Черные вороны 15. Покоренные

— Улыбнись мужу, — сказал Фарид.

— Пошёл ты.

— Хорошо. Такая ты ему понравишься больше.

Он встал за моей спиной и положил ладони на плечи. Меня прошило судорогой. Склад исчез. Снова музыка за стеной, мамино белое платье, мужские руки, мой крик, который никто не услышал. Я рванулась, стул скрипнул по бетону.

— Не трогай меня!

— Вот это оставим, — спокойно велел он Виктору. — Страх всегда повышает цену сообщения.

— Саид не заплатит, — выдохнула я. — Он придёт.

— На это и расчёт.

Фарид убрал руки, обошёл стул и присел передо мной. Его незакрывающийся глаз слезился, но взгляд оставался ясным.

— Передай ему, что у него два часа. Он приедет один на старый причал и принесёт документы на маршруты Нармузиновых. Не деньги. Пусть отдаст нам дороги, которые забрал после смерти Дауда.

— Он не приедет один.

— Тогда получит тебя по частям.

В груди стало ледяно, но я посмотрела прямо в объектив.

— Саид, если ты это видишь, не приезжай один.

Виктор шагнул ко мне, однако Фарид остановил его жестом.

— Продолжай.

— Не отдавай им ничего. Найди отца. Найди Макса. Сожгите это место вместе со мной, если придётся, но не позволяйте им снова возить девушек.

Голос сорвался. Я вдохнула, чувствуя, как слёзы жгут глаза, и заставила себя договорить:

— И не смей думать, что я простила тебя только потому, что зову. Я не простила. Я просто… — горло сдавило так, что слово пришлось выталкивать вместе с кровью из разбитой губы, — я просто знаю, что ты придёшь.

В складе стало тихо. Даже Фарид несколько секунд смотрел на меня без улыбки.

— Очень трогательно, — наконец произнёс он. — Теперь дадим мужу причину поторопиться.

Он достал нож.

Лезвие блеснуло в свете лампы, и я перестала видеть мужчину. Остался только металл, белое платье матери и чужие пальцы. Паника рванула тело на части. Я дёрнулась так сильно, что стул едва не опрокинулся.

— Нет! Не надо! Пожалуйста!

Слово «пожалуйста» унизило сильнее верёвок. Я обещала себе больше никогда не просить мужчин, но страх вырвал его из меня вместе со всхлипом.

Фарид наклонился и перерезал прядь волос возле моего лица. Светлые нити упали на колени.

— Пока только это, рыбка.

Он завернул волосы в фотографию мамы, которую Виктор достал из кармана, и я закричала уже не от страха за себя.

— Не трогай её! Отдай!

— Мёртвым всё равно.

— Мне не всё равно!

Я билась о верёвки, раздирая запястья, пока тёплая кровь не потекла к пальцам. Фарид смотрел с почти научным интересом. Он не хотел просто выкуп. Он собирал мою боль, выбирал, какие куски отправить Саиду и отцу, превращал память о маме в упаковку для угрозы.

— Выключай, — приказал он.

Красный огонёк погас.

Я мгновенно перестала кричать. Подняла голову и посмотрела на него сквозь слёзы.

— Ты проиграл.

— Почему?

— Потому что хотел показать им сломанную девочку, а записал женщину, которая сказала сжечь твой бизнес. Саид увидит не мой страх. Он услышит адрес между твоими словами.

Фарид ударил меня тростью по колену. Боль была такой яркой, что мир на секунду побелел. Я прикусила губу, но стон всё равно вырвался.

— Умная рыбка тоже попадает на крючок.

— А рыбак иногда тонет.

Он выпрямился. На лице появилась первая настоящая злость.

— Отвезите её вниз. Через час запишем ещё одно видео. Посмотрим, сколько дерзости останется в темноте.

Меня отвязали от стула, но стяжки на запястьях не сняли. Виктор поднял за локоть. Нога подкашивалась после удара, и каждый шаг отдавался в позвоночнике. В дальнем конце склада открылась металлическая дверь. Из глубины потянуло сыростью, ржавчиной и человеческим страхом.

А потом я услышала плач.

Тихий женский плач, сразу несколько голосов.

Я остановилась так резко, что Виктор толкнул в спину.

— Иди.

— Там девушки?

Фарид улыбнулся за моей спиной.

— Ты ведь просила не позволить нам снова их возить. Познакомься с теми, ради кого предложила себя сжечь.

