Черные вороны 15. Покоренные

Я смотрел на размытый кадр и чувствовал, как во рту становится сухо, а ладонь, всё ещё сжимавшая её кольцо, немеет от боли. Несколько минут назад я хотел найти беглянку, поставить перед собой и спросить, как она посмела уйти. Теперь от этой мысли затошнило. Она посмела, потому что я сделал собственный дом продолжением того трюма, из которого её вытащил. Я запирал двери, отдавал приказы, угрожал её отцу и называл это защитой, пока настоящие торговцы людьми ждали снаружи, зная, что рано или поздно страх передо мной вытолкнет её прямо к ним.

— Водитель жив? — спросил я.

Орс стоял напротив стола, залитого светом экранов. На его бороде блестели капли пота, хотя в кабинете работал кондиционер. Он не боялся крови и не боялся смерти, но сейчас тщательно выбирал слова, потому что видел: неверная интонация может стать последней.

— Дышит. Везут в больницу. Удар тяжёлый, но врач говорит, шанс есть.

— Он что-нибудь сказал?

— Только одно имя. Виктор.

Я усмехнулся, и несколько человек возле стены одновременно напряглись. Виктор. Удобное русское имя, такое же настоящее, как улыбка сутенёра перед закрытой дверью. На записи мужчина был повёрнут боком: светлые волосы, синяя куртка, обычное лицо. Он мог быть туристом, инженером, дальнобойщиком, кем угодно. Именно такими делают людей, которых не должны запомнить.

— Поднимите камеры на всех дорогах. Аэропорт, порт, частные полосы, границы. Найдите микроавтобус, даже если его уже разобрали на болты. Проверьте каждое русское землячество, каждую охранную фирму и всех, кто за последние сутки покупал одноразовые телефоны возле нашего района.

— Уже начали.

— Значит, начали медленно.

Орс опустил глаза. Я швырнул телефон на стол, но экран не погас, и застывшая Карина продолжала тянуться к водителю, ещё не зная, что следующая секунда расколет её надежду металлической трубой. Светлый свитер был испачкан, одна нога подвёрнута. Она бежала. Моя девочка бежала к незнакомому человеку, просила позвонить мне, а я в это время стоял в спальне и обещал вырезать глаза охране, потому что считал себя униженным.

— Она кричала моё имя, — сказал Орс тише.

Я поднял голову.

— Что?

Он коснулся панели, включил запись со звуком. Ветер и шум машин почти съедали голоса, но я услышал. Сначала её сорванное «Помогите», затем удар, женский крик и моё имя. Саид. Позвони Саиду.

Всего два слова, а меня будто распороли от горла до живота и оставили стоять, наблюдая, как на пол падает всё, что я годами принимал за силу. Она звала меня. Не отца. Не полицию. Меня. Карина, которая вздрагивала от моих прикосновений и смотрела в глаза так, словно видела там собственную могилу, в последнюю секунду выбрала моё имя. А я не услышал.

— Ещё раз, — приказал я.

Орс включил запись снова.

— Ещё.

На третий раз голос треснул внутри меня вместе с чем-то, чему я не хотел давать названия. Я вцепился пальцами в край стола, пока дерево не скрипнуло. Хотелось разбить экраны, но на них оставалась она — последняя живая секунда, которой я располагал. Я не имел права уничтожить даже один пиксель.

— Выключи.

Тишина после её крика оказалась страшнее самого крика.

— Приведите Авру.

Никто не пошевелился сразу. Они знали, кем она была для моего дома, чью фамилию носила и сколько родственных союзов держалось на нашем браке. Я медленно обвёл людей взглядом.

— Я плохо произнёс?

Двое охранников вышли. Через несколько минут дверь распахнулась, и Авра вошла сама, не позволив держать себя за руки. Чёрное платье струилось вокруг неё, лицо оставалось спокойным, только пальцы были сцеплены слишком крепко. Когда-то эту выдержку я считал достоинством. Теперь видел в ней аккуратно прикрытую яму.

— Ты хотел меня видеть.

— Хотел? — Я поднял телефон и повернул экран к ней. — Посмотри.

Её взгляд скользнул по фотографии водителя, задержался на сером микроавтобусе и вернулся ко мне. Ни вопроса. Ни удивления. Только короткое движение ресниц, настолько ничтожное, что другой мужчина пропустил бы его. Но я много лет выживал среди лжецов.

— Что это?

— Твоя ошибка.

— Я не понимаю.

