Дело #1979

Третье — запах. Едва уловимый, кисловатый, химический. Не табак, не что-то знакомое. Я пытался вспомнить, где слышал такое, и не мог. Но оно было — очень слабо, на грани.

Горелов смотрел на меня.

— Что?

— Ничего, — сказал я. — Посмотрим ещё на доктора.

Сырцов провёл нас в медпункт. Семён Борисович оказался маленьким и сухим мужчиной лет шестидесяти, с аккуратными усиками и взглядом человека, который привык, что ему доверяют. Доктор старой закалки — такие умеют говорить авторитетно и неторопливо.

— Сердечная недостаточность, — сказал он, когда Горелов спросил. — Острая. Возраст, нагрузки, стресс. Совершенно не удивительно. Я Николаю Ивановичу сам говорил — беречься надо, режим. Он только рукой махал.

— Внешние признаки были?

— Какие внешние признаки? Инфаркт — это внутреннее. Цвет лица немного синюшный, но это постмортальные изменения, нормально.

— Вы давно его наблюдали?

— Лет восемь, как он на заводе. Гипертония у него была, это да. Но таблетки пил, следил.

Горелов кивал и записывал. Я сидел на стуле у стены и смотрел на Семёна Борисовича.

— Скажите, — сказал я. — Вы когда пришли в кабинет, что-нибудь необычное заметили?

Доктор посмотрел на меня с лёгким удивлением — кто этот молодой, что задаёт вопросы?

— Необычное?

— Запах, например.

— Запах? — Он чуть помедлил. — Нет. Обычный кабинет.

Слишком быстро сказал «нет» и слишком медленно подумал перед этим. Я отметил и промолчал.

— Спасибо, — сказал Горелов, закрывая блокнот. — Если понадобитесь — позвоним.

На улице, у машины, Горелов остановился и посмотрел на меня.

— Ну?

— Это не инфаркт, — сказал я.

Горелов молчал секунду.

— Откуда уверен?

— Стакан с водой стоит ровно. Человек с острым сердечным приступом не оставляет ровно стоящий стакан с водой. — Я помолчал. — И запах. В кабинете был запах — едва уловимый, химический. Доктор заметил его тоже, но сказал «нет».

— Ты думаешь, доктор врёт?

— Я думаю, доктор испугался. Это немного другое.

Горелов достал папиросу. Думал.

— Официально дело ведётся как несчастный случай, — сказал он наконец. — Нечаев его уже закрыл вчера вечером, я видел бумагу. Чтобы открыть снова — нужны основания.

— Я знаю.

— У тебя есть основания?

— У меня есть наблюдения, — сказал я. — Это не одно и то же.

Горелов закурил, посмотрел на заводские трубы. Над ними тянулся белый дым в серое небо.

— Ты понимаешь, — сказал он медленно, — что этот завод — это горком, это план, это люди наверху. Если ты начнёшь копать и ничего не найдёшь — нам обоим будет нехорошо.

— Понимаю.

— И всё равно хочешь?

Я подумал секунду. Не потому что сомневался — просто вопрос был честный, и он заслуживал честного ответа.

— Там есть что копать, — сказал я. — Я это чувствую. А чувствую я редко, когда ошибаюсь.

Горелов смотрел на меня долго. Потом затянулся последний раз, бросил окурок.

— Ладно, — сказал он. — Тихо. Без бумаг пока. Смотри, ищи. Если найдёшь что-то твёрдое — поговорим с Нечаевым.

— Договорились.

— И ещё, — добавил он, садясь в машину. — Об этом никому.

— Само собой.

После завода мы разделились — Горелов поехал на другой вызов, я пошёл пешком обратно в отдел. Мне нужно было подумать.

Шёл по проспекту Ленина, засунув руки в карманы, и перебирал в голове то, что знал. Савченко мёртв. Официально — инфаркт. Неофициально — три детали, которые с инфарктом не вяжутся. Доктор что-то заметил и промолчал. Это означало либо испуг, либо соучастие — разница в степени вины, а не в факте.

Нужен был кто-то, кто знал Савченко близко. Не сослуживец, не замдиректора в костюме — кто-то, кто видел его как человека.

Память тела молчала — она не знала людей с этого завода. Но у меня был Митрич.

