Поговори со мной, мама

Однажды мы с ней прятались от пацанов в лесу. Стояла глубокая зима, и мы хоронились в сугробах, за деревьями. У нас с Катей была договоренность: если знакомимся с новыми ребятами и принимаем приглашение сесть к ним в машину, то, пока едем и общаемся, принимаем уже окончательное решение. Для этого у нас был шифр: мы незаметно брали друг друга за руку, и каждая должна была стукнуть большим пальцем по большому пальцу другой. Одно нажатие означало «Да, ребята мне нравятся», двойное нажатие значило «Мне они не нравятся, валим отсюда». Если хотя бы одна из нас нажала два раза, это значило, что мы смываемся. Обычно мы это делали под предлогом остановить машину, чтобы сгонять в кусты по нужде. Но на этот раз попались пацаны на таком кураже, что они уже везли нас куда-то за город и нашего согласия не спрашивали. Мы поняли, что надо быстро смываться, с трудом уговорили ребят остановить машину. Кругом лес, темнотища, собачий холод и гигантские сугробы. Мы отходим в сторону через дорогу и пробираемся через сугробы подальше, чтобы спрятаться. Спустя время пацаны выходят нас искать, но лезть в сугробы им не хочется. «Да черт с вами, тупые курицы, замерзайте здесь, если вам так хочется», – кричат они и уезжают.

Мы с Катей выдыхаем, вдали виднеется город, до него идти километров восемь, мы выбираемся на дорогу и идем. Но скоро видим на небе свет фар и понимаем, что кто-то возвращается. Мы снова пробираемся через сугробы вглубь леса и прячемся там за деревьями. Машина ездит туда-сюда, мы понимаем, что пацаны нас все-таки ищут. Мы замерзли и нам страшно, что с нами сделают, если найдут. Нас легко можно вычислить по следам на снегу, но парни настолько пьяны и ослеплены гневом из-за нашего побега, что до этого не додумались. В конце концов машина уезжает, а мы быстрым шагом доходим до города и перепуганные бежим прятаться к Кате домой, периодически еще вздрагивая от звука каждой проезжающей мимо машины.

Иногда я гуляла ночами одна и ничего в такой жизни хорошего не было, я не всегда выпутывалась. Число сексуальных партнеров сильно увеличилось. Первое время я еще вела зашифрованный дневник и записывала каждого мужчину, но в пятнадцать с половиной лет перестала. Список был уже чересчур большим и коробил меня. Это была явно не та жизнь, о которой я мечтала.

После скандала с мамой я еще несколько недель сидела вечерами у подъезда. Мне было некуда пойти, я устала ходить по девчонкам и врать их матерям. Я устала впутываться в сомнительные истории и просто хотела вернуться домой. Что хорошего может случиться с человеком в пятнадцать лет, когда он остается на улице? А когда это девочка? Но гордость не позволяла мне первой подойти к маме. Обычно я садилась у нашего подъезда вечером, знала часы, в которые мама ходит на аэробику, и рассчитывала, что, увидев меня, она сама пойдет на контакт. Но мама проходила мимо с безразличным видом и игнорировала меня. Выходило, что она за меня переживала только в ту ночь, когда я опоздала, а в остальные, когда я оказалась на улице, она переживать перестала. Я воспринимала это так, мне казалось, что она ясно дает мне это понять. Брату Максиму впускать меня в квартиру она тоже запретила. И мне приходилось подкупать его сигаретами, чтобы он выносил мне какую-нибудь одежду.

Никто из родственников: ни бабушка, ни тетя – интереса к моей жизни не проявляли. Я просто осталась в этом мире одна, никому не нужная. Но по воспоминаниям подруг и мамы этот период продлился не настолько долго, как мне запомнилось. Мне кажется, что прошло несколько месяцев, прежде чем мама вызвонила меня где-то по телефону и попросила вернуться домой. В то время уже стояла промозглая осень, и она предложила прийти хотя бы за теплыми вещами. Я это запомнила, потому что тогда уже перестала сидеть вечерами у подъезда и пропала из ее поля зрения. Вот она и заволновалась. А мне казалось, что она прогнулась, поэтому и плачет, зовет обратно. Я ликовала. Конечно, тогда я была дурочкой и меня несло.