— Не оскорбляй меня глупостью, Авра. Ложь я ещё могу счесть отчаянной попыткой спастись, но если ты решила, что я идиот, спасать станет нечего.

Она побледнела, однако подбородок подняла выше.

— Девочка сбежала. Ты сам запер в доме женщину, которая тебя ненавидит. Неужели тебе обязательно назначить виноватой меня, чтобы не смотреть в зеркало?

Слова попали точно. Авра знала, куда бить: не в гордость, а в ту гниющую правду, которую я уже успел найти внутри себя. Но боль не делала её невиновной.

— Она знала маршрут фургона. Знала время, место остановки и дверь, которую можно открыть изнутри. Охрана у гаража получила приказ уйти. Баянат устроила скандал именно в нужную минуту. В моём доме совпадения случаются только тогда, когда я их организую. Сегодня меня здесь не было.

— Возможно, она умнее, чем ты думаешь.

— Она умнее нас обоих. Поэтому оставила кольцо там, где я должен был его найти. Но людей на заправке она не ждала.

В глазах Авры наконец дрогнул страх. Не раскаяние — страх женщины, увидевшей, что пожар, зажжённый у чужой кровати, уже лижет стены её комнаты.

— Я хотела, чтобы она ушла, — произнесла она после паузы. — Только ушла. Из дома. Из нашей жизни.

— Нашей?

Я поднялся. Авра отступила на полшага и тут же заставила себя остановиться. Между нами было меньше метра, но впервые за годы я увидел её по-настоящему: красивую, гордую, несчастную женщину, которая слишком долго поклонялась мужчине, никогда её не любившему, а потом решила принести ему в жертву другую.

— Я была твоей женой задолго до неё, — голос Авры задрожал, но каждое слово она выталкивала с упрямой ясностью. — Я терпела твои исчезновения, женщин, молчание, презрение. Я ждала ребёнка, которого ты не хотел дать. Я сидела за твоим столом, улыбалась твоим родственникам и делала вид, что не замечаю, как ты возвращаешься с чужим запахом. А потом ты привёз её. Девчонку. Русскую. Изнасилованную, сломанную, ненавидящую тебя — и впервые посмотрел на женщину так, как никогда не смотрел на меня.

— Поэтому ты продала её?

— Я помогла ей сбежать!

Крик сорвался, обнажив всё, что она прятала под ровным голосом. Я шагнул ближе.

— Кому ты сообщила маршрут?

— Никому.

— Авра.

— Я не знала, что там будут люди!

— Кому?

Она сжала губы, и я увидел ответ раньше, чем услышал. Не имя — причину молчания. Ей угрожали. Или обещали то, чего она хотела сильнее безопасности. В любом случае Карина сейчас платила за её выбор.

Я взял Авру за запястье. Не сжал, просто коснулся двумя пальцами, но она вздрогнула, потому что знала: моё спокойствие всегда было последней дверью перед бойней.

— Ты годами хотела, чтобы я увидел в тебе женщину. Поздравляю. Я вижу. Вижу ревность, способную отдать другую на руки торговцам. Вижу трусость, которая называет предательство помощью. И вижу человека, от которого зависит, успею ли я найти Карину прежде, чем её снова заставят пережить то, после чего она до сих пор просыпается с криком.

По щеке Авры скользнула слеза. Она быстро стёрла её, будто стыдилась не поступка, а слабости.

— Я не знала, — прошептала она. — Мне сказали, что её отвезут к отцу.

— Кто?

— Женщина. Она позвонила три недели назад. Знала про Карину, про свадьбу, про твои поездки. Сказала, что работает на Воронова.

— Имя.

— Она назвалась Верой.

Орс уже печатал что-то в телефоне. Я не отводил взгляда от Авры.

— Номер?

— Одноразовый. Она звонила сама. Сегодня я отправила сообщение, что фургон выехал.

— Покажи.

— Я удалила.

Я рассмеялся. Звук получился тихим и мёртвым.

— Конечно. Ведь ты всего лишь спасала девочку. Поэтому уничтожила доказательства её спасения.

Авра закрыла глаза. Плечи впервые опустились, и на мгновение она стала не соперницей Карины и не хозяйкой дома, а женщиной, которая поняла: одно нажатие пальца уже нельзя забрать обратно.

— Саид, я клянусь, я не хотела, чтобы ей причинили вред.

— Вред уже причинён. Она поверила тебе.