Митрич жил в двух кварталах от горотдела, в полуподвале, который он называл квартирой. Я зашёл к нему без предупреждения — так было принято, он сам сказал.

Митрич открыл дверь в майке, заспанный, хотя было уже половина двенадцатого.

— А, лейтенант, — сказал он без удивления. — Заходи.

Полуподвал был тёмным и тесным. Кровать, стол, два стула, полка с какими-то банками. Пахло куревом и варёной картошкой.

— Садись, — Митрич кивнул на стул. — Чаю?

— Нет, спасибо. У меня вопрос.

— Ну.

— Савченко. Директор с «Красного металлурга». Ты его знал?

Митрич почесал затылок.

— Ну, видел. Не близко. Ездил на чёрной «Волге», важный был. А что?

— Умер вчера.

— Слышал уже. У нас в доме живёт тётка, её муж там работает — она вчера вечером соседям рассказывала. Инфаркт вроде.

— Вроде. Кто его знал хорошо? Не с работы — по-человечески.

Митрич подумал. Он всегда думал именно столько, сколько нужно, — это мне в нём нравилось.

— Бухгалтерша у него была, Кравцова. Людмила. Они вроде... — Он сделал неопределённый жест. — Ну, понятно. Лет пять уже. Неофициально.

— Адрес знаешь?

— Дом знаю. Улица Кирова, семнадцать. Квартиру не знаю.

— Хватит. — Я встал. — Спасибо.

— Лейтенант, — сказал Митрич.

— Что?

— Ты осторожно с заводом. Там люди серьёзные.

Я посмотрел на него. Он говорил без иронии — просто информировал.

— Какие именно люди?

— Громов там есть, партийный куратор. Вот он серьёзный. Очень.

— Расскажи.

Митрич сел поудобнее — он любил рассказывать, когда его просили.

— Громов Валентин Сергеевич. В горкоме сидит, курирует промышленность. Умный, осторожный. Никогда ничего напрямую — всегда через людей, через бумаги. — Митрич помолчал. — Говорят, лет пять назад один инженер с завода что-то такое нашёл — пошёл жаловаться. Больше его не видели.

— Уехал?

— Может, уехал. Может, нет. — Митрич пожал плечами. — Я этого не знаю точно. Просто говорят.

— Понял.

— Ты понял, лейтенант? — Он смотрел на меня с чем-то похожим на беспокойство. — Это не велосипед с ними разбирать.

— Понял, Митрич. Спасибо.

Людмила Кравцова жила на третьем этаже. Я нашёл нужную квартиру по табличке с фамилией на двери — советская привычка, всё подписано. Позвонил.

Она открыла через минуту. Лет тридцати пяти, крашеная блондинка, крупная, хорошо одетая даже дома — халат дорогой, не ситцевый. Лицо заплаканное, но держится. Смотрела на меня и на удостоверение без удивления.

— Ждала, — сказала она.

— Можно войти?

— Да.

Квартира была обставлена хорошо — для советской квартиры очень хорошо. Мебель нормальная, ковёр на полу, на стене картина — не репродукция, настоящая, масло. Хрусталь в серванте. Женщина с деньгами — или с человеком, у которого были деньги.

Мы сели за стол на кухне. Она поставила чайник, не спрашивая.

— Вы по поводу Николая Ивановича, — сказала она.

— Да.

— Инфаркт — это неправда.

Она сказала это просто, без надрыва. Я смотрел на неё.

— Почему вы так думаете?

— Потому что я его знала пятнадцать лет. Он был крепкий. Гипертония у него была, да, но инфаркт — нет. Он умел беречься.

— Когда вы его видели последний раз?

— Позавчера вечером. — Она сжала руки на столе. — Он был взволнован. Сказал, что хочет поговорить с одним человеком. Я спросила с кем — не ответил. Сказал только: «Если что-то случится — ты ничего не знаешь». Я не поняла тогда. А потом...

Она замолчала. Чайник засвистел. Она встала, сделала чай механически, поставила передо мной кружку.

— С кем он мог хотеть поговорить? — спросил я.

— Не знаю точно. Но в последние месяцы он много говорил про Громова. Всегда нехорошо.

