Дело #1979

Я записывал. Рука двигалась быстро — советский блокнот, советская шариковая ручка, немного царапает бумагу.

— Михаил Петрович, — сказал я. — Вы готовы повторить это под протокол? Официально, со своей подписью?

Он наконец посмотрел на меня. Лицо серое, спокойное — с той особенной спокойностью, которая бывает у людей, принявших решение и уже не сомневающихся.

— Готов, — сказал он.

— Когда?

— Сегодня. Пока я не передумал.

Это было честно. Я убрал блокнот.

— Хорошо. В три часа в горотделе. Спросите Горелова — он будет ждать.

— Один?

— Один. Горелов и я.

Он кивнул. Встал, застегнул пальто. Посмотрел на фонтан ещё раз.

— Вы знаете, что мне за это будет? — спросил он.

— Не знаю, — сказал я. — Громов за решёткой — это одна ситуация. Громов на свободе — другая.

— Значит, лучше чтобы за решёткой.

— Да.

— Тогда делайте быстро.

Он ушёл по дорожке. Я смотрел ему вслед — маленький, сутулый, в тёмном пальто. Человек, который слышал чужой разговор и два года жил с этим. Я думал о том, каково это — нести такое знание. Не выбирал нести, просто случилось. И теперь выбирает — говорить или нет.

Выбрал говорить. Это требует определённого мужества, даже если выглядит иначе.

Я встал, пошёл к выходу из парка.

В горотдел я не поехал. Позвонил Горелову из телефона-автомата на углу — советский телефон, двушка, гудки.

— Горелов.

— Это я. Колосов даст показания сегодня в три. Будь в отделе.

— Что он сказал?

— Всё. Потом расскажу.

— Хорошо. Ты где сейчас?

— Еду к Петровичу.

Пауза.

— Один?

— Один.

— Предупреждай, — сказал Горелов.

— Предупредил.

Я повесил трубку. Вышел на проспект, поймал автобус — советский, с гармошкой, набитый людьми. Проехал три остановки, вышел у автостанции. Там был «ПАЗик» до Малых Выселок — через двадцать минут.

Ждал на лавочке, смотрел на людей. Женщина с двумя сумками. Мужик в телогрейке, пахнущий соляркой. Старуха с курами в деревянном ящике — живыми, они тихо копошились. Обычное советское утро на автостанции.

Думал о Колосове. О том, что он сказал «пока я не передумал» — это честная формулировка. Люди передумывают. Особенно когда страшно. Поэтому я и назначил на сегодня, а не на завтра.

Три дня Савельевой — сегодня последний.

«ПАЗик» трясло на грунтовке так, что зубы лязгали. Я держался за поручень и думал. Рядом сидела старуха — не та, с курами, другая — и молчала всю дорогу. Это было хорошее молчание, ненапряжённое.

За окном проплывали поля, уже убранные, серые, с остатками ботвы. Берёзовые рощи, облетевшие почти полностью. Небо низкое, осеннее.

Я думал о том, что эти поля — они и в моём времени такие же. Осень везде одинаковая. Это была странно успокаивающая мысль.

В Малых Выселках вышел один. Автобус уехал, поднимая пыль. Деревня была тихой — утро, все на огородах или по делам. Дом Петровича крайний, я помнил.

Постучал в калитку.

На этот раз открыл быстро — будто ждал.

— Ты один? — спросил он, выглядывая за калитку.

— Один.

— Заходи.

В доме было так же — тепло, тихо, запах дров. На столе стоял чайник и два стакана. Он ждал.

— Чай? — спросил Петрович.

— Давайте.

Мы сели. Он налил — крепкий, тёмный, в гранёные стаканы с подстаканниками. Я обхватил стакан ладонями — горячий, хорошо.

— Колосов согласился, — сказал я.

Петрович поднял голову.

— Когда?

— Сегодня в три даёт показания.

Он смотрел на меня. Что-то в его лице изменилось — напряжение, которое он держал, чуть отпустило.

— Значит, не один я, — сказал он.

— Не один.

Он взял стакан, отпил.