Эта мысль ударила особенно жестоко. Карина, не доверявшая ни одному движению моих рук, доверилась Авре. Возможно, потому что увидела в ней женщину, пленницу такого же дома, союзницу. Авра использовала единственную дверь, которую Карина ещё могла открыть без ужаса.

— Что ты со мной сделаешь? — спросила она.

— Ничего.

Она подняла глаза, и в них вспыхнула нелепая надежда.

— Пока ничего, — уточнил я. — Ты останешься в комнате без телефона, окон и слуг. Будешь вспоминать каждое слово этой женщины, каждый звук на линии. Если Карина вернётся раненой, ты увидишь раны. Если не вернётся — услышишь, как я разрушаю всё, что ты пыталась сохранить. Твою семью, имя, деньги. А последней останешься ты, чтобы понять цену одного сообщения.

— Ты любишь её, — выдохнула Авра.

Я хотел ударить словом, рассмеяться ей в лицо, назвать любовь болезнью слабых мужчин. Но на экране лежал окровавленный водитель, а из динамика всё ещё звучало невидимое «Позвони Саиду». Ложь застряла в горле.

— Уведите.

Когда дверь закрылась, Орс положил передо мной распечатку.

— Номер уже нашли. Последний сигнал — возле старого промышленного района. Потом устройство отключили. Микроавтобус попал ещё на две камеры, дальше номер сменили. Есть направление.

— Сколько времени мы потеряли?

— Сорок семь минут с момента заправки.

Сорок семь минут. Достаточно, чтобы пересадить её в другую машину, сменить одежду, вколоть препарат, вывезти к морю. Достаточно, чтобы она решила, будто я не приду. От этой мысли ломило челюсть.

— Поднимай всех. Живыми брать только тех, кто знает следующий адрес.

— А если за этим действительно люди Воронова?

— Тогда он услышит меня раньше, чем они успеют потребовать деньги.

Я набрал номер Андрея сам. Наше перемирие всегда держалось на тонкой проволоке: он терпел меня, потому что дочь была жива, я терпел его, потому что Карина смотрела на телефон каждый раз, когда слышала русскую речь. Сейчас проволока лопнула.

— Нармузинов, — голос Воронова был холодным. — Если ты звонишь сказать, что моя дочь снова плакала из-за тебя, советую сначала выбрать гроб.

— Карину похитили.

На линии наступила тишина. Не растерянная — смертельная. Я узнал её, потому что сам стоял внутри такой же.

— Повтори.

— Она сбежала из дома. На заправке её забрали трое мужчин. Один русский, представился Виктором. Они знают, кто она, и собираются продать тому, кто заплатит больше.

— Она сбежала от тебя, — медленно произнёс Андрей, и каждое слово было ударом молота. — Моя дочь, пережившая похищение, торговлю и изнасилование, снова полезла в фургон, лишь бы оказаться подальше от тебя. А ты позволил другим забрать её.

Я закрыл глаза. Хотелось ответить угрозой, но он говорил правду. Правду невозможно убить, даже если убить человека, который её произнёс.

— Можешь ненавидеть меня позже. Сейчас пришли людей и всё, что у тебя есть по старым каналам продажи женщин. Они назвали её рыбкой.

Воронов тяжело вдохнул. В трубке что-то разбилось.

— Кто сказал это слово?

— Человек, назвавшийся Виктором.

— Я подниму архивы. Если с её головы упадёт хотя бы волос…

— Встанешь в очередь, Андрей.

— Нет, Саид. Если она погибнет, очередь начнётся с тебя.

Он отключился. Я не рассердился. Возможно, потому что уже вынес себе тот же приговор.

Орс протянул оружие, но я покачал головой и взял другое — то, которым когда-то выстрелил рядом с Кариной, заставляя её подчиниться. Металл лёг в ладонь холодной памятью. Я вынул магазин, заменил патроны и понял, что руки не дрожат. Страх закончился. Осталась цель.

На столе рядом с оружием лежали подарки, которые я привёз ей утром. Цепочка с крошечной фиалкой, книга, кашемировый свитер цвета зимнего неба. Вещи человека, вообразившего, что нежность можно доставить в красивых коробках после того, как ты забрал у женщины выбор. Я взял цепочку, и тонкий металл запутался между пальцами. Карина наверняка швырнула бы её мне в лицо. Возможно, спросила бы, сколько закрытых дверей стоит одна фиалка. Я бы ответил чем-нибудь жестоким, потому что жестокость всегда приходила ко мне раньше честности, а потом всю ночь смотрел бы, как украшение лежит на полу между нами, похожее на разорванную золотую нить.