Сейчас мои подруги-одноклассницы и мама утверждают, что я вернулась домой гораздо раньше и длилась эта беспризорная жизнь не больше двух месяцев. Правда, после возвращения конфликт с мамой только усугубился. Контролировать меня было невозможно, я посылала ее матом, вытворяла что хотела, никаких ограничений не терпела и теперь сама решала, во сколько мне приходить домой и так ли уж необходимо это делать вообще. Иногда я вспоминаю, что действительно неделями пропадала в общежитии у ребят, с которыми познакомилась на какой-то очередной тусовке. Играть во взрослую жизнь мне нравилось. Ухаживать за пацанами, готовить им еду, прибираться в их комнатах. Вместе пьянствовать. Слава богу, был только алкоголь. Иногда в компаниях кто-то курил травку. Я пробовала несколько раз, но меня мутило после каждой затяжки. Выпить пива или накатить водки было интереснее.

Сейчас, спустя двадцать четыре года, мне сложно восстановить в памяти тот момент, когда я окончательно оказалась на дне. Кто свел меня с этими людьми, где мы познакомились – не помню. Никто из опрошенных подруг тоже так и не смог вспомнить, как я оказалась замешана в подростковую проституцию. Возможно, несмотря на свою патологическую честность, об этом факте своей биографии я тогда предпочитала распространяться без подробностей.

Мне сложно и сейчас говорить о себе такие вещи, но утаить эту часть жизни было бы нечестно с моей стороны. Теперь мне кажется, что я должна была злиться на себя за то безрассудство, с которым так легко согласилась на это. Я могла бы сказать: «Нет, этот путь не для меня, я не согласна так поступать с собой». Но я не сказала. Любопытство было сильнее. Я просто не думала, что все зайдет так далеко. Конечно, этой главой своей жизни я не горжусь. Она дала мне бесценный опыт и преподнесла хороший урок выживания, но при этом нанесла большую травму, которую я ношу в сердце уже многие годы. Невозможно сейчас это толком объяснить, когда ты сама уже не понимаешь, какого черта все это вытворяла. Даже не знаю, может ли молодость служить оправданием.

Кто-то из моих девочек говорит, что, возможно, на меня так повлияли отношения с парнем по имени Артур, который был сутенером. Другие помнят какую-то женщину, которая втянула меня в эту грязь. Я бы очень хотела восстановить этот момент в памяти и разобраться во всем до конца, потому что сейчас, спустя столько лет, я не понимаю, почему вообще выбрала такой путь. Чем я руководствовалась?

Сутенер Артур действительно был в моей жизни. Некоторое время мы жили с ним и его мамой, а после, когда я уже снова могла возвращаться к себе домой, я привела его жить к своей маме. Артур был старше, и мне хотелось позлить маму. Мама, впрочем, приняла его довольно радушно, и мы даже несколько раз ужинали за общим столом. Я все тогда делала назло маме, глупая демонстрация взрослости и моя месть за то, что она подняла на меня руку. Но что я пошла по кривой дорожке именно с подачи Артура – этого я утверждать не могу. О его работе я почти ничего не знала.

А вот в то, что первой, кто втянул меня в секс-индустрию, была какая-то женщина, с легкостью верю, потому что помню ее главное требование – скрывать свой настоящий возраст. Она предлагала мне покровительство больших людей нашего города. Для встречи с ними нужно было приехать в сауну. Что там будет происходить, я понимала. Взрослые мужики разного общественного положения, которые годились мне в отцы и деды, были узнаваемы и присутствовали на этом вечере. Мужчина, который выбрал меня, был одним из руководителей подразделения на «КамАЗе». Без моего согласия ничего не происходило. Какое-то время мы с ним встречались. Он был добр и дарил мне дорогие подарки, давал деньги. На вопрос о возрасте я врала, что мне скоро стукнет восемнадцать. Иногда он приезжал за мной прямо к дому, и мне нравилось, как дворовая шпана провожала меня взглядами до дорогого джипа, в котором я уезжала. Почему потом этот человек исчез из моей жизни – тоже не помню, мне кажется, что все-таки из-за моего возраста. Я никогда не любила и не умела врать и, возможно, однажды просто созналась, что на самом деле мне нет и шестнадцати. Подсудное дело. Впрочем, когда я врала, что мне скоро 18, – это тоже была статья. Потом долгие годы у меня хранилась фотография этого человека, порвала и выкинула я ее совсем недавно.

