Кавказский развод

РАЗВД ПО-КАВКАЗСКИ. СЫНА ОСТАНЕТСЯ СО МНОЙ!

Марина Северная

Глава 1

Схватка накрывает меня волной боли, такой острой, что я невольно стискиваю зубы до скрежета. Пальцы впиваются в простыню, костяшки белеют. Двадцать лет я ждала этого момента. Двадцать лет молилась, умоляла судьбу, врачей, Бога — кого угодно, только бы почувствовать эту боль. Боль, которая означает, что внутри меня бьется новая жизнь, готовая появиться на свет.

— Оксана Валентиновна, дышите ровно, — голос акушерки Тамары Игоревны звучит спокойно, профессионально. Она принимала тысячи родов, для неё это обычный вторник. Для меня — день, который я ждала половину жизни.

Я закрываю глаза, пытаясь сосредоточиться на дыхании, но в голове проносятся обрывки воспоминаний. Консультации врачей, бесконечные анализы, процедуры. "Вторичное бесплодие неясной этиологии" — так красиво звучал диагноз, который ломал мне душу каждый день. А потом были годы попыток: искусственные инсеминации, ЭКО, народная медицина, паломничества к святым местам. Джамал терпел, поддерживал, хотя я видела, как в его зелёных глазах иногда промелькивает разочарование. Особенно когда мама начинала свои разговоры про "настоящую женщину" и "продолжение рода".

Новая схватка — ещё сильнее. Я кричу, не сдерживаясь. Кричу от боли, от радости, от страха. В сорок лет рожать рискованно, это мне объяснили все врачи. Но ребёнок внутри меня был таким желанным, что я готова была на любой риск.

— Вижу головку! — восклицает Тамара Игоревна. — Ещё немного, и ваш малыш будет с вами!

Сердце колотится так, что, кажется, сейчас выпрыгнет из груди. Я думаю о Джамале, который мечется где-то в коридоре. Представляю его лицо, когда ему скажут, что у него родился сын. Да, сын — мы знали пол, я хотела быть готовой ко всему. После стольких лет неопределённости мне нужна была хоть какая-то уверенность.

— Тужьтесь! Сейчас! — командует акушерка.

Я собираю все силы, какие только есть в моём грузном, измученном теле. Сто двадцать килограммов — не лучший вес для родов, но врачи сказали, что всё пройдёт нормально. Главное — не паниковать.

И вдруг — тишина. А потом самый прекрасный звук в моей жизни: плач новорождённого. Тоненький, возмущённый крик, который означает, что мой ребёнок жив, здоров, дышит.

— Поздравляю, у вас сын! — Тамара Игоревна поднимает крошечный сверток. — Три килограмма четыреста граммов, пятьдесят два сантиметра. Здоровенький мальчишка!

Слёзы текут по моим щекам ручьём. Я рыдаю от счастья, от облегчения, от переполняющей меня любви к этому маленькому существу, которого ещё толком не видела. Моя грудь сжимается от нежности, когда мне кладут сына на живот. Он такой крохотный, беззащитный, но в то же время — моё всё. Моя жизнь, моя радость, моё оправдание перед этим миром.

— Тимур, — шепчу я, гладя его влажную головку. — Тебя будут звать Тимур. Мой маленький принц.

Дверь палаты распахивается, и в неё врывается Джамал. Лицо у мужа бледное, взволнованное, в зелёных глазах плещется такое счастье, которого я не видела уже много лет. Он подходит к кровати, и я вижу, как дрожат его сильные руки.

— Сын, — говорит он хрипло, и в голосе слышится что-то первобытное, древнее. — У меня есть сын.

— У нас, — поправляю я, улыбаясь сквозь слёзы. — У нас есть сын.

Джамал наклоняется и осторожно касается губами моего лба. Поцелуй нежный, благодарный. В этот момент мне кажется, что все наши проблемы остались позади. Что рождение Тимура стало тем чудом, которое вернёт нам любовь, доверие, близость.

