- -
- 100%
- +
– Фу, Эдуард, какой ты не тонкий! – опять наморщила носик Татьяна.
– Еще скажи толстый, – усмехнулся он.
– Нет, ты именно такой, какой надо. Как мне нравится но говоришь такие странные вещи.
– Ничего странного, не стоит обижаться на мужчину за его невнимательность к вашей неординарной личности и повышенному интересу к попке и ножкам. Любовь мужчины до того, как он переспит с женщиной, мало стоит. Любовь можно ценить после того, как мужчина узнает ее тело.
– А как же наша душа? – еще раз попыталась наставить оратора на путь истины Глория.
– А что душа? Я сейчас говорю о женщине, как о некоем образе, о символе. А если я начну говорить о женской загадочной душе, сразу получится глупость и ложь. В самом деле, никто же не пытается всерьез рассуждать о мужской душе. Обычно говорят о каждом мужчине, как самостоятельной личности. И если я начну говорить о женских душевных качествах, это будет все равно что пытаться рассуждать о собирательном образе Красной Шапочки во всех девчонках, носящих головной убор похожего цвета.
– Значит, ты считаешь, что нас объединяет только смазливая мордашка и соблазнительная попка? – возмущенно спросила Татьяна. – И все?
– Ха! Если бы. Не видел ничего более вызывающего в женщинах ненависть, чем успех внешности своей сестры.
– А ты говоришь, у нас нет ничего общего в характере, – съязвила в свою очередь Глория. – Теперь можешь добавить к этому, что все женщины глупые, и портрет будет завершен.
– Зачем же злится? – Эдик был невозмутим. – Это не самые плохие качества в людях. Мужчинам достались пороки похуже.
– Ах, я сейчас расплачусь от вашей несчастной доли. – вытерла несуществующие слезы Татьяна, – Только почему-то всегда больше страдаем мы, в том числе и от ваших пороков, что не мешает вам воображать себя сильнее и умнее нас. И вообще все мужики – сволочи.
– А ты, оказывается, феминистка.
– Кто, кто?! Это что, такие некрасивые и сварливые старые девы?
– Почему обязательно некрасивые и старые? Среди них тоже ничего попадаются.
– Все равно я не феминистка.
– Все женщины феминистки. Каждая в глубине души считает всех мужиков сволочами. Правда, в этом смысле и мы, мужики, не лучше. Факт, что у всех женщин нелады с головой, у нас даже как-то не принято обсуждать. Правда, Никита?
– Не знаю. – Самолетов вышел из приятного состояния отстраненности, усиленного завораживающим блеском камина, забавной беседой и приятно туманящим голову алкоголем. – Я как-то об этом не задумывался.
– Не увиливай, Никита, – потребовала Глория, – что ты думаешь про женскую привлекательность? А то сидишь целый вечер и молчишь.
– Хорошо, попробую ответить, – задумчиво прищурился на поблескивающее пламя нарисованного очага Самолетов, – Я думаю, что привлекательность – это что-то внутри женщины, до чего мужчина всегда стремиться добраться, но сделать это не может и не должен. Отдавая себя всю, часть женщина не должна отдавать никогда, как бы она его ни любила. Если мужчина начнет понимать, за что ему нравится женщина, то она ему скорее всего уже не нравится. Лучше сделать над собой усилие и показать, что хотя он и великолепен, пусть не обольщается, что найдутся и получше. После этого от мужчины трудно будет избавиться, даже если захочешь. Но самое главное женщина должна быть не просто любовницей, а настоящей женщиной-другом. Мужчине должно быть с нею легко, в ее присутствии он должен чувствовать себя сильным, умным, талантливым, и она не должна сосать ни капли его крови, как это делают женщины-вампиры.
– Женщины-вампиры? Ой мамочки, – поежилась Татьяна, – ты серьезно.
– Да, Никита, – грозно потребовала ответа Глория, – кого ты имеешь в виду?