Не думаю, что тогда я отдавала себе отчет в том, что делаю. Сложно было понять, что плохо, а что хорошо, когда сравнить не с чем. Ты юна и в голове еще нет принципов, которые бы запрещали такое поведение. А примера правильной жизни перед глазами нет.

В дни своих беспризорных скитаний я познакомилась с девочкой. Она была очень красивой и смелой, но при этом шалавой по призванию или, как тогда говорили, «слабой на передок». Где, с кем, как их много – все это ее не заботило. Но так как мы теперь шатались вдвоем, а она готова была давать всем без разбора, мы стали впутываться в глупые истории еще чаще. Однажды эта девочка предложила посмотреть на ее знакомых с точки. Точкой называли место, где работали уличные девчонки. В девяностые проститутки стояли на проспектах и улицах. Это было обычным делом, никто этому не удивлялся. Мы отправились на точку, но смотрели издалека: подходить близко боялись. В то время на них часто устраивали облавы. Милиция пасла девиц каждую ночь. Несколько дней мы ходили наблюдать за процессом: как себя ведут девчонки, как к ним подъезжают машины, что происходит потом, как далеко отъезжают и спустя какое время возвращаются обратно. Было очень интересно и страшно одновременно.

Некоторых девочек с точки моя приятельница знала по съемной квартире. В то время она каким-то образом проникла в эту тусовку и иногда ночевала у них. Но сама на улице не работала, это я знала точно. Однажды она рассказала, что девочки дома обсуждали переезд в Москву, точно такая же работа, только на квартире. Деньги совсем другие, значительно больше. Кто-то из сутенеров организует поездку и присоединиться могут все желающие. Не знаю, как мне пришла в голову эта идея, возможно, я хотела показать маме, что она ошиблась и я справлюсь без нее, и вот я уже еду вместе с этими девочками в машине в столицу. Хорошо понимаю зачем, и все равно еду. Абсолютно неправильное и скверное решение.

ГЛАВА ПЯТАЯ: Дома ты не нужна

Нас никто не принуждал, не забирал наши документы, никакого давления не было. Да и забирать было нечего, паспорта у меня еще не было. До 1997 года первый паспорт гражданину выдавали в шестнадцать лет, но, когда мне исполнилось пятнадцать, вышел новый указ и теперь документ можно было получить с четырнадцати. Но так как это совпало еще и с поэтапной заменой документов СССР на паспорта нового образца РФ, эта бюрократия растянулась на несколько лет. И в итоге первый паспорт у меня появился только в семнадцать.

Когда я приехала в Москву, мы с девчонками два месяца просто жили на съемной квартире и ничего не происходило. Мне шестнадцать лет, 1999 год. Нет ни паспорта, ни мозгов. А потом все завертелось. Мы перебрались на другую квартиру, где жили ровно тем составом, которым приехали, и, несмотря на секс за деньги с мужчинами, которые к нам иногда приходили, все остальное было прекрасно. В свободное время мы гуляли по столице, ходили по клубам, чтобы забыться, на заработанные деньги покупали новые наряды. Когда появились деньги, одни классные шмотки сменялись другими. После голодных девяностых нас долго не отпускало, Черкизовский рынок на время стал нашим вторым домом. Только мы уже не воровали, а могли заплатить.

Спустя несколько месяцев в наш дом терпимости пришла полиция нравов (в те годы милиция нравов) и расформировала его. Мы переехали в новую квартиру и ушли к другим «мамочкам». Новой «мамочкой» была семейная пара: Вика и ее муж Стас. В их борделе скучать не приходилось: там были всегда пьяная москвичка Светка, Полина-наркоманка из Питера, к которой не раз приходилось вызывать скорую из-за передозов. Заходишь, бывало, в комнату, а она лежит на спине и захлебывается рвотой. Переворачиваешь ее на бок, стучишь по груди, достаешь язык, хлещешь по щекам, чтобы не откинулась. Я на их фоне казалась божьим одуванчиком и, чтобы выглядеть немного старше, натягивала на голову парик с длинными черными волосами, под ним у меня была короткая мальчишеская стрижка.