— Я так тебя люблю, — шепчет он мне на ухо. — Ты дала мне самое главное в жизни.

Но радость длится недолго. За Джамалом в палату входит Айгюн. Свекровь выглядит торжественно: чёрное платье, золотые украшения, волосы убраны в безупречный пучок. Она подходит к кровати, и я вижу в её янтарных глазах что-то такое, что заставляет меня насторожиться.

— Наконец-то, — произносит она, глядя на Тимура. — Наконец-то в нашей семье родился настоящий Мамедов.

Слова бьют меня как пощёчина. Настоящий Мамедов? А что же тогда я? Двадцать лет была ненастоящей? Джамал хмурится, но не возражает матери. Он слишком счастлив сейчас, чтобы портить момент ссорой.

— Мама, не сейчас, — тихо говорит он.

— Почему не сейчас? — Айгюн берёт внука на руки с такой уверенностью, словно имеет на это больше прав, чем я. — Это великий день для нашего рода. Мальчик будет носить наше имя, продолжит наши традиции. Не то что...

Она не договаривает, но я прекрасно понимаю, что она имеет в виду. "Не то что эта русская толстуха, которая двадцать лет позорила нашу фамилию своим бесплодием". Я слышала эти слова много раз, правда, не в лицо.

Тимур начинает плакать на руках у бабушки, и Айгюн качает его с такой нежностью, которую никогда не проявляла ко мне. Мне хочется вырвать сына из её рук, прижать к себе, защитить от этой ядовитой любви. Но я слишком слаба после родов, слишком эмоциональна.

— Отдайте мне ребёнка, — прошу я. — Мне нужно его покормить.

— Конечно, конечно, — Айгюн передаёт мне Тимура, но в её движениях читается неохота. — Только смотри, чтобы молока хватало. В твоём возрасте с этим бывают проблемы.

Очередной укол. В сорок лет рожать поздно, молока может не хватать, здоровье не то. Джамал снова хмурится, но молчит. А я прижимаю сына к груди и чувствую, как что-то внутри меня ломается. Должен был это быть самый счастливый день в моей жизни, а вместо этого я ощущаю тревогу, предчувствие беды.

Айгюн достаёт телефон и начинает кому-то звонить.

— Фатима? Родился! Мальчик, здоровый. Да, наконец-то... Конечно, приходи, только не сегодня, она устала.

Свекровь говорит обо мне в третьем лице, словно меня здесь нет. Словно я просто инкубатор, который выполнил свою функцию. Джамал сидит рядом с кроватью, держит мою руку, но я чувствую, что его мысли где-то далеко.

— О чём ты думаешь? — спрашиваю я тихо.

— О том, как изменится наша жизнь, — отвечает он, не глядя на меня. — Теперь у меня есть наследник. Сын, которого я буду учить бизнесу, который продолжит дело Мамедовых.

В его словах звучит гордость, но почему-то мне от них становится не по себе. Наследник, продолжатель рода... А где я в этой картине? Где место для простой материнской любви, для семейного тепла?

Тимур сопит у меня на руках, такой маленький и беззащитный. Я целую его лобик и обещаю себе: что бы ни случилось, я защищу этого ребёнка. Я дам ему всю свою любовь, всю нежность, которую копила в себе двадцать лет.

Айгюн заканчивает телефонные разговоры и снова подходит к нам.

— Джамал, тебе пора в офис. Дела не ждут. А я посижу с невесткой, помогу с ребёнком.

— Не нужно, — быстро говорю я. — Я справлюсь.

— В твоём состоянии? — Айгюн цокает языком. — Роды в сорок лет — это не шутки. Тебе нужна помощь. Опытная помощь.

Джамал встаёт, поправляет дорогой костюм. Он действительно собирается уходить. В день рождения нашего сына он собирается на работу.

