Лиат. Плененная смертью

Глава 4

Вкус собственной крови на её губах сводил меня с ума.

Я смотрел, как Лиат медленно поднимается с колен, держась за край стола, как дрожат её ноги под разорванным свадебным платьем, как слёзы ещё блестят на ресницах, а по подбородку тянется тёмно-красная дорожка, — и понимал, что должен выйти. Немедленно. Пока не схватил её за волосы, не смял этот окровавленный рот своим, не стёр с него все чужие клятвы и имена.

Вместо этого я остался.

Наверное, именно так и выглядит безумие: ты видишь пропасть, знаешь, сколько костей переломаешь на дне, и всё равно делаешь шаг, потому что там, внизу, стоит она.

Лиат вытерла губы тыльной стороной ладони и посмотрела на кровь. Мою кровь. Затем подняла глаза.

— Насытилась? — спросил я.

— Нет. Но для первого завтрака хозяина оказалось слишком мало.

— В следующий раз отрежу кусок побольше.

— Начни с языка. Без него ты станешь почти терпимым.

Она попыталась отойти, но цепь закончилась. Металл натянулся между нами, и Лиат остановилась, раздражённо посмотрев на ошейник. В этом движении было столько прежней надменности, что на мгновение я увидел её в Цитадели: хозяйку гладиаторов, избалованную дочь Аша, женщину, перед которой я однажды добровольно склонился.

Потом взгляд зацепился за белую ткань.

За платье Ванитаса.

Я подошёл.

— Сними его.

— Что?

— Платье. Сними.

Лиат медленно улыбнулась. Улыбка получилась усталой, но ядовитой.

— Твой первый приказ, который я готова выполнить с удовольствием. Отвернись.

— Почему? Вдруг увижу то, чего не видел раньше?

— Увидишь женщину, которая больше не принадлежит тебе. Говорят, от такого мужчины слепнут.

Я обошёл её, остановился за спиной и взялся за разорванный край ткани. Лиат напряглась. Не отступила, не попросила. Только её дыхание стало глубже.

— Ты никогда мне не принадлежала, — сказал я, наклоняясь к её уху. — Ты просто позволяла мне так думать.

— Наконец-то понял.

— Поэтому теперь я не стану думать. Я поставлю клеймо.

Она резко обернулась, цепь скользнула между нами.

— Попробуй.

Одно слово. Вызов. Приговор нам обоим.

Я разорвал платье.

Ткань поддалась с сухим треском, расползлась от спины до бёдер. Лиат вздрогнула, но осталась стоять. Белые лоскуты соскользнули вниз, обнажая золотистую кожу, и всё внутри меня залило чёрной яростью.

На её теле не осталось почти ни одного чистого места.

Светлые шрамы от прежних боёв пересекались со свежими следами пыток. Синяки расползались по рёбрам гнилыми цветами, тонкие порезы покрывали спину, на бёдрах темнели следы пальцев, слишком крупные, чтобы принадлежать женщине. Некоторые раны уже затянулись, другие всё ещё воспалились по краям.

Я видел всё это, когда нашёл её. Но тогда вокруг была кровь, бой и запах Ванитаса. Теперь Лиат стояла передо мной в тишине, и каждая отметина начинала говорить.

Они кричали.

Громче неё.

Громче меня.

— Кто трогал тебя?

— Ты собираешь список или ревнуешь к почерку?

Я провёл пальцами по багровому отпечатку на бедре. Лиат дёрнулась и ударила по руке.

— Не трогай.

— Это Ванитас?

— Какая разница?

Я схватил её за затылок и развернул к себе.

— Это он?

— Нет.

Ответ прозвучал мгновенно. Без паузы, без расчёта. Я хотел ему поверить настолько отчаянно, что именно поэтому не поверил.

— Тогда кто?

— Его палач.

Имя само поднялось из памяти:

— Альгос.

Лиат побледнела. Всего на мгновение в карих глазах вспыхнул животный страх, и я понял, что угадал.

— Он касался тебя здесь? — Пальцы легли поверх следа.

— Он резал меня там. Если тебя интересуют подробности, найди его и попроси повторить.

— Я найду.

Моя сила рванулась наружу. В шатре потемнело, пламя в жаровнях взвилось к потолку. Хотелось уничтожить всё вокруг, потому что Альгоса не было рядом и я не мог разорвать его прямо сейчас.

Лиат смотрела на меня, тяжело дыша.