— Тогда и я скажу всё, — сказал он. — Раз Колосов говорит — значит, уже не скрыть. Мне нет смысла молчать.

— Это правильная логика, — сказал я.

Он посмотрел на меня с чем-то похожим на усмешку.

— Ты доволен.

— Да.

— Молодой ещё — довольным быть. — Но это было без осуждения. — Ладно. Слушай.

Он говорил долго. Час, наверное. Я слушал и записывал — всё, что он называл: имена, даты, суммы. Схема работала с семьдесят четвёртого года. Три счёта, как в конверте. Приписки в плановых показателях — это была его работа, он делал это под давлением. Первый год пытался сопротивляться, потом перестал.

— Почему перестали? — спросил я.

— Потому что Громов мне объяснил, что будет, если не перестану, — сказал Петрович ровно. — У меня была жена. Дочь. Я перестал.

Я не осуждал его. Легко говорить про принципы, когда за тебя никто не отвечает. У него была семья.

— Кто ещё знал о схеме?

— Директор — с самого начала. Потом захотел выйти. — Петрович помолчал. — Я ему говорил: не выходи. Он не слушал.

— Савченко вам что-нибудь говорил в последние месяцы?

— Говорил: собирает документы. Я его предупреждал. — Он поставил стакан. — Не помогло.

— Иван Николаевич, — сказал я. — Сегодня вечером или завтра утром я приеду с Гореловым. Возьмём официальные показания — под протокол, с подписью.

— Хорошо, — сказал он.

— Вы не передумаете?

Он посмотрел на меня.

— Мне семьдесят лет почти. Жена умерла три года назад. Дочь в Саратове, внуки. — Он помолчал. — Боятся нечего уже особо. Зря я раньше не говорил.

Это было сказано просто, без пафоса. Просто человек, который дожил до понимания, что бояться уже незачем.

Я убрал блокнот.

— Спасибо, Иван Николаевич.

— Не за что. Ты чай допьёшь?

— Допью.

Мы ещё немного посидели молча. За окном был огород с остатками ботвы, серое небо, тихо. Хорошее молчание — я уже умел различать виды молчания, это тоже, наверное, была адаптация.

Автобус обратно шёл в двенадцать. Я успел — вышел на дорогу, «ПАЗик» подобрал, снова трясло на грунтовке. Старуха с курами теперь ехала в другую сторону.

В горотдел я приехал в начале второго.

Горелов был на месте. Посмотрел на меня, когда я вошёл.

— Ну?

— Петрович говорит всё. Схема с семьдесят четвёртого, три счёта, приписки. Завтра утром официально.

— А Колосов?

— В три.

Горелов кивнул. Взял папиросу, помял в пальцах, не закуривая.

— Это хорошо, — сказал он наконец.

— Да.

— У нас ещё время до Савельевой. Она сказала до конца рабочего дня.

— Значит, до шести.

— Значит, до шести.

Мы помолчали. Горелов наконец закурил. Я сел за свой стол, открыл блокнот — перечитывал записи, упорядочивал.

В половину второго я вспомнил про политех.

— Мне ещё к студенту, — сказал я.

— К Бритвину? Дело же закрыто почти.

— Не оформлено. И хочу поговорить с однокурсниками — они знают, куда он уехал. Тогда звонить будет куда.

— Иди, — сказал Горелов. — К трём вернёшься?

— Вернусь.

Политехнический институт стоял на улице Ленина — длинное здание, серое, с большими окнами. В вестибюле пахло мелом и старой бумагой. Студенты шли по коридорам — молодые, с портфелями, некоторые с папками чертежей.

Я нашёл деканат третьего курса. Секретарь — немолодая женщина с очками на цепочке — посмотрела на удостоверение, дала список группы Бритвина и сказала, что сейчас у них лекция, до трёх.

— Есть кто из друзей Бритвина, кого можно вызвать?

— Это надолго?

— Минут пятнадцать.

Она вздохнула, пошла куда-то. Вернулась с парнем лет двадцати — невысоким, светловолосым, с таким лицом, на котором написано «я ни при чём».