— Джамал, останься, — прошу я. — Хотя бы сегодня.

— Извини, солнце, но у меня важная встреча. Клиент из Дубая, нельзя переносить. — Он снова целует меня в лоб. — Вечером приеду, привезу цветы.

И он уходит. Просто встаёт и уходит, оставляя меня одну с новорождённым сыном и ядовитой свекровью. В палате повисает тяжёлая тишина, которую нарушает только тихое сопение Тимура.

— Не расстраивайся, — говорит Айгюн, и в её голосе слышится нотка ложного сочувствия. — Мужчинам нужно время, чтобы привыкнуть к отцовству. Главное, что теперь у тебя есть цель в жизни. Сын требует много внимания, много жертв.

Жертв. Это слово отзывается в моей душе тревожным эхом. Каких ещё жертв от меня ждут? Разве мало того, что я отдала молодость, здоровье, все силы на то, чтобы родить этого ребёнка?

За окном палаты начинает смеркаться. Москва ноября серая, дождливая, неприветливая. Где-то в этом огромном городе живёт моё прошлое — одинокие годы ожидания, бесконечные врачи, слёзы в подушку. А где-то там же ждёт будущее — неопределённое, туманное.

Тимур начинает плакать, требуя еды. Я прикладываю его к груди, чувствуя острую нежность к этому крохотному существу. Он мой, только мой. И никто не имеет права отнять у меня эту любовь.

— Молока мало, — замечает Айгюн, наблюдая за кормлением. — Я так и думала. Нужно будет докармливать смесью.

— Молока достаточно, — отвечаю я твёрдо. — Врач сказала, что всё нормально.

— Врачи всякое говорят, — Айгюн пожимает плечами. — А ребёнок не наедается, плачет. Вот увидишь.

Каждое её слово — как капля яда. Она умеет так тонко подрывать мою уверенность в себе, что я начинаю сомневаться даже в самых простых вещах. А может, действительно молока мало? Может, я уже не справляюсь с ролью матери?

Нет. Я отгоняю эти мысли. Я ждала этого ребёнка двадцать лет. Я буду хорошей матерью. Я должна быть хорошей матерью.

За дверью палаты слышатся шаги, голоса. Жизнь продолжается. Где-то радуются другие матери, где-то плачут другие дети. А я лежу в этой казённой кровати с сыном на руках и понимаю, что вместе с радостью материнства в мою жизнь пришёл страх. Страх не справиться, не оправдать ожиданий, потерять то, что так долго ждала.

Тимур засыпает у меня на груди, и я глажу его тёмные волосики. Он похож на отца — те же чёрные волосы, те же правильные черты лица. Интересно, какими будут его глаза? Зелёными, как у Джамала, или серыми, как у меня?

— Спи, мой маленький, — шепчу я. — Мама рядом. Мама тебя защитит.

Но даже произнося эти слова, я чувствую, как в душе растёт тревога. Защитить от чего? От кого? И хватит ли у меня сил на эту защиту?

Айгюн молчит, глядя в окно. На её лице выражение удовлетворения, словно она добилась чего-то очень важного. А может, так оно и есть? Может, рождение Тимура — это не только моя победа, но и её? Победа традиций над чувствами, рода над личностью?

Я закрываю глаза и пытаюсь забыть обо всём, кроме тепла маленького тела на моей груди. В этот момент нас ничего не разделяет — ни свекровь с её ядом, ни муж с его равнодушием, ни весь мир с его жестокостью. Есть только мы: мать и сын, связанные невидимой нитью любви.

Но я ещё не знаю, как скоро эту нить попытаются разорвать.

Глава 2

Первые недели после рождения Тимура стали для меня настоящим откровением. Я, Оксана Мамедова, сорокалетняя женщина, которая двадцать лет мечтала о материнстве, наконец-то держала на руках своего сына. Каждое утро я просыпалась с улыбкой, не веря в то, что это счастье реально.