— Не изображай защитника. Ты опоздал.

— Я не знал, где ты.

— Моя мать тоже не знала, где ты. Тебе ведь это не помешало возненавидеть её.

Удар вошёл под рёбра и провернулся.

Я сжал пальцы на её затылке.

— Не сравнивай.

— Почему? Потому что сравнение не в твою пользу?

— Потому что ты сама ушла к Ванитасу.

— А ты сам выбрал ненависть.

— После того как ты выбрала его!

Рёв вырвался прежде, чем я успел его остановить. Жаровни погасли. На несколько мгновений шатёр утонул в темноте, и только наши глаза горели — мои серебряным пламенем, её густым, почти чёрным янтарём.

— Ответь мне, — потребовал я. — Он прикасался к тебе как мужчина?

— Ты спрашивал. Я ответила.

— Соврала.

— Тогда зачем снова спрашиваешь? Выбери ложь, которая причинит тебе больше боли, и наслаждайся.

Я приблизил её лицо. Наши губы разделял вдох. На её рту ещё оставалась моя кровь, и я чувствовал её запах сильнее дыма.

— Я пойму.

— Как?

— Твоё тело расскажет.

Лиат засмеялась. Тихо, надломленно.

— Моё тело всегда было глупее меня.

— Нет. Оно единственное никогда мне не лгало.

Я коснулся её губ.

Не поцелуем — сначала только большим пальцем, размазывая кровь по нижней. Лиат не отстранилась. Смотрела прямо в глаза, и в этом взгляде было обещание убийства. Я провёл пальцем между губ, почувствовал её зубы.

— Кусай.

— Тебе понравилось?

— Мне понравилось, что ты наконец прикоснулась ко мне без кольца Ванитаса.

Она стиснула зубы. Боль прострелила палец, но я не убрал.

— Сильнее.

— Ты болен.

— Тобой.

Слова сорвались сами.

Лиат разжала зубы. В её глазах вспыхнуло то же проклятое чувство, которое я ненавидел в себе. Она услышала не признание, а правду: болезнь не проходит от ненависти. Она только становится смертельнее.

Я наклонился и поцеловал её.

В первый миг Лиат застыла. Затем ударила ладонями в грудь, пытаясь оттолкнуть. Я удержал затылок, но не сомкнул второй руки на теле. Не заставлял отвечать. Только прижимался губами к её рту, чувствуя солёный вкус слёз и железный вкус крови, позволяя ей решить.

Она решила.

Пальцы, ещё секунду назад отталкивающие меня, вцепились в плечи. Ногти вошли в кожу. Лиат сама подалась навстречу и укусила за губу, впуская боль между нами раньше языка.

Вот теперь я потерял разум.

Смял её рот, отвечая на укус, ворвался глубже, забирая воздух и стоны, которые она пыталась проглотить. Лиат выгнулась, прижимаясь всем телом, и я почувствовал, как дрожат её мышцы, как бешено бьётся сердце. Она ненавидела меня. Каждое движение кричало об этом. Но отвечала так, будто тоже умирала от голода.

Я подхватил её под бёдра и посадил на край стола. Посуда полетела на пол. Металл загремел, мясо и ягоды рассыпались по шкурам, но мне было всё равно. Лиат обхватила меня ногами, цепь ударилась о столешницу.

— Ненавижу, — выдохнула она мне в рот.

— Покажи.

Она провела когтями по спине. Кожа разошлась четырьмя горячими линиями. Я зарычал и прикусил её шею выше ошейника, там, где пульс бился прямо под губами.

— Здесь тоньше кожа, — напомнил я.

— Я доберусь до горла.

— Давай.

Мы целовались как дрались — без пощады, пытаясь не подарить наслаждение, а причинить его. Лиат рвала мои волосы, царапала плечи, впивалась зубами. Я удерживал её на краю стола и чувствовал, как она сама прижимается ближе, как её тело узнаёт меня вопреки словам.

Проклятая память плоти.

Она не знала политики. Не видела колец и алтарей. Она помнила только, как мы горели вместе.

Я провёл ладонями по её бёдрам, осторожнее на местах синяков. Лиат заметила эту осторожность и тут же оттолкнула.

— Не смей меня жалеть.

— Я не умею.

— Тогда почему не касаешься там, где больно?

— Потому что эта боль не моя.

Она замерла.

