- -
- 100%
- +
– Все равно мужчинам легче, для них внешнее старение не так важно, как для женщины. А для нас уходящая молодость – это катастрофа.
– Не согласен. Если женщина следит за собой, она и в пятьдесят может быть привлекательна для мужчины. Я не расслышал, сколько тебе скоро исполняется? Пятьдесят?
– Дурак! Фигуру еще можно сохранить. А лицо? Куда ты денешь морщины, цвет и дряблость? Ты разве никогда не вздрагивал от неестественности фигуры девочки и оплывающего лица.
– К чему сейчас задумываться о грустных вещах? И вообще, что сегодня с тобой происходит. Ты что-то скрываешь? Ты плачешь! Моя девочка, ну не надо… Иди я обниму тебя… Если хочешь, вороненок, можешь немного поспать.
– Нет, я не хочу спать. Я хочу тебя. И не называй меня больше вороненком. Мне это имя уже надоело. Придумай для меня что-нибудь другое.
– Я придумаю тебе миллион названий и нежных имен. Иди ко мне, я прошепчу тебе их прямо в ушко:
Мое ушко, сегодня я буду твоим словечком.
Мой замочек, я буду твоим ключиком.
Моя норка, я буду твоим ужиком.
Мои ножны, я буду твоей сабелькой.
Мой кувшинчик, я буду твоим гончаром.
Моя вазочка, я буду твоим гладиолусом.
Моя березка, я буду твоим короедиком.
Моя лазеечка, я буду твоим лазутчиком.
Моя копилочка, я буду твоим рубликом.
Мое яблочко, я буду твоим червячечком.
Моя пещерочка, я буду твоим циклопиком.
Мой бутончик, я буду твоим шмеликом.
Моя бабочка, я буду твоей иголочкой.
Моя пьеса, я буду твоим суфлером.
Моя скрипочка, я буду твоим Паганини.
Моя Марианская впадинка, я буду твоим корабликом.
Моя пирамидочка, я буду твоим фараончиком.
Моя широта, я буду твоей долготой.
Мои Арабские Эмираты, я буду твоим нефтяником.
Мое Эльдорадо, я буду твоим старателем.
Моя рабыня, я буду твоим эмиром.
Моя царица, я буду твоим привратником.
Моя девственница, я буду твоим девственником.
Моя распутница, я буду твоим развратником.
Моя девочка, я буду твоим мальчиком.
Мой мальчик, я буду твоей девочкой.
Моя чернильница, я буду твоим перышком.
Моя звездочка, я буду твоим астрономом.
Моя Троя, я буду твоим Ахиллесом.
Моя волшебная лампа, я буду твоим Алладином.
Моя боль, я буду твоим лекарством.
Моя фантазия, я буду твоим фантазером.
Моя пропасть, я буду твоим падением.
Моя долина, я буду твоим взгорьем.
Мое ущелье, я буду твоим эхом.
Моя теорема, я буду твоим решением.
Мой шедевр, я буду твоим гением.
Моя Голгофа, я буду твоим распятием.
Моя темница, я буду твоим узником.
Моя свобода, я буду твоим сумасшедшим.
Мое видение, я буду твоим опиумом.
Мое наслаждение, я буду твоей вершиной.
Моя смерть, я буду твоей жизнью.
Мое время, я буду твоим течением.
Пусть наше мгновение будет нашей вечностью…
* * *
– Я должна сказать тебе действительно что-то важное. – Глория стала официально серьезна. – Обещай, что воспримешь это известие спокойно и не будешь обижаться, что я не сказала тебе раньше? Я боялась, что ты начнешь меня упрашивать, и я не смогу принять это решение.
– Значит, я правильно угадал. Я давно начал подозревать, что все идет к этому. И с Виталиком ты не зря встречалась.
– Ты уже все знаешь? Тебе рассказала по телефону моя мать?
– Нет. Но я давно ждал, что ты готовишься это сказать, еще с того момента, когда ты забрала документы из института. Если девушка что-то скрывает – ничего хорошего ждать не приходится. И когда это должно произойти?
– Через три дня. Все уже готово: документы, вещи, билеты. И отец уже ждет, чтобы встретить меня.
– Отец?
– Да. Мой настоящий отец. Он уже давно там. Правда, у него другая семья, но он обещал помочь на первых порах.