— Мой маленький принц, — шептала я, склонившись над кроваткой, где спал Тимур. — Мамочка так долго тебя ждала...

Малыш приоткрывал глазки — такие же зеленые, как у Джамала, и мое сердце сжималось от нежности. Он был идеален. Каждый его вздох, каждое движение крохотных ручек вызывало у меня слезы счастья.

Джамал тоже изменился. Мой муж, обычно сдержанный и суровый, растапливался при виде сына. Он стал приходить домой раньше, отменял встречи, чтобы провести время с нами. Впервые за много лет я чувствовала, что мы — настоящая семья.

— Посмотри, как он на меня смотрит, — восхищенно говорил Джамал, аккуратно беря Тимура на руки. — Он уже знает своего папу.

— Конечно знает, — улыбалась я, наблюдая за этой трогательной картиной. — Ты же разговаривал с ним, когда он был у меня в животе.

Джамал целовал крохотную ладошку сына и прижимал его к груди. В эти моменты мне казалось, что все наши проблемы остались в прошлом. Рождение Тимура словно смыло все обиды и недопонимания.

Даже наша интимная близость изменилась. Джамал стал нежнее, внимательнее. Он помогал мне с ночными кормлениями, вставал к малышу, когда я была слишком уставшей.

— Отдыхай, солнце, — говорил он, забирая плачущего Тимура из моих рук. — Я покачаю его.

И я засыпала под звуки его низкого голоса, который напевал колыбельную. В такие моменты я была готова простить ему все — и долгие задержки на работе, и странные звонки, которые он принимал, выходя из комнаты.

Но не все в доме разделяли наше счастье.

Айгюн, моя свекровь, формально радовалась рождению внука, но я чувствовала подвох. Она слишком часто заглядывала к нам в комнату, слишком внимательно наблюдала за тем, как я ухаживаю за Тимуром.

— Ты правильно его держишь? — спрашивала она, входя без стука, когда я кормила малыша. — Не слишком ли туго запеленала?

— Все в порядке, — отвечала я, стараясь сохранять спокойствие. — Тимур здоров и хорошо ест.

— Ханым, тебе нужно больше есть, — продолжала она, критически оглядывая меня. — Молока может не хватать. Я приготовлю тебе правильный бульон.

И готовила. Каждый день приносила тарелку густого, жирного супа, который я с трудом заставляла себя есть. От него меня тошнило, но я понимала — это проявление заботы. По крайней мере, мне хотелось в это верить.

— Спасибо, Айгюн-ханым, — благодарила я, допивая бульон до дна. — Очень вкусно.

Она кивала и забирала пустую тарелку, но взгляд её оставался холодным. Иногда мне казалось, что за показной заботой скрывается что-то другое. Но я гнала от себя эти мысли. Наконец-то в нашем доме воцарился мир, и я не хотела его разрушать.

Тимур рос не по дням, а по часам. В шесть недель он уже улыбался, в два месяца — гулил, поворачивая головку на мой голос. Я была счастлива безгранично.

— Ты видишь, как он на меня реагирует? — восторженно рассказывала я Джамалу. — Он знает свою маму!

— Конечно знает, — отвечал муж, но в его голосе я иногда улавливала какую-то отстраненность. — Ты прекрасная мать, Оксана.

Но телефон в его руках вибрировал все чаще. Входящие сообщения заставляли его хмуриться и выходить из комнаты. Я старалась не обращать внимания, убеждая себя, что это рабочие вопросы.

Однажды ночью, когда Тимуру исполнилось два с половиной месяца, Джамал снова встал на звонок. Я слышала обрывки разговора:

— Не сейчас, Кристина... Я же сказал, что не могу... У меня новорожденный сын...

Сердце мое сжалось. Кристина. Это имя прозвучало как удар ножом в спину. Но я сделала вид, что сплю, и когда Джамал вернулся в постель, притворилась, что не слышала разговора.

