Поговори со мной, мама

ГЛАВА ТРЕТЬЯ: Каждое действие вызывает равное противодействие

Есть люди, которые не вписываются в установленные правила, например, я. Я косячила всю свою жизнь, с самого детства. А из-за отсутствия родительского контроля истории, происходившие со мной, сформировали мое превратное представление о себе. Из-за этого я себе сильно навредила.

Мама говорит, что я не могу этого помнить, но, когда мне не было еще и годика, я увидела, как папа зажимает ее в углу. Я видела, как мама была испугана, а отец очень зол. Эту ситуацию я помню только зрительно, это сенсорное впечатление, ведь когда тебе всего несколько месяцев от роду, ты еще не способен на анализ. И головой это воспоминание сохранить я действительно не могла, но оно как-то записалось на подкорке и прикрепилось к зрительному нерву. Поэтому, когда мама говорит: «Ты не можешь помнить», – я у нее спрашиваю: «Это было? Я помню угол. Помню зажатую тебя и злого отца». Мама замолкает, потому что было.

Когда мы были совсем маленькими, мы часто оставались без присмотра и занимались необъяснимыми глупостями. Любили раздетыми забираться на подоконник и вставать попами к стеклу. Одни прохожие смотрели на нас и хохотали, другие просто отворачивались – что взять с глупых детишек. Старший брат отличался особой изощренностью, и, когда ему было скучно, он любил доминировать и подчинять нас своей воле. Среднему брату Максиму он накидывал на шею строгач, а меня привязывал собачьей цепью к холодильнику. Мы первое время веселились и воспринимали это как игру, а потом начинали злиться, ведь такая игра часто повторялась и с каждым новым разом она становилась все неприятней, потому что Олег начал нас заставлять выполнять дурацкие собачьи команды. Это прекратилось случайно благодаря соседке по этажу. Сейчас я уже не вспомню подробностей, сама она увидела нас в таком виде или кто-то из нас пожаловался ей, но знаю, как старший брат тогда испугался и цепь со строгачом из нашей жизни исчезли.

После этого мы с Максимом начали мстить Олегу: подкладывали под его подушку собачьи какашки, а иногда и свои. Олег тоже злился и однажды заставил нас с Максимом раздеться догола. Он приказал нам лечь на одну кровать, а Максиму велел залезть на меня сверху. Рассказывал младшему брату, что «письку» он должен положить мне между ног. Максим сопротивлялся, и тогда Олег сам снял штаны и показал брату, как это делается. Олег был старше меня на три года, ему тогда было около восьми лет. Изнасиловать он меня не мог, этого я не помню. Но помню, как он просовывал свой член между моих бедер, а я плакала.

Эта история произошла лишь однажды и больше не повторялась, но мы с Максимом некоторое время ходили хмурые и вынашивали новые планы мести. Нашу дружбу подкрепляла нелюбовь к старшему брату за то, что он нас обижал.

Мои братья – Максим и Олег, г. Брежнев (сейчас Набережные Челны), 1986 г.

Годом позже мама отправила меня с Максимом в первый класс. Несмотря на нашу разницу в полтора года, она всегда хотела, чтобы мы с братом учились вместе. Я с детства была с характером. Однажды на уроке природоведения классный руководитель спросила, где мои цветные карандаши, я по-хамски ответила: «В жопе!» Учительница раскраснелась и дала мне пощечину. Я сразу же дала ей сдачи – ударила детским кулачком по груди. Класс тогда засмеялся, а учительница заплакала и выбежала в коридор. Потом меня, конечно, вывели с урока и пригласили в школу маму. Она не знала подробностей и отстоять дочку не смогла, меня оставили на второй год, объяснив это тем, что мне еще нет семи лет. Мама это приняла. Позже, когда стала взрослой, я пыталась у нее спросить, почему она тогда за меня не заступилась? Ведь какой бы грубый ответ я ни дала, учительница не имела права поднимать на ребенка руку. Но ясного ответа так и не получила. Моя мама бесконфликтный человек, она не хотела шума и разборок, поэтому и получилось, что я осталась на второй год и шлялась по улицам одна.