Я тоже понял смысл собственных слов. Мне хотелось выжечь с её кожи следы Альгоса и Ванитаса, оставить поверх только свои — не из желания мучить, а потому что чужие отметины сводили с ума.

— Никакая моя боль тебе не принадлежит, — сказала Лиат.

— Принадлежит всё.

— Даже та, которую причинил ты?

— Особенно она.

Я снова поцеловал её, но теперь Лиат отвернулась. Губы коснулись щеки, скользнули по влажной коже.

— Скажи, что он тебя не трогал.

— Я уже сказала.

— Скажи ещё раз.

— Зачем, если не веришь?

— Потому что хочу услышать.

Она посмотрела на меня. Волосы растрепались, губы распухли от поцелуев и укусов, карие глаза стали почти чёрными. Такая красивая, что больно смотреть. Моя погибель, сидящая передо мной в остатках чужого свадебного платья.

— Ванитас не прикасался ко мне, — произнесла Лиат медленно. — Ни до свадьбы, ни после.

Внутри лопнула натянутая струна. Облегчение оказалось почти болезненным, но следом пришла новая ярость.

— Тогда зачем?

— Потому что так было нужно.

— Кому?

— Не тебе.

— Ашу?

Она промолчала.

Конечно. Всегда Аш. Его жизнь, его власть, его Мендемай. Ради него Шели однажды позволила мне исчезнуть. Ради него Лиат надела кольцо другого мужчины.

Я отступил.

Она не сразу разжала ноги. Всего мгновение продолжала удерживать меня, словно тело ещё не поняло, что всё закончилось. Затем отпустила.

— Вот и правда, — сказал я. — Ты выбрала отца.

— Я выбрала семью.

— Семью, в которой для меня никогда не было места.

— Ты сам выжег его.

Я схватил цепь и дёрнул. Лиат соскользнула со стола, но удержалась на ногах.

— Идём.

— Куда теперь?

— Смывать с тебя запах свадьбы.

В соседней части шатра стояла широкая каменная купель, наполненная горячей водой. Пар поднимался к потолку. Я приготовил её ещё ночью, убеждая себя, что только ради того, чтобы избавиться от белого платья.

Лиат посмотрела на воду и на меня.

— Выйди.

— Нет.

— Тогда я не стану мыться.

— Станешь.

— Снова прикажешь?

— Помогу.

Она вскинула руку, но я перехватил запястье. Мы замерли. На её губах моя кровь. На моей спине её царапины. Воздух между нами был густым от неутолённого желания.

— Не трогай меня, — тихо сказала Лиат, но пальцы не пытались вырваться.

— Скажи это так, чтобы поверило твоё тело.

— Оно тебе ничего не обещало.

— Оно только что ответило.

— На ненависть.

— Мне всё равно, как называется то, что заставляет тебя дрожать.

Я отпустил её руку. Она могла отойти. Не отошла.

Лиат сама стянула остатки платья с плеч и позволила ткани упасть. Не для меня — демонстративно отвернувшись, будто я был пустым местом. Но дрожь пробежала по её спине, когда мой взгляд коснулся обнажённой кожи.

Она шагнула в воду. Медленно погрузилась, зажмурившись от боли, когда горячая вода коснулась ран.

Я остался рядом.

— Доволен? — спросила она, не открывая глаз.

— Нет.

— Чего ещё хочет хозяин?

Я опустился на край купели и намотал цепь на ладонь.

— Чтобы ты сказала, почему надела кольцо.

Лиат открыла глаза.

— А я хочу, чтобы ты поверил без объяснений.

— Ты потеряла право требовать веры.

— А ты — право на правду.

Мы смотрели друг на друга сквозь пар. Её лицо было мокрым, и я не мог понять, вода стекала по щекам или слёзы.

— Тогда останешься женой Ванитаса, — произнёс я. — В моём ошейнике.

— А ты останешься моим рабом, Арис. Даже сидя на троне.

Я натянул цепь, заставляя её приблизиться к краю. Лиат подплыла сама, остановилась между моих колен и положила ладони на камень.

— Хочешь доказать обратное? — прошептала она. — Попробуй.

Вызов снова повис между нами.

Я коснулся её лица, провёл пальцами по скуле. Лиат не отвернулась. Только глаза блеснули сквозь пар — яростные, прекрасные, наполненные тем же голодом.