Лестница уходила вниз. На каждой ступени прошлое поднималось мне навстречу, но теперь в темноте плакала не только память. Там были живые женщины. Я могла снова стать товаром, заложницей, рыбкой на чужом крючке, однако где-то далеко Саид уже получал моё видео, а отец поднимал старые архивы. Впервые их ярость не пугала меня. Я сама направила её сюда.

Внизу пахло мокрым бетоном и дешёвым антисептиком. За решёткой сидели пять девушек: две совсем молодые, почти дети, женщина с разбитой бровью и ещё две, прижавшиеся друг к другу. Одна подняла на меня глаза и что-то быстро спросила на незнакомом языке. Я не поняла ни слова, но услышала главное — надежду. Она решила, что я пришла открыть дверь. От этого взгляда меня раздавило сильнее, чем от трости. Я хотела сказать, что тоже пленница, что мои руки связаны и я не способна спасти даже себя, но язык не повернулся. Иногда правда бывает такой трусливой, что лучше молчание.

— Скоро, — прошептала я по-русски. — За нами придут.

Девушка не поняла, однако мой голос заставил её перестать плакать. Виктор засмеялся и толкнул меня к отдельной клетке.

— За вами? Муж всех заберёт домой?

— Нет. Но он убьёт тех, кто держит ключи.

— Слишком веришь человеку, от которого сбежала.

Я повернулась к нему. Под глазом уже темнела царапина от моих ногтей, и это крошечное доказательство сопротивления согрело лучше надежды.

— Я верю не в его доброту. Я верю в одержимость. Добрые люди могут опоздать, потому что соблюдают правила. Саид правил не замечает.

— Какая романтика.

— Это не романтика. Это диагноз. Но сегодня он убьёт тебя не менее эффективно.

Виктор распахнул решётку и швырнул меня внутрь. Я упала на бок, ушибленное колено пронзило огнём. Он наклонился, собираясь что-то сказать, но я перекатилась и ударила связанными ногами по двери. Металл захлопнулся прямо перед его лицом. Мужчина выругался, дёрнул решётку, а девушки в соседней клетке вдруг засмеялись — сначала одна, затем другая. Смех был тихим, нервным, почти безумным, но он менял воздух. На секунду мы перестали быть грузом и стали людьми, способными унизить своего охранника.

Виктор ударил дубинкой по прутьям.

— Веселитесь. Ненадолго.

Когда он ушёл, я подползла к соседней клетке. Девушка с разбитой бровью просунула пальцы между прутьями. Я не могла дать ей ладонь, поэтому прижалась к её руке лбом. Она что-то прошептала. Возможно, имя. Возможно, молитву.

— Карина, — ответила я. — Меня зовут Карина.

Она повторила, неправильно поставив ударение, и улыбнулась сквозь слёзы. Я закрыла глаза. Имя, произнесённое здесь не как ценник и не как угроза, вернуло мне тело. Я была Кариной Вороновой. Дочерью убитой Елены. Дочерью Андрея. Женой Саида — пока сама не решу иначе. И женщиной, которая уже однажды выбралась из трюма.

Перед тем как дверь захлопнулась, я обернулась к Фариду.

— Ты ошибся в одном.

— В чём?

— Пекло не переходит по наследству. По наследству переходят только долги. И за тобой уже идут двое мужчин, которые умеют взыскивать их кровью.

Глава 6

САИД

Видео пришло, когда мы подъезжали к брошенному микроавтобусу, и первые несколько секунд я не смог нажать на экран. Большой палец застыл над сообщением, будто тело знало: после просмотра я уже никогда не смогу вернуться к мужчине, которым был утром. Можно не видеть чужую боль и продолжать называть себя защитником. Можно не слышать крик и убеждать себя, что женский страх — всего лишь непокорность. Но если человек, которого ты сломал, смотрит прямо в камеру и всё равно верит, что ты придёшь, ложь внутри тебя умирает с таким треском, что оглохнуть должны целые города.

— Включай, — сказал Орс.

Я посмотрел на него, и он отвёл глаза.

— Я не тебе приказал.

— Господин, мы теряем время.

В другой день за эти слова он лишился бы должности, возможно, зубов. Сегодня я только нажал на воспроизведение.

Карина появилась на экране привязанной к стулу. Разбитая губа, грязь на свитере, светлые волосы спутались вокруг бледного лица. Один локон прилип к крови у рта. Но глаза оставались ясными — почти прозрачными, холодно-голубыми, теми самыми, ради которых я купил ненужный свитер и придумал себе, что внимательность способна заменить раскаяние.