— Громова Валентина Сергеевича?

— Да. — Она посмотрела на меня. — Вы его знаете?

— Слышал.

— Николай Иванович боялся его. Я редко видела, чтобы он боялся людей. А Громова — боялся.

Я пил чай и думал. Людмила Кравцова — умная женщина. Она пять лет была рядом с директором крупного завода, видела, как он работает, с кем общается. Она знала больше, чем говорила сейчас — не потому что скрывала, а потому что не знала, можно ли доверять.

— Людмила, — сказал я. — Вы понимаете, что официально это дело закрыто?

— Понимаю.

— И что если я буду его копать — это неофициально. У меня нет инструментов, которые есть при нормальном расследовании.

— Понимаю и это.

— Тогда скажите мне одну вещь. — Я смотрел на неё прямо. — Были ли у Савченко какие-то финансовые документы, которые он хранил не на заводе? Дома, у вас, где угодно?

Она молчала долго. Я не торопил.

— У меня, — сказала она наконец. — Конверт. Он дал мне два месяца назад. Сказал: спрячь, не открывай, если всё будет нормально — он заберёт сам.

— Он ещё не забрал.

— Нет.

— Вы можете мне его показать?

Она встала, ушла в комнату. Вернулась через минуту с обычным канцелярским конвертом — заклеенным, без надписи.

Положила передо мной на стол.

Я смотрел на конверт. Брать его — значит войти в это дело по-настоящему. Не наблюдать с безопасного расстояния, а взять в руки что-то, что Громов, возможно, уже ищет.

Взял.

— Я должен буду его открыть, — сказал я.

— Открывайте.

Внутри были три листа. Я читал медленно — цифры, счета, даты. Бухгалтерский документ, составленный человеком, который понимал в бухгалтерии. Три счёта — два в местном отделении сберкассы, один в московском. Движение средств за два года. Суммы немаленькие. Против некоторых записей стояли инициалы — «Г.В.С.».

Громов Валентин Сергеевич.

Я сложил листы, убрал обратно в конверт. Людмила смотрела на меня.

— Это важно? — спросила она.

— Очень, — сказал я.

— Что теперь?

— Пока ничего. — Я убрал конверт в карман кителя. — Вы сделали правильно, что рассказали. Но пока — живёте как жили. Никому не говорите, что разговаривали со мной.

— Хорошо. — Она помолчала. — Вы найдёте?

Я встал, застегнул китель.

— Постараюсь.

Это было честно. Я не знал, что я найду и получится ли это доказать так, чтобы сработало. Но документы у меня в кармане — это уже что-то твёрдое.

На улице было холоднее, чем утром. Я шёл и думал.

Картина складывалась. Савченко и Громов — схема. Приписки, деньги мимо кассы, счёт на чужое имя. Савченко захотел выйти или пойти жаловаться — и перестал быть нужен. Вопрос в исполнителе: Громов сам не стал бы мараться. Кто-то сделал за него. Кто знал, что конкретно подмешать — чтобы выглядело как сердечное.

Доктор. Семён Борисович. Который сказал «нет» слишком быстро.

Но это предположение, не факт. Нужен был кто-то, кто мог подтвердить — или опровергнуть.

Я думал об этом и одновременно думал о другом: о том, что я держу в кармане документы, которые Громов, вероятно, знает о существовании. И что я молодой лейтенант первого месяца службы, которого никто не воспринимает всерьёз. Это было неудобно — и одновременно очень удобно.

Громов меня не боится. Пока.

Это давало время.

В отдел я вернулся в половину второго. Горелов сидел за своим столом и что-то писал.

— Где был? — спросил он, не поднимая головы.

— Разговаривал с одним человеком.

— С каким?

Я сел напротив, положил конверт на его стол.

Он посмотрел на конверт. Потом на меня.

— Что это?

— Финансовые документы по заводу. Два счёта в местной сберкассе, один в московской. Движение средств за два года. Инициалы «Г.В.С.» напротив части записей.

Горелов не брал конверт. Смотрел на него, как смотрят на что-то, от чего лучше держаться подальше.

— Откуда?

— Савченко оставил человеку, которому доверял.

— Ты понимаешь, что это не доказательство само по себе?