"Может быть, это работа, — убеждала я себя. — Много женщин работают в его компании."

Но сон ко мне не приходил. Я лежала рядом с мужем, прислушиваясь к его дыханию, и чувствовала, как рушится мой хрупкий мир счастья.

На следующее утро Джамал был особенно нежен.

— Прости, что разбудил тебя ночью, — сказал он, целуя меня в лоб. — Рабочие вопросы не ждут.

— Ничего, — ответила я, но голос мой прозвучал неуверенно. — Главное, что ничего серьезного.

— Конечно нет, — заверил он. — Ты и Тимур — самое важное в моей жизни.

И я поверила. Потому что хотела верить. Потому что альтернатива была слишком болезненной.

Дни текли своим чередом. Я полностью растворилась в материнстве, забыв обо всем остальном. Работа в библиотеке казалась далекой и ненужной — я была в декретном отпуске и планировала провести с сыном как можно больше времени.

— Может, вообще не вернешься на работу? — предложил как-то Джамал. — Зачем тебе этот книжный магазин? У нас есть деньги, ты можешь полностью посвятить себя семье. Наймем работников.

— Не знаю, — честно ответила я. — Пока я хочу быть только мамой.

Он улыбнулся и обнял меня:

— Правильно. Наш сын должен расти рядом с матерью.

Но счастье наше длилось недолго. Примерно в три месяца Тимура звонки стали поступать все чаще. Джамал снова начал задерживаться на работе, приходить домой поздно и уставший.

— Новый проект, — объяснял он. — Очень важный контракт. Потерпи еще немного, солнце.

Я терпела. Потому что любила. Потому что не представляла жизни без него. И потому что Тимур нуждался в отце.

Айгюн тем временем становилась все навязчивее. Она появлялась в самые неожиданные моменты, критиковала мои действия, давала советы, которых я не просила.

— Ты слишком часто берешь его на руки, — говорила она, когда я успокаивала плачущего Тимура. — Избалуешь.

— Он еще совсем маленький, — возражала я. — Ему нужна мамина близость.

— В наше время детей не так воспитывали, — качала головой свекровь. — Мы растили настоящих мужчин.

Её слова больно ранили, но я старалась не показывать своих эмоций. В конце концов, она бабушка Тимура, имеет право высказывать свое мнение.

Однажды, когда Тимуру было почти четыре месяца, я случайно услышала телефонный разговор Айгюн. Она стояла в коридоре, думая, что я сплю, и говорила по-азербайджански. Я понимала отдельные слова, изученные за годы замужества.

— Да, красивые девочки... Конечно приезжай... Джамала не будет дома...

Сердце мое екнуло. О каких девочках она говорила? И почему это нужно скрывать от Джамала?

Но когда я попыталась расспросить свекровь, она сделала невинное лицо:

— Что ты, дочка? Я разговаривала с сестрой. Она хвалилась внучками.

Я не поверила, но спорить не стала. Слишком много подозрений и недомолвок окружало меня в последнее время. Может быть, дело во мне? Может быть, материнство сделало меня чрезмерно подозрительной?

Джамал в это время стал еще более отстраненным. Он по-прежнему любил сына, играл с ним, но наши разговоры становились все более поверхностными. Он словно отдалялся от меня, и я не понимала почему.

— Ты устала, — сказал он как-то вечером, когда я попыталась заговорить о наших отношениях. — Воспитание ребенка — это стресс. Все наладится.

"Все наладится", — повторяла я про себя, укладывая Тимура спать. Но в глубине души я чувствовала, что что-то идет не так. Наш медовый месяц материнства подходил к концу, и я боялась узнать, что нас ждет дальше.

А Тимур тем временем рос и развивался, не подозревая о том, какие тучи сгущаются над нашей семьей. Он улыбался мне своей беззубой улыбкой, и я клялась себе, что сделаю все, чтобы защитить его счастье. Даже если мое собственное окажется под угрозой.