«Саид, если ты это видишь, не приезжай один».

Голос дрожал, но подбородок она держала высоко. За её спиной стоял мужчина с изуродованным лицом. Я знал этот профиль. Видел его много лет назад возле Дауда, когда ещё делал вид, будто не понимаю, откуда на складах брата появляются испуганные женщины.

Фарид.

Младший брат, бухгалтер и тень. Человек, который никогда не пачкал рук на глазах свидетелей и поэтому пережил всех, кого следовало похоронить вместе с Даудом.

Карина продолжала говорить: не отдавай им ничего, найди отца, найди Макса, сожгите это место вместе со мной. Последняя фраза врезалась под рёбра и провернулась там тупым лезвием. Она предлагала сжечь себя, лишь бы другие девушки не оказались в том же трюме. А я ещё недавно считал её слабой, капризной, избалованной дочерью богатого отца, которую можно сломать достаточным количеством приказов.

«И не смей думать, что я простила тебя только потому, что зову. Я не простила. Я просто знаю, что ты придёшь».

На этих словах в салоне машины исчез воздух.

Орс смотрел в окно. Водитель сильнее сжал руль. Никто не произнёс ни звука, но я чувствовал их неловкость, словно Карина при всех раздела меня догола, показав не властного Нармузинова, а мужчину, которому женщина не могла подарить любовь и потому оставила единственное, что ещё имела, — веру в его одержимость.

Потом Фарид достал нож.

Карина закричала.

Я не сразу понял, что согнул телефон. Стекло треснуло под пальцами, изображение разрезала белая линия, но запись продолжалась. Лезвие скользнуло возле её лица и отсекло прядь волос. Фарид завернул их в фотографию матери. Карина билась о верёвки и просила отдать снимок так, будто он снова убивал женщину у неё на глазах.

— Останови машину, — произнёс я.

Водитель затормозил у обочины. Я вышел, сделал два шага и упёрся ладонями в крышу автомобиля. Тошнота поднялась к горлу. Не слабость — ярость, слишком густая для крови. Перед глазами стояли её слёзы и тот вечер, когда я сам разорвал на ней платье, не остановившись от первого крика. Пусть потом подставил ладонь под нож, пусть не вошёл в неё, пусть заставил собственную кровь стать доказательством её «чистоты» — я уже сделал достаточно, чтобы чужое лезвие вернуло её в ту комнату.

Меня вырвало прямо на пыльную землю.

Орс вышел следом, но не приблизился.

— Никому, — сказал я, вытирая рот. — Никому из дома не рассказывать.

— Не расскажу.

— Если она погибнет…

Фраза не закончилась. Я не мог произнести это условие, потому что мир после него не существовал.

— Она жива, — ответил Орс. — И дала нам больше, чем Фарид понял.

Я выпрямился.

— Что?

— Она сказала: «Услышь адрес между его словами». Вы заметили эхо? И гудок?

Я снова включил запись, ненавидя каждую секунду, но теперь слушал фон. За голосом Фарида гудел механизм, затем дважды протянулся низкий корабельный сигнал. Вдалеке металлически лязгнули вагоны.

— Причал рядом с железной дорогой, — сказал Орс. — Не старый порт. Восточная промышленная зона. Там три заброшенных терминала.

— И он требует приехать на старый причал.

— Значит, держит её не там. Встреча — отвлечение.

Карина услышала это, сидя связанной перед камерой. Она говорила нам адрес, пока Фарид наслаждался её страхом. Гордость за неё ударила почти так же больно, как вина.

— Отправь запись Воронову.

— Уже здесь, — раздался за спиной чужой голос.

Чёрный внедорожник остановился без звука. Андрей Воронов вышел первым, высокий, седой у висков, в тёмной рубашке без пиджака. За ним появился Максим — светлее волосами, шире в плечах, с синими глазами, от холодного цвета которых люди обычно забывали дышать. Я видел его раньше и знал репутацию. Зверь не был прозвищем. Это было предупреждение.

Андрей подошёл и без единого слова ударил меня в лицо.

Я не уклонился. Кулак рассёк бровь, голова дёрнулась в сторону. Мои люди потянулись к оружию, люди Воронова сделали то же самое.

— Стволы вниз, — приказал я.

Кровь потекла к виску. Андрей схватил меня за ворот.