— Понимаю. Но это нить. Если проверить счета официально — там будет всё.

— Официально — это значит запрос. Запрос — это бумага. Бумага уйдёт наверх.

— Знаю.

— И всё равно?

Я смотрел на него.

— Степан Иванович. Там человека убили. Может быть. Скорее всего. И если я это знаю и ничего не делаю — тогда зачем я вообще здесь?

Горелов молчал долго. Потом взял конверт, открыл, прочитал. Снова закрыл.

— Тихо, — сказал он. — Без бумаг. Сначала ищем Петровича.

— Кто такой Петрович?

— Бывший главный бухгалтер завода. Вышел на пенсию в конце прошлого года. — Горелов убрал конверт к себе в ящик. — Если эта схема работала — он знал. Такие вещи не скроешь от главного бухгалтера.

— Адрес?

— Найду. — Он помолчал. — Завтра съездим.

Я кивнул. Встал, пошёл к своему столу. Горелов остановил меня.

— Воронов.

— Да?

— Ты сегодня с утра ЖЭК, потом завод, потом этот разговор. Первый раз один работал.

— Да.

— Это хорошо, — сказал он. — Но больше так не делай.

Я посмотрел на него.

— Один без предупреждения — это плохо. Если что-то пойдёт не так — я не знаю, где тебя искать.

— Понял.

— Это не выговор, — добавил он. — Просто правило.

— Принял, — сказал я.

Горелов кивнул и вернулся к бумагам. Я сел за свой стол, открыл блокнот, начал записывать.

Через несколько минут в кабинет заглянула Маша.

— Горелов, тут из прокуратуры звонили. Савельева. Просит перезвонить.

Горелов поднял голову, взял трубку. Я слышал только его сторону разговора: «Да. Да, закрытое. Нет. Хорошо, завтра». Положил трубку.

— Прокуратура хочет официально закрыть дело Савченко.

— Завтра?

— Завтра Савельева придёт сюда. — Он посмотрел на меня. — Ты сам решай, говорить ей или нет.

— Посмотрю на человека, — сказал я.

Из отдела я вышел в начале седьмого. Темнело рано — в конце сентября так бывает, небо гасло уже в шесть. Я шёл по улице, поднял воротник. Думал о Людмиле Кравцовой — о том, что она пять лет любила человека, которого убили. Может быть. Скорее всего.

Думал о конверте в ящике Горелова. О Петровиче, которого мы найдём завтра. О Громове, который красивый и снисходительный, и у которого, по словам Митрича, пять лет назад исчез человек.

Думал о том, что я лейтенант первого месяца службы и что у меня нет ни криминалистической базы, ни экспертизы, ни нормального способа запросить данные по счетам. У меня есть ноги, голова и Горелов, который решил мне доверять — пока.

Этого должно хватить.

Или нет. Посмотрим.

В коридоре коммуналки горел свет. Из кухни шёл запах — что-то жаренное, с луком.

Нина Васильевна стояла у плиты. Обернулась.

— Пришёл.

— Пришёл.

— Картошка с грибами. Садись.

Я снял китель в своей комнате, умылся, вышел на кухню. Сел. Она поставила тарелку, хлеб, соль. Налила себе чаю.

— Устал?

— Нормально.

— Нормально — это устал, — сказала она, не в первый раз.

Я посмотрел на неё.

— Вы про завод «Красный металлург» что-нибудь знаете? Ваш муж там работал?

— В пятидесятых, — сказала она. — Недолго. Потом перешёл в другое место. — Помолчала. — А что?

— Так, работа.

— Понятно. — Она взяла чашку. — Хороший был завод при Сталине. Строгий, но справедливый — я имею в виду порядок. Сейчас говорят разное. Геннадий — вон, сосед наш — он там работает, слесарь. Говорит, воруют. Начальство.

— Кто именно говорит?

— Ну, Геннадий. — Она пожала плечами. — Он пьёт, правда. Но не выдумывает. Если говорит — значит, слышал.

— Геннадий сейчас дома?

Она посмотрела на меня с лёгким удивлением.

— Наверное. Он обычно после смены домой идёт. — Пауза. — Ты есть сначала.