— Господин, — осторожно позвал Орс.

— Я слышу.

— Машины готовы.

Я положил цепочку в карман рядом с её кольцом. Два маленьких предмета ударились друг о друга, издав едва слышный звон, и меня внезапно пронзила невозможная картина: Карина стоит передо мной живая, злая, с разбитой губой и ненавистью в светлых глазах, а я возвращаю ей оба украшения и впервые не требую надеть. Не застёгиваю цепочку сам. Не беру руку. Просто раскрываю ладонь и позволяю выбрать. В этой фантазии было больше близости, чем во всём, что я успел сделать с ней, и от осознания во мне что-то болезненно сжалось.

— Если она прикажет мне уйти, — произнёс я, не глядя на Орса, — ты не станешь вмешиваться.

Он замолчал так надолго, что я поднял голову.

— Даже если прикажет уйти прямо там?

— Сначала мы вытащим её. Убедимся, что она в безопасности. После этого ни ты, ни кто-либо другой не посмеет удерживать её ради меня.

— А вы?

— Я сказал: никто.

Собственные слова резали горло. Ещё час назад я был готов привязать Карину к себе всеми законами, страхами и людьми, которыми владел. Теперь одна кровавая фотография объяснила то, чего не смогли объяснить её слёзы: защищать — значит встать между человеком и опасностью, а не между человеком и свободой. Я понял это слишком поздно, но ещё не настолько поздно, чтобы позволить ей исчезнуть.

У двери Орс остановил меня взглядом.

— Если найдём её, что вы скажете?

— Ничего.

— Она может снова попытаться бежать.

— Тогда буду идти следом столько, сколько потребуется.

Я произнёс это и впервые понял, что вернуть Карину — не значит снова запереть. Нельзя спасти человека из клетки, захлопнув за ним другую. Но просить прощения я не умел, отпускать — тем более. Значит, придётся научиться чему-то из этого, если она останется жива.

Телефон Орса завибрировал. Он прочитал сообщение, и лицо ожесточилось.

— Нашли микроавтобус. Брошен возле склада. Внутри кровь и её фотография.

На присланном снимке лежал знакомый прямоугольник с заломанным уголком. Фотография матери, которую Карина носила у сердца. По лицу женщины шла красная полоса, а на обороте кто-то написал по-русски одно предложение.

Орс перевёл, хотя я уже понял смысл по его глазам.

— «Хочешь получить девочку — вспомни, кому принадлежало пекло».

Я коснулся экрана большим пальцем, словно мог стереть кровь с чужого лица. Это было не случайное похищение и не охота за выкупом. Кто-то возвращал Карину туда, откуда она однажды выбралась, и хотел, чтобы мы шли по следу, захлёбываясь её ужасом.

Я убрал телефон в карман и вышел из кабинета.

— Саид, — окликнул Орс. — Кому принадлежало пекло?

Я посмотрел на людей, уже заряжавших оружие в холле, и почувствовал, как внутри окончательно умирает мужчина, считавший любовь правом владеть. На его месте оставался тот, кто готов был разнести половину мира, чтобы одна сломанная девочка снова увидела небо.

— Тому, кого мы не добили в прошлый раз.

Глава 5

КАРИНА

Пластиковая стяжка впивалась в запястья при каждом повороте машины, но настоящая боль жила не в руках. Она сидела глубже, под рёбрами, и медленно грызла меня изнутри словом «рыбка». Я пыталась убедить себя, что это совпадение, дешёвая кличка, которую мог придумать любой ублюдок, увидев светлые волосы и испуганные глаза, но тело уже узнало прошлое раньше разума. Оно всегда узнавало. Достаточно было запаха резины, мужского пота и закрытого кузова, чтобы кожа перестала принадлежать мне, а внутри снова проснулась девочка, лежавшая рядом с убитой матерью и умолявшая чужие руки остановиться.

Я сидела на металлическом полу, прислонившись плечом к стенке микроавтобуса, и считала вдохи. На десятом сбивалась. На пятнадцатом начинало тошнить. На двадцатом машина превращалась в трюм, Виктор — в худого мужчину с крысиными глазами, а шорох шин — в плач девушек, которых выводили по одной и не всегда возвращали. Я зажмуривалась, но темнота только помогала памяти. Тогда я открывала глаза и смотрела на Виктора, заставляя себя видеть настоящее: синяя куртка, царапины на щеке, кровь у губы, светлые глаза без всякой теплоты.