– Да, смешно я, наверно, выглядел, когда предлагал выйти за меня замуж? Ха-ха. Что ж, давай больше не будем об этом. Лучше выпьем шампанского, чтобы у тебя в новой жизни все было хорошо.
– Давай. Если честно, я думала, что ты воспримешь это по-другому.
– Как?
– Как-то иначе.
– Ты думала, я брошусь на колени и буду молить, чтобы ты не уезжала, или, в крайнем случае, взяла меня с собой, как устройство для перетаскивания чемоданов?
– Гад ты!
– Прости меня.
– Несмотря на все твои заскоки, я буду отчаянно скучать по тебе.
– Вздор. Ты забудешь обо мне на другой день, после того как попадешь в новую жизнь.
– Нет, я тебя уже никогда не забуду.
– Иллюзия. Тебе это только кажется. Мне самому иногда невозможно представить, как я буду жить без человека, к которому привык. А как только он уходит из моей жизни, как-то даже неприятно от того, как быстро его забываешь.
– Я буду тебе писать.
– Не будешь.
– Буду.
– Сама убедишься. Найдешь себе какого-нибудь богатого Мойшу, он будет обеспечивать тебя, ты будешь изменять ему направо и налево и будешь счастлива.
– Какого еще Мойшу?
– Ну не Мойшу, какая разница. Все равно будешь изменять.
– Нет. Ты все же испортил мне жизнь. Я тебя прошу только об одном, мне больше от тебя ничего не надо.
– Ты о чем?
– Подари мне это.
– Что?
– Подари мне губы, язык и эту вещь, что находится внизу. Я уже не смогу без них.
– Ты с ума сошла. Но даже если я и сделаю это, тебя просто не пропустит таможня, найдя тысячу причин.
– И главной будет нелегальный вывоз национальных сокровищ.
– Ну ты и сказанула!
– Хорошо, если ты не можешь отдать мне это, тогда не женись. Не женись хотя бы лет до тридцати.
– Странные эти женщины – ни себе ни людям. Ничего, к сожалению, обещать не могу. Про себя по крайней мере. А то, что случится с тобой, уже ясно.
– Что тебе ясно?
– Вспомни мое предсказание? Все случилось, как я тебе и обещал тогда. Помнишь, мы сидели с тобой в кафе, и я рассказывал тебе про твою будущую жизнь.
– Нет, я уже все позабыла.
– Я говорил, что институт ты бросишь на втором курсе. Потом уедешь. Осталось сбыться последнему предсказанию.
– Какому?
– Выйти замуж.
– А за кого? Предскажи мне мужа получше.
– К получше я буду ревновать. Я предскажу тебе среднего.
– Если ты меня любишь, сделай, как я прошу. Ты же меня еще любишь?
– Я тебя ревную, в том числе и к твоему будущему мужу. Ладно, предсказываю тебе хорошего человека.
– И главное, закажи там, чтобы в постели был как ты.
– Это невозможно.
– Я прошу.
– Хорошо, но предсказание сбудется только в том случае, если ты не будешь слишком разборчивой и выйдешь замуж за первого понравившегося тебе парня, даже если тебе будет казаться, что где-то совсем рядом ждет более удачная партия. Обещаешь?
– Обещаю…
***
Они сидят на заднем сиденье такси, которое, покачиваясь, мчится по ночным улицам. Ее голова лежит у него на плече, и он иногда целует ее висок и волосы.
Почему они расстаются? Этого никто сказать не сможет. Она не может жить здесь. Ее гонит страх перед будущим в этой стране. Ее зовет отец и призрак новой жизни. Или, быть может, это говорит пресловутый голос крови? Может быть, ему бросить все и уехать с ней? Нет. Невозможно. Он не может жить там. Да и в качестве кого?
Сейчас они бегут за чем-то без оглядки, страшась привязаться друг к другу по-настоящему. Они хотят быть свободными от всего и боятся глубоких и искренних чувств. А потом, на вершине своего успеха или в тупике неудачи, оглянутся назад в поиске того настоящего и живого, чем когда-то так легко, без сожаления пренебрегли, и окажется, что в жизни ничего, кроме памяти их чувств, не существует. Все остальное: деньги, вещи, приятная и ненапряженная жизнь – существует вне людей и в силу своей самодовлеющей ценности готово предать их бренное тело в любую минуту.