— Она сбежала от тебя в фургон.

— Знаю.

— Ты насиловал мою дочь.

Вокруг стало тихо. Даже ветер будто умер.

— Знаю.

Второй удар пришёлся в скулу. Я снова не защитился.

— Не смей произносить это так спокойно!

— А как мне произнести правду, чтобы она перестала быть правдой?

Максим встал рядом с братом. Его синие глаза не мигали.

— Андрей, хватит. Убьёшь после того, как найдём Карину.

— Я обещал ей, — Воронов отпустил ворот, но голос сорвался. — После того, что случилось на свадьбе, я обещал, что никто больше не прикоснётся к ней против воли. А потом отдал её тебе, сам того не зная.

— Ты не отдавал. Я забрал.

Он снова поднял кулак, но Максим перехватил запястье.

— Нам нужна запись.

Я протянул телефон. Андрей смотрел видео неподвижно до момента, когда Карина закричала из-за ножа. Тогда его лицо разрушилось. Не изменилось — именно разрушилось. Губы побелели, глаза заблестели, и на несколько секунд передо мной стоял не Граф, способный выносить смертные приговоры за обеденным столом, а отец, снова увидевший дочь рядом с телом её матери.

— Лена, — прошептал он, когда Фарид развернул фотографию. — Сука… он завернул волосы в её снимок.

Максим забрал телефон, посмотрел оставшуюся часть и поднял на меня взгляд.

— Кто этот урод?

— Фарид, брат Дауда.

— Дауд мёртв.

— Фарид должен был умереть вместе с ним. Я позволил ему исчезнуть, потому что он передал счета и маршруты. Посчитал безвредным бухгалтером.

— В вашем мире бухгалтеры почему-то всегда заканчивают с армиями, — процедил Максим. — Давай адреса.

Орс разложил карту на капоте. Три терминала возле железнодорожной ветки. Один использовался, второй частично снесли, третий числился заброшенным после пожара.

— Шрам, — сказал Андрей. — У Фарида ожоги. Пожар мог быть прикрытием.

— На видео бетонные стены и новый кабель камеры, — Максим увеличил кадр. — Электричество есть. Слышен компрессор или холодильная установка.

— Терминал номер три раньше хранил скоропортящийся груз, — сказал Орс. — Под ним подвальные камеры.

Я вспомнил последнюю фразу Карины. Не позволяйте им снова возить девушек.

— Она видела пленниц, — произнёс я. — Поэтому сказала сжечь бизнес, а не людей Фарида. На терминале держат товар перед отправкой.

Андрей закрыл глаза на секунду. Когда открыл, в них не осталось слёз.

— Сколько входов?

— Два наземных, один со стороны старого тоннеля. Фарид ждёт меня на причале через два часа и наверняка оставит возле неё людей.

— Поедешь на встречу, — сказал Максим. — Будешь тянуть время. Мы войдём через тоннель.

— Нет.

Он медленно повернул голову.

— Что значит «нет»?

— Карина сказала не приезжать одному, потому что знала: я попробую. Она не просила меня стать приманкой вдали от неё. Я иду внутрь.

— Тебя там ждут.

— Именно поэтому часть людей Фарида будет смотреть на главный вход.

Максим усмехнулся без тени веселья.

— Ты всегда такой самоуверенный или только когда из-за твоей самоуверенности похищают женщин?

Мои люди напряглись. Я шагнул к нему.

— А ты всегда тратишь время на соревнование членами, когда родственница в клетке?

Синие глаза вспыхнули.

— Она мне дочь.

— Тогда веди себя как отец, а не как петух.

Андрей встал между нами.

— Ещё одно слово, и я пристрелю обоих, а Карину вытащу сам.

Максим отвернулся первым. Я вытер кровь с брови.

— На причал отправим мою машину и человека похожего телосложением. Пусть Фарид видит движение. Мы войдём одновременно с трёх сторон. Сначала подвалы. Ни одного выстрела возле клеток, пока не узнаем, где она.

— Командовать моими людьми не будешь, — сказал Андрей.

— Тогда командуй сам, но ошибёшься один раз — я забуду, что ты её отец.

— А я не забуду, что ты её мучитель.

Эти слова вошли точно под сердце. Я кивнул.

— Хорошо. Не забывай. Особенно после того, как найдём.

Он пристально посмотрел на меня, словно ожидал угрозы.

— Что это значит?

Я достал из кармана кольцо Карины и положил на карту. Камень поймал солнце.