– Не волнуйтесь, не вас, – усмехнулся Самолетов, – но разве вы не встречали среди женщин такие особи, которые, сами не сознавая того, выпивают у мужчины всю кровь? Мужчина, общаясь с кровопийцей, растрачивает против своей воли душевные силы на окружение ее постоянной заботой и вниманием, которые женщина воспринимает с откровенным высокомерием и пренебрежительной холодностью. Все знаки любви, будь то простая забота о том, чтобы ей было удобно в киношке, до царских подарков, она принимает как само собой разумевшееся. И не жалуйся, если она отвергнет в раздражении твои старания, что сделает тебя же виноватым за свою назойливость и неуместную суету. Такие женщины обладают мистической способностью при общении сделать тебя своим должником, даже если ты ей ничем не обязан. Твоя речь непостижимым образом теряет контроль, и с губ невольно слетают самые безумные обещания, которые потом, естественно, ты обязан будешь выполнить, предвидя обиженно поджатые губы или оскорбленный вид, говорящий о том, что она всегда подозревала в тебе недотепу и никудышного мужчину, не чету настоящим, держащим слово любой ценой…
Между тем беседа затянулась далеко за полночь. Молодые люди наслаждались общением под звон бокалов и уют камина. Наконец Эдик сладко потянулся и поинтересовался, хихикнув:
– Ну что, поздно уже, не пора ли по кроватям?
Глория настороженно посмотрела на Никиту, не совсем понимая, не имеет ли его друг ввиду что-то неприличное.
– Мы останемся в каминной, – продолжал великодушно Эдик, – а вы можете занимать спальню. Татьяна выдаст вам белье.
Оказавшись в постели под одним одеялом, Самолетов в нетерпении положил руку Глории на бедро, там где полоска трусиков огибала тонкую девичью плоть, но она остановила его руку.
– Ты думаешь нам сейчас можно? – услышал он в темноте ее шепот.
– А почему бы и нет. Я слышал, есть такой способ сорвать задержку – надо как следует потрахаться.
– Да. Хм. Ну, хорошо, давай попробуем, а вдруг поможет.
* * *
Просыпаться утром молодым с легкой истомой от ночных бдений в объятиях прекрасной и влюбленной одалиски, когда на кухне кто-то уже готовит кофе, а внизу ждет автомобиль, сесть в который на виду жителей спального района, ничего кроме "копейки" под окнами в своей жизни не видевших – в этом есть особая поэзия и восторг.
Пока девушки о чем-то шептались на кухне, приводя себя в порядок после беспокойной ночи, Никита пил кофе в гостиной с одетым в китайский халат Эдиком. Комната, казавшаяся вчера настоящим каминным залом, на поверку оказалась заурядной двадцатиметровкой в панельном доме со старыми шкафами шестидесятых готов, и мягкой только входящей в моду мебелью, которую, видимо, недавно завез сюда сам Эдуард.
– Я сейчас в офис, могу подвезти, – предложил начинающий предприниматель, поглядывая на часы.
– Если будешь проезжать мимо площади Ногина, высади нас там.
– Отлично, как раз по пути. Она там живет? – кивнул он в сторону кухни, видимо, имея в виду Глорию.
– Да нет, там дом ее отчима. Он должен ей денег. Вот Глория и попросила оказать моральную поддержку.
Эдик на секунду задумался.
– Хочешь дам тебе совет, – предложил он после некоторых размышлений, потягивая ароматный кофе с коньяком из чашки. – Ты представься как ее кредитор. Мол, эта девушка должна тебе денег, и как бы она передает тебе все права на собственных должников. Усек? Например, сам я к должникам никогда не езжу, а сразу отправляю своих работников ножа и топора. Кстати, хочешь, я подвезу тебя прямо к его дому на машине и подожду внизу, для солидности?
– Хм, не знаю, можно попробовать. – пожал плечами Никита, – Только зачем ждать, я думаю и так все будет в порядке.
– Ну смотри. Я могу дать еще двух ребят для подмоги?
– Нет, спасибо, – вспомнив громил из охраны Эдика, решительно отказался Никита, – я уж как-нибудь сам справлюсь.
– Дело твое.
* * *
Спустившись на машине от Лубянки мимо Старой площади и памятника защитникам Плевны, выкрашенного в черную краску, они свернули на Солянку и углубились в запутанные дворы, едва протискивая лимузин между стен, следуя указаниям Глории.
Никита был удивлен, что в центре Москвы, недалеко от Кремля, существуют такие странные кварталы с домами, больше напоминающими Петербург Достоевского, с многочисленными переходами между дворами-колодцами, одни из которых заканчивались тупиком, а другие выводили на тихие переулки, примыкающие к когда-то существовавшему здесь Хитрову рынку.
Миновав несколько арок и сквозных дворов, они наконец остановились у обшарпанного двухэтажного дома, не ремонтированного как будто еще с царских времен.