Ушедшая молодость окажется счастливым временем, когда они жили волшебной мечтой о вечном празднике в освещенном яркими витринами и красочной рекламой вечернем городе. Где на улицах встречаешь загадочно красивых мужчин и женщин. Где каждая дверь таит в себе вход во влекущий мир вечного праздника, неожиданных встреч, мимолетных поцелуев и неумирающей музыки.
Сейчас им кажется, что все еще впереди. И чувства, переживаемые сейчас, – это лишь подготовка к другим настоящим чувствам, которые ждут где-то там, в другой, полной счастливыми событиями жизни.
Таксист время от времени весело поглядывает на них в зеркальце заднего обзора. Что он думает об этих двух прижавшихся друг к другу молодых людях? На вид ему лет сорок. Его молодость давно позади. Был ли в его жизни такой вечер?
– Завидую я вам, молодым – вдруг произносит таксист сожалеющим о чем-то голосом.
– Чему же вы завидуете? – спрашивает он.
– Всему: молодости, красоте, беззаботности. Тому, что вы можете вот так ехать обнявшись, и целоваться в такси, и вообще где угодно…
– Вот здесь направо, и остановите возле того подъезда, – попросил Никита и достал деньги расплатиться.
***
– Посмотри на часы, мы стоим уже скоро как час.
– Что ты все время поглядываешь на эти проклятые часы, как будто боишься, что я их украду?
– Я беспокоюсь о тебе. Как ты будешь возвращаться домой?
– Это мои проблемы. Но, может быть, ты уже торопишься на самолет?
– Ты должен понять, я не могу не ехать. Если бы это было в моих силах, я бы не расставалась с тобой никогда.
– Возможно, это к лучшему. Каждый ищет в жизни свою дорогу.
– Я больше не могу. Еще минута, я разревусь и никуда не поеду. Поцелуй меня на прощание. И не вздумай приехать в аэропорт. Это будет слишком тяжело для меня. Все эти плачущие родственники, дурацкое оформление, таможня. Ты же знаешь, как у нас это все происходит. Я просто не выдержу. Хорошо?
– Хорошо.
– Обещаешь?
– Обещаю.
– Давай прощаться.
– Я тебя прощаю.
– И я тебя. Пока!
– Пока!..
Одна С Половиной Недели
Они встретились два года спустя в маленькой, окруженной врагами средиземноморской стране.
Когда Глория уезжала в Израиль, Никита был уверен, что она едет со всей семьей, но оказалось, что семья (мама, брат и бабушка) ждет статуса беженцев в американском посольстве, между тем как Глория решилась ехать в незнакомую страну совершенно одна, на свой страх и риск.
Мать и все родственники уговаривали ее подождать, ведь до получения статуса осталось совсем недолго. Однако ее непреодолимое желание быть самостоятельной во всех своих, даже неверных, решениях перевесило все доводы разума.
В этом сочетании несовместимых желаний, капризов и комплексов была она вся. Ее внешняя хрупкость и утонченность уживались с каменной твердостью и неимоверным упрямством.
Тогда это показалось Самолетову великолепным выходом из сложившейся ситуации, поскольку это было ее добровольным решением, и в том, что они расстаются, никто не виноват, кроме общего течения жизни. Его самовлюбленное «я» даже попыталось встать в позу обиженного: ведь получалось, что это она его бросает. Но в глубине души он знал, кто из них двоих совершил предательство и кто по-настоящему страдал, а кто всего лишь придумывал себе образ пострадавшего от несчастной любви.
Они простились, и Глория уехала. Между тем Самолетова бросало от одного занятия к другому. Он торговал оргтехникой и водкой, работал на телевидении и в рекламе, пробовал писать статьи в газеты и рассказы для эстрады, пока его интерес не остановился на Интернете, где ко всеобщему удивлению (но более всего к его собственному) он научился сочетать бизнес и творчество и при этом еще иметь столько свободного времени, сколько он пожелает.
Отношения с девушками складывались в том же духе. Их было не так чтобы много, но достаточно для того, чтобы он понял, как трудно среди них найти не просто партнера для секса, но еще и родственную душу.
Однажды, разбирая свой письменный стол, он наткнулся на закатившийся в угол простенький, но изящный «магендовид» с ушком, чтобы носить на цепочке. Эту шестиконечную звездочку Давида ему как-то подарила Глория, обожающая всякие побрякушки – вернее, он сам выпросил у нее на память. «Интересно, где она сейчас и что с нею?» – подумал он.