— Она оставила его в спальне. Не потеряла. Не забыла. Сняла и положила там, где я обязан был увидеть. Если захочет вернуться с тобой, никто её не остановит.

Максим резко вскинул брови. Андрей смотрел то на кольцо, то на меня.

— Даже ты?

Слово «да» не хотело выходить. Оно ломало зубы, разрывало привычную власть, выдирало из груди ту часть меня, которая всё ещё называла Карину своей. Но на экране она сидела связанной из-за того, что одна клетка вытолкнула её в другую.

— Даже я.

Андрей забрал кольцо.

Я мгновенно сжал его запястье.

— Отдашь ей сам, — сказал он. — Если она позволит подойти.

Мы несколько секунд смотрели друг на друга, затем я разжал пальцы. Он вернул кольцо на мою ладонь.

— И если хоть раз снова прикоснёшься к ней без согласия, — тихо продолжил Воронов, — Фарид покажется тебе милосердным человеком.

— Не придётся.

— Думаешь, я поверю?

— Мне не нужна твоя вера. Мне нужна её. А её у меня пока нет.

Максим тихо выругался и ткнул пальцем в карту.

— Закончили семейную терапию? Здесь дренажный тоннель. Если подвал перестраивали, могли поставить решётку. Нужна группа с гидравликой.

Следующие двадцать минут мы распределяли людей, оружие и связь. Два непримиримых клана склонились над одним капотом ради девушки, которая велела нам не спасать только её. В другой ситуации я бы счёл это унижением: делить командование, выслушивать Максима, терпеть людей Воронова на своей территории. Сейчас гордость казалась мусором, которым богатые мужчины заваливают дорогу к тем, кого якобы любят.

Телефон снова завибрировал.

Новое видео длилось восемь секунд.

Карина лежала на бетонном полу клетки. Руки за спиной, лицо наполовину скрыто волосами. Возле неё на коленях сидела другая девушка и пыталась коснуться её через прутья. Виктор ударил дубинкой по решётке. Карина подняла голову.

— Не смейте трогать их! — крикнула она по-русски.

Камера приблизилась к её окровавленным запястьям, затем повернулась на Фарида.

— Час сорок, Нармузинов.

Запись оборвалась.

Андрей отвернулся, прижимая кулак ко рту. Максим зажмурился, и по его щеке прошла судорога. У меня внутри стало удивительно тихо. Не мёртво — ясно. Карина была в подвале третьего терминала. Живая. Она защищала женщин даже из-за решётки.

— Выдвигаемся, — сказал я.

— План ещё не закончен, — возразил Орс.

— Закончен. Всё остальное решим внутри.

Максим взял автомат и проверил магазин.

— Кто первым увидит Фарида?

— Берёт живым, — ответил Андрей. — Нам нужны каналы и покупатели.

— После допроса он мой, — сказал я.

— После допроса в очередь, — бросил Максим.

Я посмотрел на него.

— Хорошо. Но Виктор мой сразу.

Впервые Зверь улыбнулся почти по-человечески, и от этой улыбки даже мои люди отвели глаза.

— Договорились.

Мы сели в разные машины. Перед тем как закрыть дверь, я достал цепочку с фиалкой и кольцо. Два подарка, два символа моей ошибки. На мгновение представил, как кладу их перед Кариной и раскрываю дверь, не становясь в проходе. Не прошу вернуться. Не приказываю простить. Просто позволяю уйти.

От этой картины ломило кости сильнее, чем от мысли о собственной смерти.

Я спрятал украшения и посмотрел на дорогу.

Дверь с другой стороны открылась, и рядом сел Максим. Я повернул голову.

— Твоя машина сзади.

— Андрей поехал с моими людьми. Решил, что если оставить нас вдвоём, мы либо договоримся, либо сократим число желающих командовать.

— Умный человек.

— Иногда. Особенно когда не выдаёт дочерей замуж за психопатов.

Я приказал водителю трогаться. Максим положил автомат между коленями и несколько секунд смотрел на дорогу. Близко его глаза казались ещё синее — почти неестественными, как небо перед морозом. Карина говорила о нём с обидой и любовью одновременно, называла вторым отцом, хотя в её возрасте подобное признание наверняка казалось унизительным.

— Она рассказывала о тебе, — сказал я.

— Надеюсь, только плохое.

— Говорила, что ты всегда приходишь, когда становится страшно.

Желваки на его скулах напряглись.