Никита и Глория попрощались с Татьяной и вышли из автомобиля, Эдик, не глуша двигателя, вышел с ними и открыл гигантский багажник Линкольна. Достав из него братковскую кожанку, он протянул ее Самолетову:
– На, одень для пущего эффекта. Потом вернешь.
От этого предложения Никита не стал отказываться и с удовольствием облачился в мягкий набук куртки, которая пришлась ему в самую пору.
– Ну, бывайте, – махнул рукой Эдик.
Он влез на водительское сиденье и, оставив после себя незнакомо-сладковатый запах бензина, скрылся в переулках.
Глория критично оглядела своего спутника. С двухдневной щетиной и короткой стрижкой, одетый в кожаный "прикид", он и в самом деле стал поразительно напоминать представителя криминального мира.
– А тебе идет, зверюга, – в приливе нежности, прижалась она к нему и чмокнула в колючую щеку.
Никите понравилось то, как она его назвала.
– Только давай так, – деловито предложил он, – представь меня не своим приятелем, а как бы бизнес партнером. Мол, ты должна мне денег, и переводишь стрелки на своего папашу.
– Отчима.
– Ну, отчима. Мне так легче будет с ним разговаривать.
– Не знаю, что ты задумал, но пусть будет так.
Глория толкнула подпружиненную деревянную дверь с выбитыми стеклами в окошках, и они оказались в пахнувшем сыростью темном подъезде со стертой и непривычной городскому жителю деревянной лестницей.
Поднявшись по скрипучим ступенькам, они остановились у давно некрашеной двери без номера с разбитым почтовым ящиком. На ящике еще сохранись наклейки названий газет в написании характерном для тридцатых годов.
Звонок тоже отсутствовал, как класс, а потому Глория просто громко постучала согнутым указательным пальцем. Никита прислушался к происходящему в квартире, но кроме громко играющего радио, никаких других звуков не последовало. Глория постучала еще раз, однако с тем же удручающим результатом.
Неожиданно позади послышался хлопок закрывающейся парадной двери и ступеньки заскрипели под чьими-то шагами. Через секунду перед молодыми людьми предстал бомжеватого вида мужичок в трениках и пиджаке поверх майки, на котором поблескивал ромбик высшего инженерного образования. Его редеющие и немытые волосы были прилеплены к голове справа налево, а мышцы лица подрагивали в астеническом нетерпении человека, которому срочно нужно похмелиться. В руках он нес авоську со скудным набором продуктов, а из бокового кармана пиджака торчала бутылка водки. На ходу он считал остатки мелочи. Дойдя до самой двери, он поднял взгляд и только тут заметил две фигуры перед собой.
– Вы чего тут? – вздрогнул мужичок в испуге, но, видимо, узнав Глорию, криво усмехнулся, – Это ты, а я вот из магазина. – Он тряхнул авоськой. – Сволочи, еле дошел! Машин понакупали, едут и едут, никак дорогу не перейти. Вот бы половину перестрелять, тогда бы посвободнее стало.
– Здравствуй, Виктор, – холодно сказала Глория, – не пугайся, это Никита.
– А чего мне пугаться. Извини, приятель, в сторонку встань. – он несколько грубо подвинул молодого человека, и наклонившись откинул грязный коврик.
Под ковриком лежал ключ, с помощью которого отчим Глории и открыл дверь своего дома. Не оглядываясь, он пробубнил:
– Проходите, располагайтесь, гости, блин, дорогие.
– Спасибо, Виктор, – делая шаг через порог, сказал Глория, – но мы не на долго.
– Хе-хе, конечно не на долго. Кому я нужен? Даже своей дочери не нужен.
– Я тебе не дочь, – вспыхнула девушка.
– Ну да, когда я тебе задницу, соплюшке, подтирал, ты была мне дочерью, а теперь нет.
– Может, я и была тебе дочерью, пока ты первый раз не ударил мою мать. Впрочем, я не хочу сейчас выяснять отношения. Мы пришли по делу.
Из темного коридора они прошли за хозяином квартиры на закопченную грязную кухню, с паутиной по углам потолка.
– Ну да, конечно, по делу, – продолжал бубнить Виктор, выкладывая на изрезанную и истертую клеенку кухонного стола кусок колбасы, хлеб и рыбные консервы. Сейчас все стали деловые. А так, чтобы прийти и выслушать человека – это нет. А хотите я вам свои стихи почитаю. Не пугайтесь, они короткие, в одну строку, вот например, сегодня ночью пришло. Отчим Глории встал посреди кухни в позу молодого Вознесенского и закатив глаза начал завывать нараспев:
– «Я жизнь спустил, как воду в унитазе!..» – мельком взглянув на собеседников и не увидев одобрительной реакции, продолжил. – Не нравится? Хорошо, тогда другие: «Я слил и тем я интересен!..» Что тоже не хватает энергетики? Тогда вот: «Забил на все и отдыхаю!..» А? Мощь! Или: «Послал всех на и наслаждаюсь!..»