— Долго ещё? — спросила я, ненавидя дрожь в голосе.

Он оторвался от телефона.

— Соскучилась по мужу?

— По тому моменту, когда он вырвет тебе язык.

Виктор усмехнулся, но взгляд стал жёстче. Значит, имя Саида действовало. Значит, они не были бесстрашными — только хорошо оплаченными.

— Муж у тебя щедрый? — спросил мужчина справа. Он говорил по-русски хуже, тяжело проглатывая окончания. — Заплатит?

— Сначала заплатит. Потом найдёт вас и заберёт деньги обратно вместе с кожей.

Слова получились почти саидовскими — холодными, спокойными, бесчеловечными. Меня передёрнуло от того, насколько естественно они легли на язык. Я ненавидела Нармузинова, но сейчас заворачивалась в его жестокость, как в украденное пальто, потому что собственного оружия не осталось.

— Слышал? — Виктор посмотрел на сообщника. — Принцесса угрожает.

— Я предупреждаю. Угрожать он будет сам.

Он наклонился, упираясь локтями в колени.

— А если не найдёт?

Я хотела ответить сразу, рассмеяться ему в лицо, но горло сдавило. Саид не знал, куда меня увезли. Отец не знал даже, в какой стране искать. Фотография мамы осталась неизвестно где. У меня не было телефона, документов, имени города. Только мужчины, темнота и моё нелепое желание верить, что человек, от которого я сбежала, уже идёт за мной.

— Найдёт, — сказала я. — Вам не повезло забрать единственную вещь, которую он считает своей.

Виктор медленно улыбнулся.

— Вещь. Правильное слово.

Он произнёс это намеренно, и унижение полоснуло по горлу. Для них я была товаром. Для Саида — собственностью. Для отца — дочерью, которую он любил так сильно, что запирал в золотой безопасности и всё равно однажды не уберёг. А кем была я сама? Женщиной, способной сделать хотя бы один выбор, или бесконечной посылкой, которую мужчины передавали друг другу, споря о праве вскрыть упаковку?

— Ты тоже вещь, Виктор, — прошептала я. — Просто дешёвая. Тебя выбросят, как только получат меня.

Улыбка исчезла. Он ударил меня тыльной стороной ладони — коротко, без размаха. Голова стукнулась о металл, во рту появился вкус крови. Я прижала язык к разбитой губе и улыбнулась сама. Боль была настоящей, сегодняшней. Она вытолкнула прошлое на несколько шагов назад.

— Попала, да?

— Закрой рот.

— Значит, попала.

Он схватил меня за подбородок, но машина резко свернула, и Виктор пошатнулся. Я дёрнула головой, освобождаясь. За стенами изменился звук: шины зашуршали по гравию, потом под днищем застучали камни. Мы съехали с дороги. Сердце провалилось так низко, что заболел живот.

— Куда вы меня везёте?

— Домой, рыбка.

Я перестала дышать.

Мужчины переглянулись, наслаждаясь моей реакцией. Они знали. Знали не только имя, отца и Саида. Они знали слово. Знали, что оно сделает со мной. Это была не случайная охота за богатой девочкой — меня вели по собственным шрамам, как по дорожным указателям.

Микроавтобус остановился. Боковая дверь открылась, и дневной свет ударил в глаза. Я зажмурилась, а когда снова увидела мир, передо мной стоял полуразрушенный склад: серые стены, ржавые ворота, чёрные провалы окон. Не тот самый. Я бы узнала. Или память уже исказила место настолько, что любой склад казался тем трюмом?

— Выходи.

— Руки развяжи.

— Обойдёшься.

Виктор схватил меня за локоть и потащил наружу. Я подогнула ноги, заставив его принять мой вес, затем резко ударила затылком в лицо. Он выругался, хватка ослабла. Я рванула в сторону, но стянутые руки лишали равновесия. Сделала три шага, наступила на камень и упала на колени. Боль взорвалась под кожей, ладони беспомощно дёрнулись за спиной.

— Беги, — рассмеялся кто-то. — Давай, богатая. Покажи.

Я поднялась. Брюки на коленях потемнели от крови, но я снова шагнула к дороге. Не потому, что могла уйти. Потому что хотела заставить их тащить. Пусть каждый метр моей покорности достанется им через боль.

Виктор догнал, схватил за волосы и поволок к воротам.

— Я предупреждал, что нужна целой.

— А я предупреждала, что Саид тебя убьёт.