Я ел. Картошка с грибами была хорошей — простая, домашняя, без лишнего. За окном было совсем темно, в стекле отражалась кухня: жёлтый свет лампы, клеёнка в цветочек, Нина Васильевна с чашкой.

— У вас батарея греет? — спросил я между делом.

— Пока да. К ноябрю обычно начинает хуже.

— Скажите, если что.

Она посмотрела на меня.

— Ты каждый раз спрашиваешь про что-нибудь, что починить.

— Ну, — сказал я.

— Это хорошо, — сказала она просто. — Просто странно немного. Обычно молодые не замечают таких вещей.

— Привычка, — сказал я.

— К чему?

— Замечать.

Она кивнула, как будто это что-то объясняло. Может, объясняло.

Я доел, помыл тарелку. Спросил, в какой комнате Геннадий, — она показала. Я постучал.

Геннадий оказался мужиком лет пятидесяти, крупным, с медленными движениями. Открыл дверь, посмотрел на форму.

— Чего?

— Поговорить, если не против.

— Я ничего не делал.

— Знаю. Я не по этому.

Он посторонился неохотно. Я вошёл. В комнате пахло табаком и чем-то кислым — не сильно, просто фоново. На столе стояла початая бутылка «Жигулёвского».

— Вы на «Красном металлурге» работаете?

— Ну.

— Слесарь?

— Ну.

— Что за человек был Савченко?

Геннадий помолчал. Потом сел на стул, взял бутылку, посмотрел на меня.

— Пить будешь?

— Нет, спасибо.

— Я буду. — Он отпил. — Савченко нормальный был мужик. Инженер настоящий, дело знал. Только в последний год сам не свой ходил. Нервный.

— Из-за чего?

— Не знаю из-за чего. Слухи разные. — Геннадий поставил бутылку. — Говорили, что он с Громовым не поладил. Громов этот — он куратор от горкома. Ходит раз в месяц, смотрит. Все его боятся, он это знает и любит.

— Не поладил — это как?

— Ну... — Геннадий поскрёб затылок. — Слышал я разговор. Случайно, я в коридоре был, а они в кабинете. Дверь не до конца закрыта. Савченко говорил: «Я больше не могу». А Громов ему: «Ты уже можешь и не можешь». — Он помолчал. — Не знаю, что это значит. Но после этого Савченко совсем плохой стал.

— Когда это было?

— Месяца два назад, может.

— Геннадий, — сказал я. — Вы кому-нибудь ещё это рассказывали?

Он посмотрел на меня с пониманием.

— Нет.

— Правильно. И не рассказывайте.

Он кивнул. Взял бутылку снова.

— Савченко убили? — спросил он тихо.

Я смотрел на него.

— Пока неизвестно.

— Понятно, — сказал он. — «Пока неизвестно» — это значит убили.

Я не ответил.

— Спасибо, Геннадий.

— Не за что. — Он смотрел в стол. — Нормальный был мужик.

Я вернулся к себе в комнату, сел на кушетку. Достал тетрадь, открыл на новой странице. Написал сверху: Директор.Потом — по пунктам.

Стакан. Запах. Доктор сказал «нет» — слишком быстро.

Конверт. Три счёта. Г.В.С.

Людмила: «Он боялся Громова».

Геннадий: разговор в кабинете. «Я больше не могу» — «Ты уже можешь и не можешь».

Завтра: Петрович.

Закрыл тетрадь. Убрал под матрас.

За стеной было тихо. Где-то в конце коридора Геннадий, наверное, допивал своё «Жигулёвское» и думал о нормальном мужике, которого, скорее всего, убили. Нина Васильевна, наверное, читала перед сном — газету или книгу, без разницы.

Я лёг.

Думал о Громове. О человеке, который умеет делать так, что другие люди исчезают или умирают — и всё выглядит правильно. Это особый талант. Редкий. И очень опасный.

Думал о Зое. О том, что сейчас в моём времени пятница, наверное, уже суббота. Маша, скорее всего, у Зои. Они не знают, что я здесь, — они думают, что меня нет вообще.

Это была привычная мысль, она приходила каждый вечер. Я её не гнал и не держал — просто давал побыть и уходить.

Закрыл глаза.

Завтра Петрович. Завтра Савельева из прокуратуры.

Посмотрим, что за человек.