Я вошёл в воду прямо в одежде. Горячая волна поднялась до пояса, ударилась о край и выплеснулась на каменный пол. Лиат отступила, но купель была слишком тесной для бегства. Её спина коснулась противоположного борта.

— Решил утопить?

— Тебя? Ты слишком ядовитая. Вода испортится.

— Тогда чего полез?

— Ты пропустила кровь.

Я взял лежащую на краю ткань, намочил и провёл по её плечу. Лиат вздрогнула. На белом полотне осталась бурая полоса. Снова провёл — по ключице, осторожно обходя воспалённый порез. Она следила за каждым движением, будто ждала, когда забота превратится в очередную пытку.

Наверное, я тоже ждал.

— Не нужно, — сказала она.

— Что именно? Смывать кровь?

— Делать вид, что тебе не всё равно.

— Я ничего не делаю для тебя. Мне неприятно смотреть на чужую работу.

— Конечно. Ты предпочитаешь собственную.

Лиат коснулась ошейника. Под ним вода уже розовела. Я отложил ткань и провёл пальцами под металлом, проверяя рану. Она зашипела, но не отстранилась.

— Сними его.

— Нет.

— Боишься, что без цепи я уйду?

— Боюсь забыть, кем ты стала.

— А я боюсь, что однажды ты посмотришь в зеркало и вспомнишь, кем был сам.

Я расстегнул замок. Ошейник разомкнулся и с тяжёлым всплеском упал в воду. Лиат удивлённо посмотрела на меня, затем подняла руку к шее. На золотистой коже горело багровое кольцо, местами разорванное до мяса.

Увидев его без металла, я почувствовал, как внутри что-то скручивается в тугой, болезненный узел.

— Не радуйся. Верну, когда обработают рану.

— Я уже решила, что в тебе проснулся мужчина.

— Он не спит рядом с тобой.

Взгляд Лиат опустился ниже, и её губы дрогнули.

— Я заметила.

Проклятая. Даже сейчас умудрялась превратить насмешку в прикосновение. Я отбросил мокрые волосы с её плеча и прижался губами к следу ошейника. Лиат резко вдохнула, пальцы сомкнулись на моих плечах.

Не отталкивали.

Держали.

Я коснулся языком солёной кожи, почувствовал вкус крови. Она запрокинула голову, открывая шею ещё сильнее, и тут же тихо выругалась, будто ненавидела себя за этот жест.

— Вот так, — прошептал я. — Тело снова говорит.

— Оно просит, чтобы ты перегрыз мне горло.

— Нет. Оно знает, что я никогда этого не сделаю.

Я поцеловал ниже, вдоль ключицы. Лиат впилась ногтями в спину, попадая в свежие царапины. Боль смешалась с жаром, заставила стиснуть зубы. Она почувствовала и повторила, медленнее проводя когтями по тем же следам.

— Больно?

— Недостаточно.

— Я исправлюсь.

Она сама притянула меня за волосы и впилась в рот. Вода качнулась между телами. Поцелуй оказался ещё яростнее прежнего: без зрителей, без стола, без возможности выдать его за продолжение наказания. Здесь никто не заставлял Лиат отвечать. Никто, кроме той же болезни, которая пожирала меня.

Мои ладони скользнули по её спине, остановились на талии. Она была слишком худой. Пальцы почти встретились на рёбрах. Я ненавидел это — и одновременно терял рассудок от ощущения её кожи под руками.

Лиат прижалась ближе, её колено коснулось моего бедра. Из груди вырвался рык. Я обхватил её лицо, углубляя поцелуй, и на несколько мгновений исчезло всё: Аш, Ванитас, трон, война. Остались только её губы, вода и пульс, бьющийся у меня под пальцами.

Затем ладонь Лиат легла мне на грудь — прямо поверх сердца.

— Оно всё-таки есть, — выдохнула она.

— Что?

— Место, куда вонзить нож.

— Запоминай. Я позволю тебе попробовать.

— Почему не сейчас?

— Потому что сейчас у тебя нет ножа.

— Зато есть ты.

Она царапнула кожу над сердцем. Медленно, выводя когтем тонкую кровавую линию. Я не остановил.

— Вот здесь, Арис?

— Глубже.

— Всегда глубже. Тебе никогда не было достаточно того, что я отдавала.

— Потому что ты оставила себе самое главное.

— Что?

— Выбор.

Её рука замерла.

Вот она — настоящая рана, которую мы продолжали раздирать телами, словами и кровью. Не Ванитас. Не кольцо. Она выбрала не меня, и никакое желание не могло этого изменить.