– Прекрати, Виктор, – грубо оборвала его Глория, – мне надо серьезно с тобою поговорить.
– Поговорить? О серьезном? А что же тебе мешает? Если сильно хочется, не надо себя сдерживать, ты начинай, а я подойду попозже. Живот после стихов что-то пучит.
Он сорвался с места и исчез в ванной комнате, совмещенной с туалетом. После небольшой паузы, послышался шум спускаемой воды, и мужичок предстал перед молодыми людьми в галстуке безумной расцветки с попугаями и пальмами. Бутылки водки в кармане уже не было, его руки перестали ходить ходуном, а в глазах появился нагловатый прищур. При этом на ходу он зачесывал набок остатки волос ершиком от унитаза.
– С утра? Теплую водку? Из мыльницы? Обожаю. – благостно зажмурился он, отбросив ершик под раковину. – Итак, о чем ты хотела со мною поговорить?
– Виктор, я хочу забрать свои деньги, – решительно начала Глория, – те, что ты взял у меня на выгодную сделку. Сделка, как я вижу не состоялась…
– Деньги? Деньги… Ага! – Виктор сделал невинное лицо. – А у меня нету.
– Как нет? Ты же обещал еще в прошлом месяце.
– Ну мало ли что я обещал. Нет у меня денег, и все! Хреновым я оказался предпринимателем. И знаете почему? Потому что я – русский. Пью много. А в России пьют двумя способами: до тех пор, пока не кончатся деньги или до состояния полной невменяемости. Впрочем, ха-ха, создается впечатление, что деньги у русских никогда не кончаются, – в этом месте он неожиданно перешел на пафос, – Эх русский народ – никудышный народ! Да будь такое же в другой стране, все правительство давно бы смели. А у нас все терпят. Нет, нас надо заменить на евреев. Они здесь все лучше устроят.
– Да как тебе не стыдно такое говорить! – возмутилась Глория.
– Я имею право это говорить, потому что я всю жизнь отдал космическому институту, а его вязли и закрыли. Говорят, космос сейчас никому не нужен. Иди, говорят, торгуй за прилавок. А как же! Велика Россия, и талантов у нас навалом, как говна! Ну пошел я за прилавок, а там такие вот ребятки, похожие на твоего дружка, меня и обули, то есть раздели. Все до копейки выгребли.
Никита, который не любил, когда начинали ругать происходящие в стране реформы, решил, что нет особой нужды церемонится с отчимом Глории. Да и роль ее "крыши" надо было блюсти, а потому он "включил крутого" и потребовал:
– Мужик, я не знаю, кто тебя конкретно обул, это не мое дело, но сложилось так, что эта девушка оказалась должна мне денег, а ты должен ей. Так что меня не волнует, где ты их возьмешь.
– Ах, вот оно что, – тут же переменил тон на плаксивый визг спившийся инженер, – Так ты из этих, из молодых, да ранних. Ну и дружка моя доченька нашла. Нашла и на папашу натравила. Кстати, а зачем тебе деньги так срочно понадобились, что, намылилась в Израиль со своей мамочкой?
Глория отреагировала слишком нервно, чтобы Самолетов не заподозрил, что в словах ее отчима есть доля правды.
– Это не твое собачье дело! – взвилась она. – Я хочу получить свои деньги.
– Езжай, езжай! Пусть все уедут. И они нас еще пугают утечкой мозгов. Ха-ха! Как может утечь то, чего у нас нет? Я даже знаю, кто первый заметил, что у нас с головой не все в порядке. Это был Юрка Гагарин. Между прочим, он жал мне вот эту самую руку, – Виктор показал костистый кулак, – Юрка когда над страной поднялся, так сразу и заметил: "Ну, – говорит, – Поехали". А когда границу на Запад открыли, многие так и окончательно поехали. Кто в Израиль, кто еще дальше. Теперь они там лечатся.
– Я вот, например, никуда уезжать не собираюсь, – хмуро заметил Никита, поглядывая на свою спутницу.