— В тот раз не пришёл.

— Какой?

Он посмотрел так, что вопрос сразу стал ошибкой.

— На свадьбе её матери. Я приехал к крови, телу Лены и девочке, которую уже успели уничтожить. Андрей держал Карину на руках, а она не плакала. Просто смотрела сквозь всех. Знаешь, что самое страшное в сломанном ребёнке? Не крик. Тишина. И потом мы оба годами делали вид, что охрана, деньги и закрытые ворота способны собрать её обратно.

Я вспомнил, как Карина молчала после нашей первой ночи. Не кричала, не ругалась. Лежала, отвернувшись к стене, и от этой тишины мне впервые стало неуютно. Я назвал её смирением, потому что другое слово потребовало бы увидеть себя рядом с теми мужчинами.

— Я тоже принял тишину за победу.

— Поэтому, если сегодня она выберет отца, ты не устроишь перестрелку?

— Нет.

— А если выберет одиночество?

Вопрос вошёл между рёбрами.

— Обеспечу охрану так, чтобы она о ней не знала.

Максим усмехнулся.

— То есть всё равно будешь контролировать.

— Я учусь медленно.

— Тогда начни с простого: спроси.

Я посмотрел на него. Совет звучал почти оскорбительно своей очевидностью. Я умел спрашивать цену, имя предателя, количество вооружённых людей. Спросить женщину, чего она хочет, казалось опаснее допроса, потому что ответ нельзя было заставить измениться.

— Она может сказать, что хочет моей смерти.

— Может. Но после сегодняшнего, думаю, сначала потребует душ.

Я невольно представил Карину грязную, злую, швыряющую в нас полотенцами и приказывающую выйти. В груди болезненно дёрнулось что-то похожее на надежду.

Максим вдруг поднял ладонь.

— Тише.

Из рации шёл обрывочный доклад передовой группы: движение у северных ворот, два вооружённых охранника, грузовой автомобиль возле пандуса. Затем раздалась фраза, заставившая нас переглянуться.

— В кузов заводят женщин.

Карина не ошиблась. Фарид начал вывозить пленниц раньше назначенного срока. Возможно, понял, что она раскрыла место. Возможно, видео было не торгом, а последней насмешкой.

— Перекрыть дорогу без стрельбы, — приказал я в рацию. — Колёса, двигатель, водителя взять живым. К кузову не подходить, пока группа из тоннеля не подтвердит клетки.

— Мы в семи минутах, — сказал водитель.

— Сделай три.

Автомобиль рванул вперёд. Максим пристегнул ремень и снова взял оружие.

— Если опоздаем, — произнёс он, — Андрей убьёт тебя.

— Если опоздаем, ему придётся искать меня в аду.

— Быстрее.

Колонна сорвалась с места. Впереди поднималась пыль, за ней лежал терминал, подвал и женщина, которая не простила меня, но всё ещё знала, что я приду. Я не имел права опоздать. Не потому, что Карина принадлежала мне.

Потому что впервые я понял: любовь начинается там, где заканчивается право владеть.

Глава 7

КАРИНА

Когда за дверью впервые лязгнул засов, ни одна из нас не закричала. Крик — роскошь тех, кто ещё верит, что его услышат правильные люди. Мы сидели на холодном бетоне, прижавшись друг к другу плечами, и слушали, как по коридору катится тяжёлый грохот колёс, как мужчины ругаются на двух языках, как снаружи рычит заведённый грузовик. Этот звук вошёл мне под кожу знакомой ржавой иглой, проткнул настоящее и вытащил наружу другое помещение, другую ночь, белое платье, ставшее красным, мамину руку, соскользнувшую с моей щеки, и мужские голоса, решавшие мою судьбу так буднично, будто я была коробкой, которую следовало погрузить до рассвета.

Меня затошнило. Я впилась ногтями в ладони, пока боль не стала достаточно острой, чтобы вернуть бетон, клетки и пять живых женщин рядом. Не свадебный зал. Не тот грузовик. Не девятилетняя Карина, которая ждала, что взрослые остановят чудовище. Сейчас взрослой была я, и это открытие оказалось не утешением, а приговором.

— Они нас вывозят, — прошептала русоволосая девушка, назвавшаяся Лерой. Губы у неё дрожали, но голос оставался удивительно ровным. — Ты сказала, за тобой придут.

— Я сказала, что за мной будут искать, — ответила я, с усилием разжимая пальцы. — Это не одно и то же.