Я перехватил её запястье, убрал руку от сердца и отступил на полшага. Вода между нами внезапно показалась ледяной.

— Не сегодня, — сказал я.

Она вздрогнула так, будто я ударил.

— Боишься?

— Нет. Хочу, чтобы в следующий раз ты пришла сама.

— Тогда тебе придётся ждать вечность.

— Я уже ждал тебя всю жизнь.

Я поднялся и выпустил цепь из руки. Металл соскользнул в воду, исчезнув между нами.

За спиной раздался её тихий смех, но в нём было больше боли, чем насмешки.

— Ты так ничего и не понял, инкуб.

Я остановился у выхода.

— Что именно?

— Я уже пришла сама. И именно поэтому ненавижу тебя сильнее.

Глава 5

Я уже пришла сама.

Эти слова продолжали гореть у меня на языке даже после того, как Арис ушёл, оставив меня одну в остывающей купальне — голую, дрожащую, с его вкусом во рту и с такой ненавистью к себе, что хотелось содрать губы ногтями, лишь бы больше не чувствовать на них его поцелуев.

Ненависть должна была очищать. Моя — пачкала сильнее крови.

Я сидела в воде, обняв колени, и смотрела, как по поверхности расползаются тонкие багровые нити. Его кровь. Моя кровь. Всё смешалось, будто даже наши раны не умели существовать отдельно, и от этой мысли меня выворачивало до судороги вдоль позвоночника. Между ног ещё жила тупая, унизительная тяжесть несостоявшейся близости, грудь болела там, где касался его рот, а кожа помнила каждое движение ладоней лучше, чем разум помнил все причины убить его.

Он остановился.

Не взял то, что мог взять.

И этим унизил страшнее, чем если бы воспользовался цепью, ошейником и моей слабостью. Потому что оставил мне правду: я отвечала сама. Я впустила его в рот, в дыхание, под кожу. Царапала не только от ненависти. Прижималась не потому, что некуда было отступать.

— Предательница, — прошептала я своему отражению.

Вода качнула разбитое лицо. Карие глаза казались огромными, лихорадочно блестели, мокрые чёрные волосы облепили скулы. На шее багровела полоса от ошейника, но рядом с ней темнел след его губ, и именно его я тёрла ладонью, пока кожа не вспыхнула болью.

Под рёбрами вдруг потянуло.

Я замерла, прижав руку к животу. Боль была негромкой, ещё не острой — тонкой проволокой стянула низ живота и медленно закручивалась туже. После голода, дороги и пыток Альгоса я научилась различать оттенки мучения, как музыкант различает ноты. Эта нота была новой. От неё не хотелось кричать. От неё хотелось лечь, свернуться вокруг ребёнка живым щитом и молить всех богов, которых я презирала, не забирать его.

— Только не сейчас, малыш, — выдохнула я. — Пожалуйста. Мама ещё может. Я всё выдержу.

Дверь распахнулась прежде, чем я успела подняться.

Вошли две женщины-демоницы. Обе в кожаных доспехах, с оружием, будто перед ними была не измученная пленница, а целая армия. Одна несла сложенную одежду, вторая — ошейник.

Мой.

Чёрное железо лежало на её ладонях, и короткая цепь свисала между пальцев, раскачиваясь в такт шагам. Звон металла ударил по нервам. Я непроизвольно отступила, пока спиной не коснулась каменного бортика.

— Повелитель приказал одеть тебя, — сказала первая.

— Передай Повелителю, что я предпочитаю кожу его лица.

— Он велел сказать, что твоё предпочтение учтено. Когда заслужишь право выбирать одежду.

Даже через чужой рот его сарказм узнавался мгновенно. Я усмехнулась, хотя от нового спазма во рту стало сухо.

— Значит, сам прийти побоялся?

— Он ждёт тебя на площади.

— Пусть ждёт вечность.

Вторая демоница подняла ошейник.

— Тогда мы отнесём тебя. Голой.

Я посмотрела на них внимательнее. Они не злорадствовали. Не любовались моим телом, покрытым шрамами и синяками. Только исполняли приказ — спокойно, без ненависти. Наверное, именно это и было самым чудовищным в царстве Ариса: здесь унижение стало обыденностью. Рабы учились унижать рабов, потому что однажды самый сильный из них надел корону и решил, что власть пахнет иначе, если держать поводок собственными руками.