Он стал вспоминать их отношения и неожиданно понял, что в ней было все то, что последнее время он искал во всех своих партнершах. Более того, в сексуальный трепет его приводили исключительно женщины, внешне похожие на Глорию.
Он вспомнил ее хрупкий облик с изящными национальными чертами, не оставляющими равнодушным ни одного мужчину, ее не по-женски парадоксальный ум, что создавало между нею и другими, менее умными, мужчинами барьер несовместимости. Никита же с его манерой играть в разговоре понятиями и смыслами умел этот барьер легко преодолевать.
Никита узнал ее адрес и телефон у ее родных, которые к тому времени уже сидели на чемоданах, готовясь к отъезду в Штаты. Затем он написал ей прочувствованное письмо – обычный любовный бред. Как ни странно, через месяц пришел ответ. Похоже, Глория переживала не лучшие времена в процессе своей адаптации к новой жизни. Свалившиеся на нее несчастья – отсутствие денег, неопределенность дальнейшей судьбы, одиночество – удачным образом совпали с его внезапно вспыхнувшим чувством. Читая письмо, в котором Глория недоумевала, почему он вдруг вспомнил ее, и признавалась, что и он ей по-прежнему дорог и что она по нему безумно скучает, Никита плакал.
В тот же день Самолетов позвонил ей в Израиль и сказал, что он летит к ней.
К тому времени он из изящного остроумного юноши, которому женщины достаются с неимоверным трудом, наш герой превратился в грубого волосатого мужчину, которому женщины покоряются с поразительной легкостью. Она же из хрупкого худенького мальчишки превратилась в обворожительную женщину с необычайно красивой грудью, как раз такой, какую он любил еще с детства, и стойким до упрямства характером.
– Не приближайся ко мне, – сказала она, когда он появился перед ней в комнате общежития Иерусалимского университета, – Я тебя боюсь.
– А я и не приближаюсь, – сказал он, целуя ее в ушко.
– Не раздевай меня, – сказала она, – я стесняюсь.
– А я и не раздеваю, – сказал он, освобождая ее смуглые бедра от белоснежных трусиков.
– И не вздумай раздеваться сам, – сказала она.
– И в мыслях не держу, – сказал он, отбрасывая свои.
– Ты зверь, и я буду сопротивляться! – воскликнула она.
– Изо всех сил? – поинтересовался он, укладывая ее на постель.
– Изо всех, – ответила она – Только закрой дверь на ключ и прикрой получше шторы…
* * *
Несколько часов спустя молодые люди вышли в обволакивающую теплоту вечера за охраняемую ограду студенческого городка, расположенного на горе – одной из самых высоких в окрестностях. Внизу, на холмах, расчерченный светом улиц и переулков, раскинулся библейский город, до сих пор не поделенный между народами.
В одной руке Никита держал тяжелую сумку, а в другой нес ее невесомую ладонь, вернее, она, как всегда, сжимала в кулачке указательный палец его руки. Сегодня был последний день, когда Глория должна была выехать из общежития на студенческие каникулы под угрозой безжалостной администрации начислить плату за весь следующий месяц проживания.
В этот час еврейский саббат уже начался, а потому в городе не было иного способа передвижения кроме собственных ног да плюющих на религию таксистов. Надежды на то, что они сядут на автобус, идущий к морю, где поселятся в каком-нибудь отеле, неожиданно рухнули из-за его незнания местных обычаев. В результате они в полной растерянности оказались ночью на улице, не зная, что делать и куда идти дальше.
В этой стране из всех своих знакомых Никита мог позвонить только Вольдемару – когда-то своему лучшему другу, красивому, но убийственно флегматичному парню. Год назад Вольдемар с матерью и старшей сестрой по туристической путевке подался к Средиземному морю, на историческую родину отца, где и остался в поисках лучшей жизни. Как молодой и очень талантливый выпускник Бауманки, специалист в области сопротивления материалов, он смог найти только одну работу, практически по специальности – грузчиком.
Никита нашел ближайший телефон-автомат с обязательной инструкцией по пользованию на русском языке рядом с арабским и ивритом и набрал телефон своего друга.
– Вовка, привет! – радостно воскликнул он, услышав в трубке рассудительное и как всегда грустное: «Алле!»
– Никита, это ты? Куда ты пропал? Приехал навестить и исчез. Я же беспокоюсь!