— Сомов? — спросил я, сверившись со списком.

— Да, — сказал парень.

— Воронов, угро. Пять минут. По поводу Бритвина.

Мы вышли в коридор, встали у окна.

— Вы знаете, где он? — спросил я.

Сомов помолчал секунду. Потом:

— Знаю.

— Где?

— В Горьком. У Светки.

— Светка — это как зовут?

— Светлана Орлова. Они познакомились летом на картошке — нас туда посылали, и горьковский институт тоже. Коля в неё влюбился.

— Родители против были.

— Ну да. Они познакомились — не понравилась им. Говорили: не та. — Сомов пожал плечами. — А Коля... он упрямый. Взял деньги и уехал.

— Адрес есть?

— Улица Горького, двадцать три, это общежитие её института. Светка там живёт.

Я записал.

— Он звонил вам?

— Один раз. Сказал: всё нормально, не ищите. — Сомов посмотрел на меня. — Он что-то сделал плохое?

— Нет, — сказал я. — Его родители беспокоятся. Это всё.

— А-а. — Сомов расслабился. — Тогда понятно.

Я убрал блокнот. Сомов уже поворачивался обратно к аудитории.

— Сомов, — сказал я.

— Что?

— У вас там есть доцент Фельдман.

Сомов остановился. Чуть напрягся — еле заметно, но я видел.

— Ну, есть. Он физику ведёт у нас.

— Хороший преподаватель?

— Нормальный. — Пауза. — Требовательный.

— Он знал, что Бритвин уехал?

Сомов смотрел на меня. Молчал.

— Знал, — сказал он наконец. — Коля ему сказал. Они общались.

— Общались — это как?

— Ну... Фельдман вёл у нас кружок. Неофициальный. По философии, по литературе. Коля туда ходил.

— Интересно, — сказал я.

— Ничего такого, — быстро сказал Сомов. — Просто разговоры.

— Я не сказал «такого», — ответил я спокойно.

Сомов смотрел на меня — молодое, растерянное лицо. Что-то прятал, это было очевидно. Но давить не стал — не время, не место, и не это дело сейчас главное.

— Спасибо, — сказал я. — Идите.

Он пошёл. Я смотрел ему вслед и думал о Фельдмане — о доценте с двойным дном. Неофициальный кружок по философии и литературе в советском институте в семьдесят девятом году — это могло быть чем угодно. Безобидным или нет.

Запомнил. Не сейчас.

В горотдел я вернулся в пять минут третьего. Позвонил в Горький — через коммутатор, ждал двенадцать минут, пока соединят. Потом ещё пять минут, пока нашли дежурного по общежитию, ещё семь, пока дежурный сходил, нашёл нужную комнату.

Коля взял трубку сам.

— Бритвин, — сказал он.

— Угро, Краснозаводск. Воронов.

Пауза.

— Что случилось?

— Ничего не случилось. Ваши родители подали заявление о пропаже. Я должен убедиться, что вы живы и по собственной воле отсутствуете.

— Живой. По собственной.

— Хорошо. Позвоните родителям.

— Они... — он замолчал.

— Бритвин. Позвоните родителям. Они не понимают вашего выбора — это их право. Но знать, что вы живы — это тоже их право. Вы взрослый человек, вы можете жить где хотите. Но позвоните.

Долгая пауза.

— Хорошо, — сказал он наконец.

— Всё.

Я повесил трубку. Дело Бритвина закрыто — технически. Оформлю бумаги завтра.

Горелов стоял в дверях, смотрел.

— Нашёл?

— Горький, живой, по собственной воле. Завтра оформим.

— Хорошо. — Он кивнул в сторону коридора. — Колосов пришёл. Ждёт.

Колосов сидел в кабинете для допросов — маленькая комната, стол, три стула, зарешечённое окно под потолком. Держался прямо, руки на столе. Видно было, что готовился — не к показаниям, к тому, чтобы не сломаться раньше времени.

Я сел напротив. Горелов — сбоку, с блокнотом.