Сейчас понимаю, сколько опасностей меня подстерегало. Как-то ко мне подошел незнакомый мужчина. Я видела, что из расстегнутых штанов у него торчит твердый член, тогда меня эта «писька» развеселила, я улыбалась и не сознавала, что все это значит. Страха не испытывала. Мужик тоже улыбался и время от времени прикрывал рубашкой торчащий член от прохожих. Потом он спросил, хочу ли я получить горсть конфет. Я закивала головой: какой же дурак откажется от сладостей. За конфетами нужно было пройти в подъезд. Там мы поднялись на верхний этаж, где он усадил меня на какую-то тумбу. Мужик попросил меня приспустить трусики и, глядя на мою промежность, начал мастурбировать. Меня он не трогал, но я помню, как от возбуждения он водил влажным языком по своим губам и как мне было от этого неприятно. То, что он делал со своим членом, никаких эмоций у меня не вызывало. Когда все закончилось, он выдал мне горсть конфет, и я убежала на улицу. Об этой истории никому не сказала. А спустя какое-то время снова его встретила во дворе. Он предлагал мне повторить. Но на этот раз я уже отказалась и больше его потом не видела.

Развлечений в тот год у меня было немного. Помню, как осенью я надевала коньки-петушки и пускала лезвиями искры об асфальт или копалась в грязи. Но чаще всего я просто скучала и маялась от безделья. Когда мама начала от меня прятать вещи и обувь, чтобы я не выходила на улицу одна, я находила в кладовке какое-нибудь старье и все равно отправлялась гулять. Сердобольные соседи переживали за меня раздетую, и я помню, как иногда на мне оказывались чужие шарфы. А однажды в отсутствие мамы приехала бабушка и застукала меня в мороз в резиновых сапогах на босу ногу. Потом вернулась с работы мама и больно отшлепала меня. Правда, сейчас она говорит, что такого не могло быть, потому что она не поднимала на детей руку. Но я запомнила тот случай именно так, и потом через несколько лет именно эта порка мотивировала меня говорить маме странные вещи. А вот про старшего брата Олега мама рассказывает, что он много шкодил и его она действительно наказывала, но в основном только криком.

Когда на следующий год я снова отправилась в школу, мама говорит, что я единственная из детей, кто доставлял ей радость своими оценками. Она радовалась моей успеваемости. Учителя особенно хвалили письмо. После первого класса мама отправила нас в летний лагерь. Путевки ей дали на работе. Но так как детей было трое, а три путевки в одни руки – это слишком шикарно, ей сказали, что она тоже должна будет поехать и отработать в пионерлагере одну смену. Мама согласилась и еще взяла с собой нашу первую собаку – Франту. Мама очень любила собак и всегда о них мечтала, а когда появилось свое жилье, она решилась. Но питомец подхватил в пионерлагере лептоспироз и умер. А когда мама уехала домой, я умудрилась упасть с кровати и заработала себе сотрясение мозга. В больницу меня увезли на скорой, брали пункцию из позвоночника. А ведь я «прославилась» еще по дороге в пионерлагерь, когда из-за моей тошноты пришлось остановить всю автобусную колонну с милицейским патрулем. Я тогда убежала в кукурузное поле, а дети из всех автобусов наблюдали за мной и смеялись.

Пионерский лагерь, Набережные Челны, 1990 г.

В летние лагеря после учебного года мы ездили несколько лет подряд, нам это нравилось, да и маме было полегче. Мы снова находились без ее надзора, больше общались со сверстниками и старшими ребятами. Однажды я привезла из летнего лагеря грамоту за то, что на соревнованиях 11 раз подтянулась на турнике и 43 раза отжалась от пола.

Мы часто переезжали. Из-за этого школу за девять классов я меняла пять раз. Учились даже в лесной. Мы с Максимом в седьмом классе прознали, что из обычной школы можно туда получить путевки, и упросили маму организовать нам это. Лесная школа – это жизнь на природе, в корпусах, вдали от родителей, всего по 15 человек в классе, кислородные коктейли, дискотеки по выходным. И хотя в лесной школе мы находились под присмотром воспитателя, нам все равно удавалось устраивать королевские ночи, когда под покровом темноты все ходят мазать друг друга зубной пастой или перестукиваются через стену каким-нибудь шифром. Это было очень похоже на обычный летний лагерь, только днем по будням приходилось еще и учиться.

После учебного года в лесной школе мама узнала о продвинутой детской школе бизнеса, с углубленным изучением ЭВМ. Школа была платной, мама хотела для нас лучшего и рассчитывала, что оплату потянет. Мы с Максимом прошли тестирование, нас приняли. Были мы там, конечно, как чужие, отличались от основной массы подростков – детей богатых родителей. Водились в основном с такими же ребятами без достатка, чьи родители с трудом наскребали на платное обучение. Наша мама часто задерживала оплату, но она старалась и понимала, как это важно для будущего. Только когда в нашу семью пришло первое горе и от туберкулеза умер Олег, мамин неплохой заработок на дому рухнул. А когда заболел еще и Максим, ходить в эту школу мы перестали.