– Да ты понимаешь, так получилось. Я сейчас с Глорией. Она передает тебе большой привет.
– Ей тоже – большой, – с явной ревностью в голосе пробубнил Вольдемар. – А вы где?
– Да вот, понимаешь, такая незадача – мы нигде…
– В каком смысле?
– В смысле, мы на улице и ищем пристанище на сегодняшнюю ночь. Только на одну ночь, а завтра мы уедем к морю.
В трубке послышалось напряженное сопение Вольдемара.
– Да-а, – задумчиво протянул он, – и что же вы намерены делать?
– Вовка, выручай, – пошел в лобовую атаку Никита, – мы у тебя сегодня как-нибудь разместимся, а? Только на одну ночь.
Носовое сопение в трубке усилилось.
– А где же вы будете спать?
Никита представил себе маленькую двухкомнатную квартирку без прихожей, в которой каморка Вольдемара служила одновременно и гостиной, и столовой, и классом, где он давал уроки физики балбесам, поступающим в университет. Комнату, где обитали мама и сестра, Самолетов не видел, но, похоже, она была еще меньше.
– Ну, на той кровати, где я ночевал, – как можно более непринужденно, но уже без особой надежды, предложил Никита.
– Ты хочешь на ней разместиться вдвоем?
– Нет, нас тут еще пять человек с чемоданами… – начал злиться на себя, на Вольдемара и на весь мир Никита. – Конечно, вдвоем. Обещаю тишину и порядок.
Он почти физически почувствовал душевные муки человека, находящегося на том конце провода.
– Ты только пойми меня правильно, – после минутной паузы начал его бывший друг, – у меня на руках мать и сестра, и…
– И?.. – уже все понял Никита.
– … и они не поймут, если ты будешь ночевать здесь с девушкой.
Никита представил себе вечно раздраженную, измученную здешней жарой маму Вольдемара. Затем он вспомнил его давно потерявшую надежду выйти замуж очень амбициозную тридцатилетнюю сестру, не способную, а скорее и не желающую ни выучить иврит, ни найти здесь хоть какую-то работу. На секунду ему стало невыносимо жаль придавленного столь тяжкой ношей Вольдемара – умного и романтичного юношу, писавшего когда-то очаровательные грустные стихи на полях физических расчетов.
– Извини, Вовка, я об этом не подумал, – вдруг понял всю нелепость своей просьбы Никита.
– Ты только не обижайся, – грустно ответил Вольдемар. – Если бы ты был один, тогда нет вопросов…
– Ладно, ладно, не оправдывайся, я не обижаюсь.
– Ты еще заедешь перед отъездом? – поинтересовался Вольдемар, проявляя весьма обидное для Никиты пренебрежение к Глории, о которой он даже не спросил.
– Посмотрим, как все сложится. Бывай…
– До встречи, звони!..
Никита повесил трубку и посмотрел на прижавшуюся к нему худеньким, но очень горячим телом Глорию.
– Ну что будем делать, птенец? Кажется, на одну ночь нам придется стать бездомными дервишами. Устроимся спать прямо в каком-нибудь парке. Или помнишь то место возле крепостной стены вокруг Иерусалима, где валялись парочки туристов? Не знаешь, здесь палатки случайно нигде не продают? Впрочем, я забыл: сегодня же все закрыто.
– Хочешь, я научу тебя говорить на иврите? – неожиданно спросила она.
– Давай, научи меня какому-нибудь страшному ругательству. Я скажу его в адрес того, кто придумал устаивать раз в неделю праздник для лентяев.
– Нет, я тебя научу другому выражению. Ты будешь говорить его в мой адрес, – Глория обняла его двумя руками за шею. – Скажи: «Они».
– Они – полные коз… – она быстро зажала его рот своей маленькой ладошкой, так что он почувствовал сладко-соленый вкус ее пальчиков.
– Прошу тебя, не ругайся.
– Я не ругаюсь, я философствую, хотя мне кажется, что это одно и то же.
– Скажи просто: «Они…» – улыбнулась Глория.
– Ну хорошо: «Они…»
– «Охев…»
– «Охев…»
– «Отах…»
– «Отах…»
– А теперь все вместе: «Они охев отах».
– А что это значит?
– Догадайся сам.
– Кажется, я начинаю догадываться, – сказал он, целуя влажную тонкую полоску ее почти детских губ. – Они охев отах…
Как только прошло головокружение от внезапного прилива нежности, перед Никитой со всей неизбежностью снова встал вопрос о том, где они сегодня будут ночевать.