— Михаил Петрович, — сказал я. — Мы запишем ваши показания. Потом вы их прочитаете и подпишете. Это официальный документ. Вы понимаете?

— Понимаю.

— Тогда начнём. Расскажите то, что рассказали мне в парке. По порядку, с датами.

Он рассказал. Говорил ровно, методично — видно, что в голове проговаривал заранее. Двенадцатое сентября. Кабинет Громова. Телефонный разговор. Порошок. Сердце остановится. Николай Иванович.

Горелов писал. Я слушал и иногда уточнял.

— Вы могли слышать неправильно? — спросил я.

— Нет. Я стоял у двери полминуты. Слышал чётко.

— Дверь была открыта?

— Не до конца. Сантиметров двадцать.

— Голос Громова вы узнаёте уверенно?

— Я пять лет его вожу. Узнаю.

Когда он закончил, Горелов перечитал вслух. Колосов слушал, поправил одну дату, одно слово. Потом взял ручку и подписал. Рука у него не дрожала.

— Всё? — спросил он.

— Всё, — сказал я. — Спасибо.

Он встал. У двери остановился.

— Вы сказали — Громов за решёткой, тогда другая ситуация, — сказал он.

— Да.

— Сделайте это быстро.

— Постараемся.

Он ушёл. Горелов посмотрел на меня.

— Сколько у нас времени до Савельевой?

— Два часа. Может, три.

— Она сказала до конца рабочего дня.

— Значит, до шести. Надо успеть.

— Ты сейчас — к ней?

— Сейчас — за Рыжим. Потом к ней.

Рыжий жил в Заречном — Митрич дал адрес ещё вчера, я не успел добраться. Двор, деревянный дом, третья квартира. Я постучал в два часа дня.

Открыл мужик лет тридцати — рыжий, отсюда, видимо, прозвище. Лицо смышлёное, настороженное. Посмотрел на форму — не испугался, но напрягся.

— Чего?

— Воронов, угро. Поговорить.

— О чём?

— О Зое из ЖЭКа.

Он помолчал секунду. Потом открыл дверь.

— Заходи.

Разговор был короткий. Рыжий не дурак — понял быстро, что Зоя уже взята и что запираться бессмысленно. Назвал реализатора в Свердловске — фамилию, приблизительный адрес. Сказал, что сам только принимал и перевозил, не выбирал квартиры.

— Это Зоя выбирала?

— Она говорила — куда идти. Я шёл.

— Часто?

— Раз в месяц, может.

— С сентября семьдесят восьмого?

— С октября примерно.

Почти год. Одиннадцать краж, если раз в месяц. Мы знали о трёх.

— Ещё кражи были?

— Ну... восемь, наверное. Может, девять. Я не считал.

— Адреса помнишь?

— Некоторые. Записать?

— Записывай.

Он записал — пять адресов, остальные забыл. Я взял листок. Передам Горелову — пусть оформляет, опрашивает пострадавших. Наша «Барахолка» оказалась больше, чем три заявления.

— Тебя задержать придётся, — сказал я.

— Знаю, — сказал он без особой радости, но и без паники. — Надолго?

— Не знаю.

Я позвонил из ближайшего автомата Горелову, сообщил. Горелов приехал через двадцать минут, забрал Рыжего. По дороге к машине Рыжий сказал мне:

— А Зоя что?

— Задержана.

— Она хорошая баба, — сказал он. — Просто бывший её прижал.

— Знаю.

— Ей много дадут?

— Не знаю. Это суд решает.

Он кивнул. Сел в машину. Горелов увёз.

Я остался на тротуаре. Посмотрел на часы. Четыре сорок.

Время есть.

К Савельевой я пришёл без предупреждения — в прокуратуру, спросил на входе. Секретарь позвонила, сказала: войдите.

Кабинет у неё был небольшой — стол, стеллаж с папками, одно окно, вид на двор. Она сидела и читала что-то, когда я вошёл. Подняла голову.

— Воронов.

— Я.

— Три дня прошло.

— Вот, — сказал я и положил на её стол два листа.