— Отвернитесь.

— Нет.

Одно слово, и во мне взметнулась ярость. Я вышла из воды, не прикрываясь. Если Арис хотел лишить меня стыда, придётся разочаровать его: стыд принадлежит тому, кто заставляет, а не тому, кого раздели. Я распрямила плечи, позволив им видеть следы пыток Альгоса, проступившие рёбра, ожоги на бёдрах и живот, пока ещё почти плоский.

Женщина с одеждой на мгновение отвела взгляд.

Победа вышла крохотной, жалкой, но я впилась в неё зубами.

Мне дали чёрное платье из грубой ткани. Без застёжек и украшений, с разрезами по бокам, чтобы не мешало идти. Одежда пленницы. Когда я просунула руки в рукава, ткань задела искусанные губы на груди, и память тут же швырнула меня обратно в воду — к горячему телу Ариса, к его рыку, к серебряным глазам, в которых я на одно безумное мгновение увидела не хозяина, а мужчину, всё ещё гибнущего от меня.

Меня затошнило.

Я едва успела отвернуться к сливному желобу. Желудок судорожно сжался, но исторгать было нечего. Только горькая вода обожгла горло. Одна из демониц шагнула ко мне.

— Не трогай! — рявкнула я слишком быстро.

Она остановилась, нахмурилась и посмотрела на мою ладонь, снова лежащую на животе.

Я опустила руку.

Поздно.

— Давно тебя тошнит?

— С той минуты, как увидела вашего Повелителя.

— Я спрошу ещё раз.

— А я снова отвечу красиво.

Мы смотрели друг на друга несколько ударов сердца. Потом она молча взяла ошейник. Я могла сопротивляться. Могла разбить ей нос, вырвать оружие, заставить Ариса услышать шум и прийти самому. Но новый спазм согнул меня изнутри, и я осталась неподвижной, пока холодное железо сомкнулось на шее.

Щёлкнул замок.

Будто захлопнулась пасть.

Металл оказался тёплым после её рук, но почти сразу начал вытягивать тепло из кожи, и вместе с ним из меня будто уходило что-то человеческое. Я вспомнила, как Арис снял ошейник в купальне. Не сорвал — расстегнул осторожно, придерживая затылок, чтобы тяжёлый обруч не задел рану. Тогда мне показалось, что железо наконец проиграло его пальцам. Теперь оно вернулось, и от этого было особенно больно: чудовище на несколько минут позволило мне поверить, что видит во мне женщину, а утром снова приказало застегнуть замок чужими руками.

Я потянула цепь на себя, проверяя длину. Четыре шага свободы. На пятом металл начинал душить.

— Он сам придумал? — спросила я. — Или у вас есть специальный мастер, измеряющий, сколько воздуха оставить пленнику?

— Повелитель не любит, когда его собственность уходит далеко.

— Передай ему, что собственность иногда отгрызает хозяину руки.

— Он показывал укус, — сухо ответила демоница. — Кажется, гордится.

Щёки обдало жаром. Я возненавидела её, Ариса, себя и весь этот проклятый мир, в котором след моих зубов на его ладони мог показаться окружающим меткой страсти. Они не знали, что я хотела добраться до кости. Не слышали, как кровь стекала по подбородку. Не видели, что он смотрел на меня так, словно я не ранила, а поцеловала.

— Тогда в следующий раз укушу так, чтобы хвастаться пришлось культёй.

— В следующий раз? — впервые усмехнулась она.

Я отвернулась, потому что ответ уже стоял у меня поперёк горла: да. Будет следующий раз. Пока между нами оставалось хоть одно живое чувство, мы продолжим возвращаться друг к другу — не любить, а проверять, кто первым сумеет превратить любовь в орудие убийства.

— Если скажешь ему…

— Что? Что пленницу тошнит после голода и пыток? — женщина застегнула цепь и неожиданно тихо добавила: — Здесь половину лагеря тошнит от одного его настроения. Идём.

На площади ждали все.

Воины стояли плотными рядами вокруг чёрного помоста. Над головами трепались знамёна с серебряным пламенем, пахло потом, раскалённым металлом, кожей и утренней кровью — возле дальних столбов ещё казнили пойманных лазутчиков Ванитаса. Их крики вплетались в гул толпы, но никто не поворачивал головы. Смерть здесь была всего лишь ещё одним музыкантом в оркестре Ариса.