В те дни я еще не знала, что мой мир уже начал рушиться. И что самые страшные испытания ждут нас впереди.

Глава 3

Звонок раздался в семь утра, когда я кормила сына. Джамал выругался сквозь зубы, увидев имя на экране.

— Кристина, — процедил он, даже не попытавшись скрыть от меня имя звонящей.

Мое сердце екнуло. Я прижала Тимура к груди сильнее, чем нужно, и он недовольно захныкал.

— Что?! — рявкнул Джамал в трубку, выходя на балкон. Но через стеклянную дверь я все равно слышала каждое слово его разговора. — Нет, не сегодня. Я же говорил — у меня дома полно дел! Твои девчонки не умрут, если не увидят меня пару недель! — продолжал он, и я почувствовала, как кровь отливает от лица. Девочки? Какие девочки?

Джамал говорил еще минут десять, его голос то поднимался до крика, то опускался до шепота. Когда он вернулся, лицо у него было мрачнее тучи.

— Кто это был? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал как можно более равнодушно.

— Никто. Работа.

Ложь. Я чувствовала ее каждой клеточкой. За двадцать лет брака я научилась различать все оттенки его лжи, как сомелье различает вино.

Айгюн появилась к завтраку, как обычно. Но сегодня в ее движениях была какая-то особенная энергия, словно хищник, почуявший кровь.

— Где мой внук? — спросила она, даже не поздоровавшись со мной.

— Спит, — ответила я, доставая из холодильника молоко для кофе.

— Спит? В это время? — голос свекрови стал острым, как нож. — А ты знаешь, что дети должны просыпаться с рассветом? Что их нужно приучать к режиму с первых дней жизни?

Я сжала зубы. За полтора месяца Айгюн успела раскритиковать абсолютно все: как я держу Тимура на руках, как часто кормлю, как пеленаю, даже то, как дышу рядом с ним.

— Тимур здоров и хорошо набирает вес, — сказала я, стараясь сохранить спокойствие. — Врач говорит, все в порядке.

— Врач! — фыркнула Айгюн. — Что может знать молодая девчонка из поликлиники? У меня пятеро детей, восемь внуков. Я знаю, что говорю!

Восемь внуков? У Джамала есть брат Аслан, но у того всего двое сыновей. Откуда еще четверо внуков?

— Мама, оставь Оксану в покое, — устало сказал Джамал, не поднимая глаз от телефона. — Она хорошая мать.

— Хорошая? — Айгюн вскинула брови так высоко, что они почти слились с седыми волосами. — Джамал, сынок, ты слепой? Посмотри на нее! Она изможденная, бледная. Молока наверняка мало. А ребенок? Ребенок постоянно плачет!

— Тимур не плачет больше обычного, — возразила я, но голос дрогнул. А что, если она права? Что, если я действительно плохая мать?

— Не плачет? — Айгюн всплеснула руками. — Вчера вечером он орал два часа подряд! Я слышала через стену!

Это была правда. Вчера у Тимура были колики, и я действительно не могла его успокоить два часа. Но разве это делает меня плохой матерью?

— Мам, хватит, — Джамал поднялся из-за стола. — Мне нужно ехать на объект.

И он ушел. Просто встал и ушел, оставив меня один на один с его матерью.

Айгюн подошла ко мне вплотную. От нее пахло дорогими французскими духами и чем-то еще... властью. Холодной, беспощадной властью.

— Послушай меня внимательно, русская, — прошипела она так тихо, что я едва расслышала. — Ты думаешь, что родила сына и теперь можешь расслабиться? Что ты теперь полноценная часть этой семьи? Ты ошибаешься.

Мои руки дрожали, когда я ставила чашку в раковину. Началось…Пошли оскорбления и упреки.

— Я не понимаю, о чем вы...