Она взяла. Читала молча — внимательно, не торопясь. Первый лист — показания Колосова. Второй — краткое изложение показаний Петровича, официальный протокол завтра, но суть уже здесь.

Читала долго. Я стоял.

— Садитесь, — сказала она, не поднимая головы.

Я сел.

Она дочитала. Положила листы ровно, один на другой. Посмотрела на меня.

— Это Колосов подписал?

— Да.

— Сегодня?

— Три часа назад.

— Петрович — завтра?

— Утром.

Она помолчала. Я не торопил.

— Кто вёл работу по этому направлению? — спросила она.

— Я.

— Горелов знал?

— Да.

— Нечаев?

— В общих чертах.

Она смотрела на меня — с тем выражением, которое я у неё уже видел однажды. Без улыбки, без одобрения — просто смотрела.

— Вы месяц в угро, — сказала она.

— Да.

— Это заметно, — сказала она.

— Вы это уже говорили.

— Тогда имела в виду другое.

Я не спросил, что имеет в виду сейчас. Ждал.

Она взяла ручку, написала что-то на верхнем листе. Подписала.

— Я открываю дело официально, — сказала она. — На основании показаний Колосова и предварительных показаний Петровича. Следствие начинается сегодня. — Она убрала листы в папку. — Громов будет уведомлён.

— Это его предупредит.

— Это процедура, — сказала она. — Я не могу её нарушить.

— Понимаю.

Она встала — разговор закончен. Я тоже встал.

— Воронов, — сказала она.

— Да?

— Хорошая работа.

Это было сказано коротко, без лишнего. Не похвала — констатация. Такая, какую она, похоже, давала редко.

— Спасибо, — сказал я.

Вышел в коридор. Постоял секунду. Следствие открыто — это означало, что Громов теперь под прицелом официально. И что он об этом узнает. И что будет делать что-то.

Три дня кончились. Начиналось другое.

На улице было уже темно. Половина шестого, конец сентября — темнеет рано. Я шёл по проспекту и думал о велосипеде.

Горелов упоминал с утра. Кража велосипеда у пионера — дело, которое он хотел закрыть для репутации отдела. Я обещал разобраться попутно.

Попутно не получилось. Весь день — Колосов, Петрович, Бритвин, Рыжий, Савельева. Велосипед подождёт до завтра.

Я зашёл в телефонную будку, позвонил Горелову.

— Всё в порядке, — сказал я. — Савельева открыла дело официально.

— Хорошо, — сказал он. И ещё, после паузы: — Хорошо.

— Велосипед завтра.

— Знаю. Я уже съездил.

— Нашёл?

— Нашёл. Мальчишка из соседнего двора, семь лет, думал, что бесхозный. Вернули. Всё нормально.

Я улыбнулся — первый раз за день, наверное.

— Хорошо, — сказал я.

— Иди отдыхай, — сказал Горелов. — Завтра тяжёлый день.

Я повесил трубку. Вышел из будки.

Домой пришёл в начале седьмого. В коридоре темно — лампочку я недавно менял, но эта коридорная, не та. Нина Васильевна возилась на кухне, слышно было через дверь.

Я снял китель, повесил, зашёл в ванную, умылся. Долго смотрел в зеркало — на молодое незнакомое лицо. Почти привык уже. Почти.

Вышел в коридор, постучал в кухонную дверь.

— Нина Васильевна, у вас замок на входной двери нормально работает?

— Заедает немного.

— После ужина посмотрю.

— Алёша, — сказала она из-за двери. — Ты каждый раз спрашиваешь.

— Ну и что?

— Ничего. Садись есть.

Я зашёл. На столе стояли щи — настоящие, с кислой капустой, с мясом. Хлеб, соль. Она сидела напротив с чаем и читала — на этот раз не газету, книгу. Корешок потёртый, не разобрать название.

— Что читаете? — спросил я.

— Паустовский. — Она показала обложку. — «Золотая роза». Читал?

— Нет.

— Хорошая книга. Про то, как пишут. Про то, зачем.

