказала тихо:
– Хорошо.
На день рождения Миша позвал Костю, Витю и Свету Кузнецову, с которой сидел за одной партой. Мама открыла банки с законсервированными на даче огурцами и помидорами, с маринованными грибочками, с квашеной капустой, красиво разложила всё это на тарелках, поставила салатницу с винегретом, нарезала хлебушек, а потом принесла две кастрюли – в одной была горячая картошка, в другой… в другой кастрюле лежали сардельки, от них исходил пар и такой… такой запах! Не забыть!
Прошли годы. Миша стал капитаном дальнего плавания, он видел многие города и страны, был на разных торжествах и праздниках, где угощался всевозможными диковинными угощениями, но не было для него ничего вкуснее тех сарделек.
Старинная вазочка
Вазочка стояла на подоконнике, и когда дверь на кухню была открыта, то каждый, входящий в квартиру, первым делом видел на окне её стройный силуэт на фоне изменчивого неба. Она была небольшой, ростом чуть выше обычного стакана, если мерить кухонными мерками, поэтому дома говорили не ваза, а вазочка, но кто знает, в каких единицах оценить красоту и привязанность даже к такой малой вещице.
Алине шёл седьмой год, и она, сколько помнила себя, столько помнила и вазочку, которая раньше стояла за стеклом, в буфете, на самом видном месте. Мама Алины рассказывала, что вазочка досталась ей от бабушки, а той от другой бабушки, и та, последняя бабушка, у которой оказалась чудесная вазочка, она таяла в глубине веков, как льдинка от вечного солнца.
Вазочка, стоящая на круглом, изящном основании, снизу была тоньше, затем постепенно расширялась к отверстию, обрамлённому волнами дугообразных фестонов с тоненькой, золотой каймой. Она была сделана из тончайшего белоснежного фарфора, и если бы ничего более на ней не было, то и тогда она была бы идеалом гармонии и красоты.
Но далёкий, одарённый художник нарисовал на вазочке очаровательную красавицу. Она была изображена по пояс, в свободной синей блузке, с рассыпавшимися по плечам русыми волосами, с какой-то отстранённой, загадочной и одновременно невозможно притягательной улыбкой. На вазочку хотелось смотреть и смотреть, и, вероятно, место её было не на кухонном подоконнике, а где-нибудь в шкафу краеведческого музея небольшого провинциального городка.
Стол на кухне стоял рядом с окном, и Алина, завтракая, обедая или ужиная, всегда любовалась красавицей на вазочке, разговаривала с ней, рассказывала новости и в конце концов решила, что перед ней не прекрасная незнакомка, а, без сомнения, её родная пра-пра-пра-бабушка.
С тех пор, как мама поместила вазочку на подоконник, она стала ставить в неё цветы – крохотные незабудки, ярко-синие, с жёлтым глазком посередине, или подснежники, голубые, как весеннее небо, или веточку сирени, где мама всё искала счастливые цветки с пятью лепестками, и, когда находила, радовалась, как девочка, на что Алина всегда удивлялась: «Мамочка, вот ещё и ещё…» Но это было неважно, потому что мама всегда успокаивалась на одном счастливом цветке, какая странная, однако, мама.
Белая роза… она, в изысканно-тонком, фарфорово-белоснежном сиянии казалась невыразимым волшебством, от которого ну просто глаз не отвести. «Потому что нельзя быть красивой такой», – пела мама, глядя на эту неземную красоту. Алина подпевала, иногда, впрочем, спрашивая: «Почему нельзя?» А мама в ответ улыбалась и всегда так же загадочно, как очаровательная красавица.