– Слушай, а может у тебя есть какие-нибудь знакомые или родственники? – спросил он Глорию. – Помнится, ты говорила про родного папу, который на территориях воюет с арабами. Как он отнесется, если мы к нему нагрянем? Территории – это же совсем рядом.
– Ты точно с ума сошел! Ни один таксист так поздно туда не поедет.
– А у него есть машина?
– Да, маленькая Субару.
– Он мог бы приехать за нами сам.
– Нет, об этом не может быть и речи. Я не хочу ни о чем просить человека, который почти двадцать лет не вспоминал о моем существовании.
– Ты же сама говорила, что он ждет тебя в Израиле.
– Все, чем он помог, это встретил меня в аэропорту и поселил в кибуце, из которого я сбежала на второй день. Да пару раз еще пригласил к себе в гости, где выставил полной дурой перед новой семьей. Нет, о нем я даже слышать не хочу.
– В таком случае неисчерпаемый запас моих идей, кажется, иссяк…
– Возможно, мы сможем переночевать в кампусе медицинского факультета, – немного подумав о чем-то, сказала Глория, – у меня там учится троюродный брат Яша, и они с женой еще сдают экзамены.
– Боже, сколько же у тебя родственников! Впрочем, тут наверно, все считают себя родственниками, раз произошли от Адама и Евы.
– Хорошо, что ты напомнил про Адама и Еву. Сейчас уже поздно, и нам придется идти в темноте, а их кампус как раз расположен на холме, который по странному стечению обстоятельств облюбовали змеи.
– Только этого не хватало!
– Иди осторожнее и смотри себе под ноги…
С этим предупреждением Глория повела за собою нагруженного вещами Никиту по извилистой поднимающейся вверх дорожке между университетскими корпусами возможному пристанищу.
Самолетов, с опаской вглядываясь в каждый придорожный кустик на их пути, пустился в рассуждения о том, как символично, что змеи облюбовали именно медицинский факультет – ведь змеиный яд обладает множеством полезных свойств, а сама змея, обвивающая чашу с ядом, является символом врачевания.
– И самая большая польза от такого соседства, – с нервным смешком произнес он, наступив на что-то извилисто-змеинообразное, оказавшееся сухой оливковой веточкой, – что если сейчас кого-то из нас и укусят, то помощи долго ждать не придется, ведь студентов-медиков в первую очередь должны учить оказанию экстренной помощи при змеиных укусах.
Глория, преодолевающая этот путь не в первый раз, довольно улыбалась, ощущая, какое сильное впечатление произвели ее слова на обычно непоколебимое большое и сильное животное, которое она вела за собой.
Найдя в конце концов нужный корпус, что в темноте было не так-то просто, они поднялись на второй этаж и постучали в дверь с нужным номером.
Дверь распахнул высокий и худой, если не сказать тощий, темноволосый юноша, который, увидев Глорию, сразу просиял:
– Маша, ты посмотри, кто к нам зашел в гости! – не оборачиваясь, радостно прокричал он рыжеволосой девушке, с ногами расположившейся на узкой студенческой койке в глубине ярко освещенной комнаты.
– Глория, ты как здесь оказалась? Входите! – обрадовано произнесла та не вставая, так как была придавлена огромным медицинским справочником, раскрытым посередине.
Пока Яша по-братски обнимал и целовал Глорию, Никита вносил вещи в довольно большую и неплохо для студенческого общежития обставленную комнату. По дороге он рассматривал многочисленные книжные полки, где среди книг по медицине заметил Тютчева, Фета, Мандельштама, а также толстенный сборник русских народных пословиц и поговорок.
– Познакомьтесь, это Никита, – наконец высвободившись из объятий брата, представила ему своего спутника Глория.
Никита снял сумку с плеча, издалека помахал рукой Маше и горячо потряс протянутую ладонь Яши. Тот тут же выдернул руку и схватился за живот.
– Осторожней, осторожней! Мне нельзя делать никаких резких движений, – воскликнул он, отпрянув от Никиты.
Никита озадачено посмотрел на Глорию.
– Что с тобой, Яша? Ты заболел? – с тревогой в голосе спросила она готовящегося стать врачом родственника.
– Нет, я здоров, – заулыбался тот, – просто я делаю лабораторную работу.
– О чем это ты?