– Ха-ха. Это правильно, – одобрительно крякнул Виктор. – Оставайтесь. Вам, молодым, наглым и вооруженным, и возглавить этот дурдом, – похоже отчим всерьез принял Никиту за рэкетира, с помощью которого Глория пришла выбивать долг. – А что, все верно: теневая экономика, как выяснилось, единственная нормальная в стране, теперь объявляется официальной, а плановая – объявляется вне закона и отныне будет преследоваться в уголовном порядке. Вот так!
Он разошелся ни на шутку. Казалось, это говорил не он, а сатирик из радиоточки. По радио как раз удачно передавали марш Энтузиастов.
– …И будем беспощадно карать за любые проявления плановости.
Составил пятилетний план – получи пять лет. Выиграл в социалистическом соревновании – получи десять, и переписываться запретим. Доску ударников коммунистического труда вообще менять не надо – подпиши только "Их разыскивает милиция". А за такое экономическое преступление, как выход на субботник, будем применять высшую меру – высылка в Израиль. Ха-ха!
И нечего спрашивать, отчего они медлят с приватизацией. Идиоты! Все уже давно приватизировано, оттого они и медлят. Они нас еще коммерции будут учить! У самих голова имеется. Вон немцы по камушку свою стену продают. У нас тоже стен хватает. Одной кремлевской всю страну накормить можно. Кончится стена, продадим на Запад всех более или менее красивых женщин, тем более нам они пока ни к чему, а людям радость. И в космос будем отправлять только за деньги. Кто хочет с возвращением, брать в два раза дороже.
Только извините, ребята, вы и с капитализмом гребаным можете опять в просак попасть. Ведь в Октябрьской революции буржуи не меньше виноваты, чем увлекающиеся разными идеями массы. Кто их просил так эксплуатировать людей? Меру же знать надо. И к "Яру" с цыганами нечего было на тройках через весь город мчаться, когда на улице нищих полно. Сделал миллион, не останавливайся – пропить всегда успеешь – сделай два. Снова вложи в дело. Создай рабочие места, отдай в казну, на благотворительность, на природу, подмети улицы. Вот тогда можно и к "Яру" с цыганами. А то смотрите, до семнадцатого года опять недалеко.
– Хватит нести околесицу, – прервал речь оратора Самолетов, – Девушка должна мне денег. Вы должны ей, так что теперь считайте, что ее долг переходит на вас. Возражения есть?
– Нет, возражений нет. Вот ведь парадокс: велика Россия, а отступать, как всегда, некуда.
– Повторяю, папаша, – Никита как мог изображал угрозу в голосе, – гоните деньги, и разойдемся по хорошему.
Кажется, он безбожно переигрывал, но его увещевания вдруг возымели действие.
– Ладно, ладно, – поднял вверх руки алкоголик, – я же не против, но у меня нет. Мне надо занять у Капитоныча, а Капитоныч спит.
– Так разбудите его, – не чувствуя подвоха, потребовал Никита.
– Без проблем, как любит говорить сейчас молодежь, – ехидно усмехнулся хозяин квартиры, – Прошу…
Он сделал приглашающий жест вглубь темного коридора. Молодые люди, переглянувшись, последовали за ним. В конце он толкнул дверь, и та со скрипом распахнулась. Посреди комнаты, загаженной пустой посудой и окурками, Никита заметил лежащего на смятом и грязном ситце кровати огромного мужика. Он спал, лежа на животе. Из уголка его приоткрытого рта на подушку стекала слюна, образуя на ней большое темное пятно.
– Во, Капитоныч, к тебе бандиты пришли, – бодро объявил Виктор. – Денег требуют.
Мужик мгновенно приподнял голову над подушкой, приоткрыл слипшиеся глаза и осипшим голосом произнес:
– Бандиты, какие бандиты?
– Какие обычно бывают. Рэкет, ити их. Денег, что ты мне за постой задолжал, требуют.
Виктор воспользовался тем же приемом, что и Никита. Он ловко перевел «стрелки» с одного должника на другого.
– Сейчас, – Капитоныч, не вставая с постели, дотянулся до рассохшегося венского стула, на котором висел милицейский китель, и пошарил в кармане. – Сейчас, все будет.
Но вместо денег он выхватив из кармана пистолет Макарова и наставил дуло на Никиту.
– Стоять, гадёныш! Ща мы устроим разбор полетов. Витек, вызывай опергруппу.
– Капитоныч, ты с ума сошел, я же пошутил, – опешил отчим, – брось ствол.