— Понимаешь. Прекрасно понимаешь. — Она улыбнулась, и от этой улыбки мне стало холодно. — У моего сына есть женщина. Красивая, молодая, которая уже родила ему детей. Настоящих детей нашей крови.

Мир качнулся. Я вцепилась в край стола, чтобы не упасть.

— Вы... вы лжете.

— Лгу? — Айгюн засмеялась, и смех ее был похож на скрежет ножей. — А как ты думаешь, где мой сын пропадает по вечерам? На работе? В спортзале?

В голове у меня помутилось. Все эти месяцы, когда я была беременна, Джамал действительно часто задерживался. Говорил — дела, новый проект, нужно контролировать стройку. А я верила. Боже мой, как же я верила...

— Кристина ее зовут, — продолжала Айгюн, смакуя каждое слово. — Двадцать восемь лет, модель. Фигура — мечта любого мужчины. И у нее от моего сына три дочери. Три красивые, здоровые девочки.

— Нет, — прошептала я. — Нет, этого не может быть...

— Может, голубушка. Еще как может. — Свекровь подошла к окну и посмотрела на заснеженный сад. — Амина, Лейла, Сафия. Семь, пять и три года. Я покупаю им подарки на дни рождения. Они зовут меня бабушкой.

Слезы хлынули из глаз прежде, чем я успела их сдержать. Двадцать лет. Двадцать лет я была бесплодной, а он... он все это время имел других детей. От другой женщины.

— Зачем вы мне это говорите? — всхлипнула я.

— Затем, что хочу, чтобы ты знала свое место, — холодно ответила Айгюн. — Ты родила ему сына, это правда. Но это не делает тебя незаменимой. Кристина тоже может родить мальчика. И не одного.

В этот момент из детской комнаты донесся плач Тимура. Я бросилась к нему, спотыкаясь о собственные ноги.

Мой сын лежал в кроватке красный от крика. Я взяла его на руки, прижала к груди, но руки тряслись так сильно, что он плакал еще громче.

— Вот видишь, — сказала Айгюн, появившись в дверях детской. — Даже ребенок чувствует, что с тобой что-то не так.

— Пожалуйста, — прошептала я. — Оставьте нас в покое.

— В покое? — Она подошла ближе, и я увидела в ее глазах что-то страшное. — А ты знаешь, что младенцы иногда задыхаются во сне? Что могут упасть с кровати? Что неопытная мать может не заметить признаки болезни?

— Что вы хотите этим сказать?

— Ничего особенного. Просто думаю, что тебе нужна помощь. Няня, например. — Айгюн улыбнулась той же ледяной улыбкой. — У меня есть на примете одна девочка. Зарема зовут. Очень опытная, надежная.

— Мне няня не нужна. Я справлюсь сама.

— Справишься? — Свекровь посмотрела на меня с таким презрением, что хотелось провалиться сквозь землю. — Посмотри на себя в зеркало, корова несчастная. Ты же на ногах не стоишь! Как ты можешь ухаживать за ребенком в таком состоянии?

Тимур наконец успокоился, уткнувшись мне в плечо. Я качала его и тихо напевала колыбельную, которую пела мне мама. Единственное, что у меня осталось от той жизни, когда я была любимой дочерью, а не нежеланной невесткой.

— Я подумаю, — сказала я наконец.

— Не подумаешь. — Айгюн развернулась к выходу. — Зарема приедет завтра утром. Джамал уже согласился.

Когда она ушла, я рухнула в кресло для кормления и заплакала. Тихо, чтобы не разбудить сына, но слезы лились рекой.

Три дочери. У него три дочери от другой женщины. Все эти годы, пока я мечтала о ребенке, молилась, ходила по врачам, он растил детей с другой. Младшей всего три года — значит, он изменял мне даже тогда, когда мы пытались зачать ребенка. Когда я лежала в больнице с угрозой выкидыша после ЭКО. Когда плакала в его объятиях после очередной неудачной попытки.