Именно из этой школы я и ушла за полтора месяца до экзаменов. После истории с туберкулезом боялась показаться одноклассникам и учителям на глаза. Мне казалось, что мы с Максимом какие-то «второсортные», раз у нас такая семья. Я и без того часто себя неловко чувствовала, потому что мой подростковый организм неожиданным образом начал себя проявлять. Первые месячные случились в этой школе прямо во время уроков. Я испытала тихий ужас, когда представила, что сейчас все увидят кровь у меня между ног и начнут смеяться. Я видела, как это происходило с другими девочками. Парней-одноклассников это всегда веселило. Досидев мучительный урок и выждав, пока весь класс выйдет на перемену, я вскочила и увидела на стуле позорное красное пятно. Накинув куртку, которая прикрыла кровь на штанах, я побежала домой. Прокладок у меня не было, в ходу тогда были тряпочки, и такие конфузы во время учебы еще не раз случались. Но другая чудовищная проблема беспокоила меня куда сильнее. Подмышками стали расти волосы и появился едкий запах пота. Было обидно и непонятно, почему нас к такому не готовят заранее. Ни родители дома, ни учителя в школе не рассказывали о физиологии и о том, как помогать себе в таких ситуациях. При одноклассниках я стеснялась шевелить руками, держала их опущенными вниз, словно приклеенными к туловищу, и иногда из-за этого даже отказывалась идти в школу. Просила у мамы дезодорант, но она говорила, что мне еще рано. Делиться своим она не хотела, а покупать персональный для меня – тем более. В итоге я научилась хитрить и просто дожидалась, когда мама отойдет на кухню или в туалет и тихонько шныряла в ее комнату, где украдкой мазала свои мокрые подмышки. Мои подружки-одноклассницы тоже так иногда делали, пользовались маминой косметикой тайком, а после один человек нас надоумил, что косметику и средства по уходу можно воровать на рынке.

В ту пору была хорошо развита уличная торговля, в черте города находились рынки, где-то покрупнее, где-то поменьше, и мы повадилась с девчонками ходить на тот, что был ближе к нам. Одна из нас отвлекала продавца расспросами и просьбами показать другой цвет/размер, и, когда тот наклонялся под прилавок или отворачивался, мы сгребали в карманы импортную зубную пасту, помады, новомодные подводки для глаз и, конечно же, прокладки с дезодорантами. Наши аппетиты росли, мы стали засматриваться на одежду – модные в то время ядовитого цвета лосины и шапки с помпонами. А потом на рынке нас стали узнавать, схема-то была всегда одна: пришли, зубы заговорили и ничего не купили. Зато под вечер продавец обнаруживал недостачу. На рынке нас стали гонять и грозить милицией.

Воровство у нас не считалось чем-то зазорным, потому что эту идею подкинула мама одной из подруг. Однажды она с нами разговорилась и рассказала, как сама что-то утащила с прилавка. Мы моментально намотали на ус эту информацию и опробовали в деле. Но воровала не только мама подруги, этим промышляла и моя мама. Когда мы жили с отчимом и хорошей работы у него еще не было, они воровали еду в магазинах. Схема была проста: заходили с большой сумкой, внутри которой стояла канистра. Обычная пластиковая канистра, но разрезанная на две части, верхнюю и нижнюю. В магазинах камер наблюдений тогда не было, только при выходе всегда стояла какая-нибудь женщина и проверяла сумки. Мама с отчимом как завзятые аферисты раскрывали канистру и незаметно складывали туда продукты. Когда она наполнялась, емкость закрывали так, чтобы разрез был не виден. Проверявшая сумки женщина видела только канистру. Проколов не было, потому что у канистры было видно только горлышко и никто не догадывался, что ниже скрывается разрез. Спустя годы, когда я рассказала маме, что знала об этом, она разнервничалась. Я понимала, что тогда время было такое: все хотели выжить – и не осуждала. Мне только очень не нравилось, что мама не умеет честно признаваться в постыдных вещах, неприятно изворачивается вместо того, чтобы сказать, как есть: «Да, это правда, я так делала!»