— Может быть. Но сначала он заплатит.

— Нет. Сначала он заставит тебя назвать всех. Потом убьёт. Медленно, потому что быстро он делает только то, что ему безразлично.

Я не знала, правда ли это, но Виктор сильнее сжал пальцы. Страх пахнет одинаково у всех мужчин: резким потом и злостью.

Внутри склада было прохладно. В дальнем углу горела лампа, под ней стояли стол и два стула. Никаких девушек. Никаких клеток. Только камера на штативе, бутылка воды и большой телевизор, на экране которого застыло лицо Саида с фотографии. Его сняли возле ресторана: чёрный костюм, короткие тёмные волосы, почти чёрные глаза, неподвижный рот. Даже плоское изображение умело приказывать.

Я остановилась.

— Зачем камера?

— Мужу привет передашь.

— Передай сам. Скажи, что плохо выбрал профессию.

Меня усадили на стул и примотали руки к спинке. Виктор проверил узлы, затем поставил передо мной воду. Я смотрела на бутылку, чувствуя, как язык прилипает к нёбу.

— Пей.

— Сам пей.

— Боишься?

— Брезгую.

Он открутил крышку, сделал глоток и снова протянул. Я отвернулась. Жажда царапала горло, но в прошлый раз после воды я потеряла сознание и проснулась товаром. Некоторые уроки тело запоминает навечно.

Ворота заскрипели. Мужчины замолчали. По складу разнеслись медленные шаги — неровные, один чуть тяжелее другого. Виктор выпрямился и отступил. Я увидела сначала трость, затем дорогие коричневые ботинки и мужчину лет шестидесяти. Половину его лица пересекал багровый шрам, левое веко не закрывалось до конца, а пальцы, сжимавшие набалдашник, были покрыты пятнами старых ожогов.

Я не знала его.

Но он знал меня.

— Карина Воронова, — произнёс мужчина с мягким акцентом. — Стала ещё красивее. Дауд всегда говорил, что русские девушки дорожают с возрастом, если их не испортить слишком сильно.

Имя раскололо воздух.

Дауд. Человек, которому меня продал Мухаммад. Человек, отправлявший девушек через море, распределявший их по борделям и частным домам. Я никогда не видела его лица — только слышала имя, летавшее над нами, как имя бога в чужом аду.

— Ты не Дауд.

Мужчина улыбнулся изуродованной половиной рта.

— Наблюдательная. Я его брат, Фарид.

— Где он?

— Там, куда его отправили твой отец и Саид Нармузинов. Под землёй. Правда, тела нам не оставили, поэтому могилы у него нет.

Я сглотнула. Значит, «тот, кого не добили» — не Дауд. Это было хуже. Мёртвый враг не возвращался сам; он оставлял родственников, долги и людей, которые годами растили месть.

— Тогда почему ты говоришь о нём так, будто он жив?

— Пока живо его дело, жива и память. А ты, рыбка, была последним товаром, которого он не успел продать.

Фарид подошёл ближе. Я заставила себя не отшатнуться, хотя стул всё равно не позволил бы.

— Не товаром. Человеком.

— Люди тоже продаются. Просто цена разная. Твой отец доказал это, когда заплатил за информацию. Твой муж — когда заплатил Дауду за тебя.

Я посмотрела на лицо Саида на экране. Он купил меня. Я знала. Слышала обрывки, понимала достаточно. Но внутри уже успела укрепиться спасительная версия: он вытащил меня оттуда потому, что узнал дочь Воронова, потому что не хотел отдавать на аукцион. Фарид превращал спасение обратно в сделку.

— Саид забрал меня.

— Купил. А потом использовал покупку по назначению.

Удар был словесным, но тело согнулось, насколько позволяли верёвки. Перед глазами вспыхнула спальня, разорванное платье, кровь на белой простыне — не моя, его, потому что он остановился. Я вцепилась ногтями в ладони.

— Ты ничего не знаешь.

— Знаю, что ты сбежала от своего спасителя. Очень неблагодарно.

— Чего ты хочешь?

— Чтобы два великих мужчины почувствовали себя такими же беспомощными, какими делали нас. Воронов разрушил сеть и убил людей. Нармузинов забрал товар, деньги и имя моего брата. Они решили, что пекло принадлежит победителям. Но ад никому не принадлежит навсегда. Он переходит по наследству.

Фарид кивнул Виктору. Тот включил камеру, направил объектив на меня. Красный огонёк загорелся, похожий на крошечный глаз.