– Всех бандитов надо мочить, – пьяно мотнул головой постоялец, после чего сфокусировался на Глории и добавил, – и евреев тоже.
– Евреев-то за что? – спросил Никита, нащупывая на стенке, чем бы запустить в пьяного милиционера.
– Что б знали, – резюмировал Капитоныч.
В следующую секунду, Самолетов метнул в него грузную рубаху, которую он снял с вбитого в стену гвоздя. Она точно накрыла голову вооруженного жильца, после чего раздался оглушительный хлопок.
Все присели. В нос ударил едкий запах пороха. Никита молниеносно захлопнул дверь. После этого раздалось еще пять выстрелов, и одновременно на стенке появились белые дырочки, из которых ударили лучи солнца.
Никита бросился на пол, увлекая за собою ничего не понимающую Глорию. Когда выстрелы стихли, за стенкой послышался мат и холостые щелчки пистолета.
– Ты жива? – крикнул Никита и поднял Глорию с пола.
Она, похоже, не пострадала, но была страшно напугана. Схватив девушку за руку, Никита увлек ее к двери. Виктор пошатываясь отлепился от стены, и бросился за ними, видимо, сам не ожидая такой реакции от своего постояльца.
– Дочка, прости, я не хотел! – кричал он вдогонку убегающим без оглядки молодым людям.
Выбежав за ними из квартиры, он тут же споткнулся о подставленную кем-то ногу и кубарем покатился по лестнице вниз к парадной двери. Возле выхода на улицу его нагнали и подхватили под руки два крепких молодчика и выволокли во двор. Там они остановились перед Линкольном, рядом с которым стоял Эдуард и симпатичный небритый парен с колючим пронимающим до глубины взглядом. За их спинами Никита прижимал к себе дрожащую Глорию.
– Это и есть ваш должник? – спросил Эдик, тыкая в Виктора кулаком.
Никита кивнул, отряхивая от грязи и пыли себя и ошалевшую девушку.
– Это он стрелял?
– Нет, это его сосед, какой-то бешенный милиционер.
– Милиционер? – Эдик о чем-то задумался. – Ну и бог с ним. Грек, а с этим разберись. Он вроде ребятам деньги должен. А я пока девушку успокою.
Он усадил Глорию в Линкольн и налил ей в маленький стаканчик коньяк из бара. Никита устроился рядом на заднем сидении и вопросительно посмотрел на Эдуарда, не понимая, как он здесь оказался.
– Что, рэкетир хренов. Удивлен? – довольно начал объяснять он. – Все просто. Приезжаю в офис, а сам места себе не нахожу, думаю, ну точно дров наломаешь. Как видишь, я оказался прав.
Между тем, на улице раздался отчетливый шлепок, а затем бригадир бандитов по кличке Грек, поинтересовался у получившего оплеуху отчима:
– Эй, слышь, мужик, если ты сегодня долг не отдашь, у тебя в жизни начнутся большие неприятности. Я тюрьму кормлю, а ты деньги отдавать не хочешь. Они ребята честные, но строгие…
После чего раздался шлепок погромче.
Глория, подняла голову, склоненную к груди Самолетова, и вдруг громко и истерично потребовала:
– Не надо!
– Что, не надо? – непонимающе спросил Эдик, принимая из ее рук опустевший стаканчик.
– Не надо его трогать. Я не хочу. Зачем вы вмешиваетесь? Я ему все простила.
Эдик пожал плечами.
– Ну хорошо, простила так простила. Желание столь симпатичной девушки для меня закон. Пусть живет.
Он не торопясь вышел из автомобиля, так что Виктор успел получить еще пару оплеух, подошел к Греку и что-то шепнул ему на ухо, указывая на девушку, а потом на ее отчима. Они кивнули друг другу понимающе, и бригадир что-то негромко приказал своим ребятам. Те, как ни в чем не бывало, отпустили руки своему подопечному, и тот измождено рухнул на асфальт.
Грек и двое его подручных, махнули рукой Эдику и скорым шагом направились к стоящему неподалеку черному Ауди. Через несколько секунд их и след простыл.
– Ну что, куда вас на этот раз подвезти? – довольный произведенным эффектом поинтересовался Эдик, усаживаясь на водительское сидение.
– На этот раз до ближайшего метро, – еще не переведя до конца дух, попросил Самолетов.
– «Площадь Ногина» подойдет?
– Да.
Эдик закрыл двери и включил зажигание.
– Подождите! – вдруг потребовала Глория.
Мужчины удивленно повернули к ней головы.