Во мне все это естественным образом формировало границы дозволенного. В четырнадцать лет, когда внутри заклокотали гормоны, я стала превращаться в монстра. Происходило что-то вроде перехода во взрослый мир, когда паспорт еще не получен, но уже можешь бунтовать против норм общества или своих главных врагов – родителей. А культуры воспитания в семье при этом нет, есть ор и железный аргумент, что только мама знает, как будет лучше. Из доброго ребенка я вдруг превратилась в катастрофу. Тот период был наполнен стремлением к независимости, борьбой со всеми «надо» и «должен», на которых настаивают взрослые. Мама, которая просила меня возвращаться домой не позже десяти вечера, очень быстро потеряла авторитет, а ее запреты только действовали на нервы. Правда, мои одноклассницы, у которых я, как и у мамы, брала интервью, чтобы собрать для этой книги как можно больше воспоминаний, говорили мне, что я всегда любила маму и дурно о ней не отзывалась даже в тот период. Всегда старалась успеть вернуться домой к назначенному часу. Но наставлений не терпела и характер имела взрывоопасный.

В современной научной литературе все чаще встречается понятие «личностная идентичность», когда речь о человеке в возрасте от двенадцати до двадцати лет. У подростка в этот период формируются личные ценности и идентичность. Кто я? Какие у меня убеждения? Что мое, а что навязывают другие? Стабильная и положительная обратная связь от семьи в этот период помогает самоопределиться, но для этого нужны устойчивые ролевые модели у родителей. Если же вокруг сумбур, у ребенка все формируется со смещением.

И хоть я никогда не говорила плохо о своей маме, но, приходя домой, я все-таки адресовала ей очень прямые и неприятные послания. О своей ненависти, неприятии контроля и о решительности, которой преисполнена, если она будет меня ограничивать. При очередном скандале я припомнила маме, как она отлупила меня в детстве, и сообщила, что, если она решит повторить такую порку, дома она меня больше не увидит.

К сожалению, все это происходило именно в то время, когда не стало старшего брата. Мое взросление и смерть Олега совпали. К Олегу ни я, ни Максим привязаны не были, он всегда был отдельно от нас. Когда его не стало, тяжело было только маме, мы же с Максимом просто были растеряны, но внутренних страданий это нам не приносило. Напротив, то, что маму так замкнуло на его уходе, нас злило. В силу слишком юного возраста мы не думали об этом с позиции: а что чувствует мать, которая хоронит свое дитя. Помню, как было неловко, когда на похоронах Олега мама вдруг начала выть. Мне хотелось провалиться сквозь землю от стыда. Боже, какой позор, вот это представление! Зачем она так переигрывает? В том возрасте я думала именно так. Ее скорбь мне была непонятна. Как и то, что она ушла в себя и перестала на нас с Максимом обращать внимание. Я взрослела, бунтовала, отстаивала свои границы, а потом и вовсе из-за внутреннего раздрая пошла по кривой дорожке.

Мамина записка о смерти Олега, 1998 г.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ: Неправильное и скверное решение

Мой первый сексуальный опыт оказался неудачным. Мальчика звали Алексеем, мы встречались совсем недолго, но на предложение прийти к нему в гости и попить пива я согласилась. В пиво Алексей украдкой добавил какие-то таблетки. Потом ничего не помню. Я очнулась, когда за окном уже было темно, и обнаружила у себя между ног кровь и сперму. Меня это не шокировало, обиды я тоже не испытала. Осталось только непонимание: зачем он сделал это таким странным образом и почему не проводил меня до дома. Наша дружба с Алексеем на этом закончилась. Я ушла от него одурманенной, по дороге домой видела на небе огромную красную луну и подлетающих к земле пришельцев. Когда зашла в квартиру, мама накинулась на меня с расспросами, почему я задержалась. Я тогда сказала, что заблудилась, и это было чистой правдой, потому что Набережные Челны поделены на комплексы, в которых дома очень похожи друг на друга. В тот вечер я блуждала под действием наркотиков между одинаковыми домами и не могла определить, какой из них мой. Зато помню девушку, которая подошла, когда я упала на землю и заплакала. Я объяснила ей, что не могу найти дорогу домой, и она меня проводила.

Странное было время тогда, с чередой глупых историй. В четырнадцать лет я уже покуривала и тайком пила пиво с девчонками. Мы не напивались до одури, денег у нас на это не было. Если кому-то удавалось купить пачку More или Parlament – мы шиковали, но чаще это были все-таки Bond или «Прима», а иногда и подобранные с земли окурки. Пиво покупали, конечно, самое дешевое. И нам все это с легкостью продавали в ларьках, потому что мы выглядели старше своего возраста. Выглядеть старше помогала украденная на рынке косметика. Огромные, залитые лаком челки с начесом, черная помада и густо подведенные глаза определенно добавляли нам по паре лет. Впрочем, так выглядели не только мы, а почти все наши сверстницы. Это было модно.