Первый год жизни в Москве, мне шестнадцать лет, 1999 г.

В борделе у мамочки все было схвачено: администратор, который принимает звонки и ведет запись мужчин, ментовская крыша и купленная консьержка в подъезде. В ее обязанности входило предупреждать нас, если приезжали сотрудники органов правопорядка. Например, записался клиент, мы его ждем, а в подъезд заходят не один, а несколько человек. Один в гражданском (клиент), другие в форме. Это значит – облава. Клиент направляется в бордель, дает меченые деньги за услугу и как только девочки принимают оплату, достает удостоверение и открывает дверь, чтобы зашли коллеги в форме. Всех оформляют и везут в отделение. Консьержка спасала нас от таких облав несколько раз. Как только милиционеры заходили в подъезд, звонила нам по телефону и предупреждала, что это крутиловка, чтобы мы не открывали. Мы моментально выключали рабочий телефон, закрывали двери и сидели тихо. Милиционеры уходили. Консьержка после этого каждый раз просила премию за спасение. Премия была незамысловатой: большой пакет кофе и дорогой шоколад.

Администратор нашего борделя Аня Кулибина, поработав какое-то время на телефоне, поднаторела и сама сняла квартиру, собрав собственную команду. Меня позвала с собой. Так с притонной жизнью было покончено. Мы стали работать на себя. Без мамочек и крыши. Иногда только нанимали парней-охранников и платили участковому, чтобы успокаивал соседей, если они что-то замечали.

Когда к нам ехали бандиты, об этом мы почти всегда знали заранее. В то время многие секс-работницы перезванивались и оповещали друг друга о клиентах-серийниках. Например, появились в городе очередные отморозки, заходят в квартиру вдвоем, в первую очередь проверяют, есть ли охрана и, если охраны нет или она невнушительная, хватают стулья, откручивают ножки и устраивают бойню. Разбивают головы, уродуют глаза и лица. А после забирают самое ценное и смываются. Работают быстро, пока соседи не вызвали на шум милицию. Но девочки передавали друг другу приметы: на какой машине приезжают, с какого номера звонят, какими именами представляются, по какой схеме работают. Однажды такие нагрянули к нам.

Мы опознали их сначала по именам, когда они только записались на визит. Но что такое совпадение по именам – мало ли Саш да Андреев? Мы продиктовали адрес. А когда машина подъехала к дому, стало все понятно, и мы отключили телефон. Наша квартира находилась на девятом этаже, и каждого, кто к нам ехал, мы высматривали заранее. Дежурили на балконе по очереди. Это было обязательным правилом, даже если ехал постоянный клиент. Потому что бывали и такие, кто сначала ходил несколько раз на разведку, как клиент, а только потом организовывал налет. В тот момент, когда подъехали ребята, откручивающие ножки от стульев, мы выключили телефон, дверной звонок и домофон. Два других борделя, где побывали эти громилы за последние недели, закрылись – все лежали в больнице. Были и умершие. Конечно, такие истории научили нас потом чувствовать обман и опасность заранее, без всяких логических объяснений. Это качество осталось со мной навсегда – быть готовой к любому повороту событий. И теперь я всю жизнь сканирую людей и часто совершенно напрасно начинаю защищаться там, где этого совсем не требуется. Наверное, так проявляется травма. В этом же возрасте я вдруг начала мечтать о службе в армии, но среди документов для заключения контракта требуется диплом о высшем или хотя бы аттестат о среднем специальном образовании. И моим мечтам не суждено было сбыться. Хотя по характеру я все-таки командир и управленец, и армия продолжает меня манить до сих пор. Мне кажется, что, если бы было можно вернуться в прошлое, я бы все изменила и ушла служить. Будто бы армия – мое настоящее место, то место, где я действительно должна быть и приносить пользу.