Я ел щи и думал. День был длинный — Колосов в парке, «ПАЗик» на грунтовке, Петрович с чаем в гранёных стаканах, политех, Рыжий, Савельева. И всё это — один день.

— Тяжёлый? — спросила Нина Васильевна, не глядя на меня.

— Наоборот, — сказал я. — Хороший день.

Она подняла голову.

— Хороший — это когда доволен собой?

— Хороший — это когда сделал что надо.

Она смотрела на меня секунду. Потом кивнула и вернулась к книге.

Я доел щи. Встал, помыл тарелку. Взял инструменты из тумбочки в коридоре — там у предыдущего жильца лежали, я оставил — и разобрал замок входной двери. Смазал, подтянул, собрал обратно. Открылся и закрылся чисто, без заедания.

— Готово, — сказал я.

Нина Васильевна вышла из кухни, попробовала ключом. Открыла, закрыла.

— Хорошо, — сказала она.

— Если ещё что — говорите.

— Говорю всегда.

Я пошёл к себе. Лёг на кушетку, закинул руки за голову.

Следствие открыто. Громов узнает сегодня или завтра. Что он сделает — пока неизвестно. Но у нас теперь есть Колосов и Петрович — два свидетеля, два подписанных протокола. Это другая ситуация, чем была три дня назад.

Думал о Маше. О том, что сейчас там — в другом времени, в другой жизни — понедельник, вечер, она, наверное, делает уроки. Первый класс, прописи, буквы. Зоя сидит рядом, помогает.

Я лежал здесь и думал об этом — без острой боли, просто думал. Тупая фоновая нота, как кран, который иногда капает.

Закрыл глаза.

Завтра Петрович — официально. Завтра велосипед оформить, хотя Горелов, оказывается, уже сам. Завтра посмотреть, что будет делать Громов.

Завтра.

Утром на столовой я задержался.

Галя заметила, что я не тороплюсь — и сама не торопилась. Убирала за стойкой, когда народ разошёлся. Сомов где-то читал, что буфетчицы в советских учреждениях знали всё про всех — потому что люди едят и говорят, едят и слушают. Галя, кажется, слушала много, но не пересказывала. Это я ценил.

— Устал? — спросила она.

— Вчера был длинный день.

— Но хороший?

— Хороший.

Она улыбнулась — легко, без повода. Протянула через стойку ещё одну булочку.

— Бери.

— Спасибо.

Мы помолчали. Не неловко — просто тихо.

— Ты всегда такой серьёзный? — спросила она.

— Не всегда, — сказал я.

— Тогда когда не серьёзный?

Я подумал.

— Когда нечего расследовать, — сказал я.

Она засмеялась — негромко, искренне. Хороший смех — не для того, чтобы понравиться, просто смешно ей было.

— У вас что, всегда есть что расследовать?

— Почти всегда.

— Тогда я понимаю, почему серьёзный.

Столовая опустела совсем. Она выключила свет за стойкой, вышла — в зал, как будто просто пройти. Остановилась рядом.

— Ты надолго здесь? — спросила она.

— Пока не знаю.

— Понятно.

Мы смотрели друг на друга секунду. Потом она сказала:

— Мне ещё убраться надо. Уборная на той стороне. Если хочешь — подожди.

— Подожду, — сказал я.

Это было просто. Без лишних слов, без расчёта. Просто двое усталых людей в конце длинного дня, которым не хотелось идти домой прямо сейчас.

Я подождал.

Утром она ушла первой — тихо, не будя. Я слышал краем сна, как закрылась дверь. Лежал ещё несколько минут, смотрел в потолок её комнаты — незнакомый потолок, без трещины.

Встал, оделся, вышел.

На улице было холодно — октябрь уже совсем близко. Я шёл в горотдел и думал не о ней — она и не рассчитывала, что буду думать, это чувствовалось. Просто параллельные жизни, которые на час пересеклись.

Думал о Громове. О том, что он уже знает. О том, что будет делать.

Умные люди в опасной ситуации делают одно из двух: прячутся или атакуют. Громов был умным. Значит, одно из двух.

Надо быть готовым к обоим.