Спустя несколько месяцев я с подругами отправилась на вечеринку к двоюродному брату одной из одноклассниц. Родной брат Ксюши был сильно старше и очень строг к ней. Ее двоюродного брата мы воспринимали точно так же и считали, что ничего плохого на той вечеринке случиться не должно. Но все напились, и когда мне стало плохо, я ушла полежать в соседнюю комнату. Остальное знаю только со слов одноклассниц. Одна из них пришла на вечеринку позже остальных и, когда среди гостей не нашла меня, отправилась на поиски. Она обнаружила пыхтящего двоюродного брата Ксюши уже на мне, вытянула меня из-под парня и устроила скандал, хотела вызвать милицию. Но говорит, что я сама тогда испугалась и отговорила ее. Таким оказался мой второй сексуальный опыт. Оба раза я была без сознания, и что такое секс (вопрос очень волнительный для подростка), так и не понимала. Фактически да, но по эмоциям и ощущениям в голове никакой информации.

На третий раз я согласилась уже сама из любопытства. Опыт оказался болезненным и неудачным, я была очень зажата и процесс причинял боль. Почему все так много говорили о сексе, для меня тогда осталось загадкой. Ничего хорошего в нем нет, теперь-то уж я знала.

В этот же период у нас с мамой произошел конфликт, который изменил всю мою жизнь. В день молодежи в Татарстане проходят народные гуляния, все собираются на Майдане. Из кафешек и с площади орет громкая музыка. Народ отдыхает и веселится. В тот день мама разрешила мне задержаться на празднике до полуночи. Но мы с девчонками припозднились, и я вернулась в два. Попасть домой не смогла, мама дверь не открыла. Брат Максим потом рассказывал, что слышал, как кто-то приходил ночью и звонил в дверь, но ему было лень вставать. Ключей почему-то у меня с собой не было. Этого я не помню. После нескольких звонков и тишины за дверью я отправилась к своим подружкам в соседний квартал. Мы вместе гуляли на Майдане до этого и разошлись у моего дома. Моему появлению они не удивились, мне и раньше удавалось отпрашиваться у мамы и оставаться у них с ночевками. (Однажды мама даже отпустила меня к Эльмире с Эльвирой в деревню за 200 километров встречать Новый год. Сестры-татарочки были моими близкими подругами, наши мамы нам доверяли.) Я дошла до них среди ночи, и мы легли спать. А утром нас разбудил телефонный звонок. В трубке был голос моей мамы. Она резко и раздраженно велела мне явиться домой.

Фотографии мамы в юности и меня в детстве, у бабушки в квартире.

Через полчаса я была дома и понимала, что сейчас разразится новый скандал. Мама рассказывает, что сил на конфликт у нее не было. Она долго не могла уснуть ночью, волновалась, а утром проснулась разбитой. То, что я приходила ночью и звонила в дверь, – она не слышала и по сей день это отрицает. Но говорит, что срываться на меня все равно не планировала. Главное ведь, что я вернулась целой и невредимой.

Я пришла домой уже взвинченной от волнения перед предстоящими нравоучениями. На мне была чужая одежда (мы с девчонками часто менялись нарядами). Мама сделала мне замечание по этому поводу, я грубо ответила – она сорвалась. Мама схватила металлическую трубу от пылесоса и стала бить меня по ногам. Я от ярости и боли перешла на мат. Кричала, что никогда ей этого не прощу. Когда мама наконец остановилась, мои ноги, руки и спина были в красных полосах от ударов. Я ревела белугой и кричала, что, подняв на меня руку, она сделала свой выбор. Теперь я ухожу из дома, и она меня больше никогда не увидит. Примитивный такой подростковый максимализм. Мама сказала: «Хорошо, но ты не заберешь из этого дома ни одной вещи, потому что ничего твоего здесь нет».

Я ушла. В одной футболке и трусах. Ни обуви, ни одежды у меня с собой не было. В соседнем подъезде жила моя приятельница. Мы были не очень близки, но иногда общались. В тот момент я решила отправиться именно к ней. Переоделась в то, что она мне одолжила, а спустя пару часов снова вернулась в дом к Эльмире с Эльвирой. К вечеру следы ударов на моем теле стали багровыми и жутко болели. Первые дни я провела у одноклассниц, а потом начала шататься по улице, как брошенный пес.

Я часто спала там, где застанет ночь, иногда удавалось это делать у подруг и всех более-менее знакомых девочек. Но через какое-то время мамы подружек стали интересоваться, что происходит и почему Аня не ночует дома. Постепенно все двери передо мной закрылись. Осталась только подруга Катя, которая жила без мамы, со старшей сестрой. С Катей мы вместе шлялись по улицам и впутывались в разные сомнительные истории.