Лиат. Плененная смертью
- -
- 100%
- +
Он стоял наверху.
Чёрный доспех облегал широкие плечи, длинные волосы были собраны на затылке, на щеке остался тонкий след от моих ногтей. Увидев его, я ощутила чудовищный жар, словно вода в купальне всё ещё плескалась между нашими телами. Арис тоже вспомнил. Его взгляд скользнул по моим губам, шее, груди, задержался там на долю мгновения — и стал ледяным.
Рядом с ним стоял посланник Аша.
Я узнала герб отца на нагруднике и чуть не упала. Надежда не вошла в меня — ворвалась, раздирая изнутри когтями, заполнила лёгкие, ударила в виски. Отец знает. Отец ищет. Отец не оставил.
Цепь передали Арису.
Наши пальцы почти соприкоснулись. Он сжал звенья и потянул, заставляя меня подняться на помост.
— Осторожнее, — прошептала я, оказавшись рядом. — Твои люди могут решить, что ты соскучился.
— Они уже решили, что я сошёл с ума. Не будем перегружать их открытиями.
— Для этого достаточно увидеть твою корону.
— Для этого достаточно увидеть тебя возле неё.
Он говорил с улыбкой, но пальцы на цепи побелели. Между нами ещё стояла купальня, обнажённая и дымящаяся, а вокруг тысячи глаз превращали любую слабость в оружие.
Посланник отца смотрел на ошейник. Молодой деус, которого я видела при дворе лишь несколько раз, сейчас был белее пепла. На его виске бился нерв.
— Госпожа Лиат, — выдохнул он.
— Не госпожа, — лениво поправил Арис. — Моя пленница.
— Дочь Аша Одияра не может быть вашей пленницей.
— Почему? У неё особенная шея, на которой не застёгивается замок?
Посланник шагнул вперёд. Клинки вокруг выскользнули из ножен одним шелестом. Я увидела, как он сглотнул, но не отступил.
— Повелитель Аш требует вернуть дочь. Взамен он готов отпустить ваших людей, захваченных у восточной границы, и дать вам сутки для отступления из Мендемая.
Арис рассмеялся. Тихо. От этого смеха по коже побежали мурашки, потому что именно так он смеялся перед тем, как начинал убивать.
— Требует? Тот самый Аш, который продавал детей, теперь требует вернуть своего ребёнка?
Площадь замолчала.
Я повернула голову к Арису. Его лицо не изменилось, только в глазах распахнулась старая яма, дна которой не видел никто. Там всё ещё лежал мальчик, вырванный из рук Шели. Мальчик, которого выставили на продажу и научили не плакать, потому что слёзы повышали цену удовольствия палача.
Мне следовало промолчать.
Вместо этого я сказала:
— Отец пришёл за мной. А твоя мать за тобой не пришла.
Арис дёрнул цепь так резко, что ошейник перерезал дыхание. Я рухнула на колени у его ног. Толпа качнулась перед глазами. Он наклонился, намотал цепь на кулак и заставил поднять лицо.
— Повтори.
Голос был почти беззвучным. Таким бывает треск льда за мгновение до того, как под ногами раскрывается чёрная вода.
Я задыхалась. Железо впилось в воспалённую рану, по груди потекло горячее. Но боль Ариса была передо мной — огромная, уродливая, живая, и я ударила туда снова, потому что он уже разорвал всё живое во мне.
— Шели не нашла тебя. Не выбрала тебя. Не спасла. Поэтому ты решил доказать, что все родители одинаковы? Извини, инкуб. Мой отец придёт.
Серые глаза стали почти белыми.
— Да, — произнёс он, приблизив губы к моему уху. — Он придёт. И я заставлю его смотреть, как ты ползаешь у моих ног. А потом спрошу, сколько дочерей нужно отнять у него, чтобы он почувствовал то, что чувствовала Шели, когда Аш забрал меня.
— Ты ненавидишь её сильнее, чем его.
Пальцы на цепи дрогнули.
Я попала.
Не просто в рану — под неё, туда, где прятался гной.
— Потому что его ты считаешь чудовищем, — продолжила я хрипло. — А её когда-то любил. Мы всегда сильнее ненавидим тех, кого продолжаем любить.
Его лицо исказилось. На мгновение мне показалось, что он ударит. Я даже подалась навстречу, жаждая кулака, боли, чего угодно, что заставит исчезнуть выражение мальчишеского ужаса в глазах взрослого демона.
Арис не ударил.
Он выпрямился и повернулся к посланнику.
— Передай Ашу: пленными он может накормить церберов. Через три дня я выйду к западным воротам. Его дочь будет идти перед моей армией. Если он выстрелит — первая стрела войдёт в неё.
— Арис! — Я рванулась, забыв о боли. — Ты прикроешься мной?
— Нет, Кареглазая. — Он посмотрел сверху вниз, и я увидела, как тщательно он запирает всё, что только что выдала его мать. — Я покажу твоему отцу цену его старых решений.
— Это не его цена. Это моя кровь.
— Наконец-то ты поняла, как устроено наследство.
Посланник побледнел ещё сильнее.
— Повелитель Аш сравняет этот город с землёй.
— Пусть попробует не задеть дочь.
— Она беременна, безумец!
Мир остановился.
Не крики казнённых, не ветер, не знамёна — остановилась кровь внутри меня. Посланник понял, что сказал, слишком поздно. Его лицо обрушилось, словно крепостная стена после удара тарана.
Арис не двигался.
Только цепь в его руке медленно ослабла.
Я поднялась с колен. Не знаю как. Наверное, ненависть на несколько мгновений заменила мне кости. Сделала шаг к посланнику и ударила его когтями по лицу. Кровь брызнула мне на пальцы.
— Лжец, — прошипела я. — Жалкий идиот. Думаешь, ребёнок сделает меня ценнее как заложницу?
Он смотрел на меня потрясённо, но я впилась взглядом, умоляя понять. Откажись. Возьми слова назад. Спаси то единственное, ради чего я ещё соглашалась дышать.
— Госпожа… Аш велел особенно беречь вас и своего внука.
Я закрыла глаза.
Вот и всё.
Тайна не взорвалась — она тихо распорола мне живот изнутри.
Сзади не было ни звука. Это пугало сильнее ярости. Я знала Ариса кричащим, смеющимся, убивающим. Его молчание всегда означало, что чудовище ещё выбирает, какую форму принять.
— Уведите посланника, — наконец произнёс он.
— Куда? — спросил кто-то.
— За ворота. Он донёс весть. Сегодня я милосерден.
Посланника увели. Воины остались. Тысячи существ смотрели на мой живот, и впервые ошейник показался не самым страшным из того, что Арис мог на меня надеть.
Я повернулась.
Он стоял неподвижно. Лицо стало пустым, красивым и мёртвым. Взгляд опустился к моему животу.
— Чей? — спросил Арис.
Одно короткое слово проткнуло насквозь.
— Мой.
— У ребёнка есть отец.
— У ребёнка есть мать. Этого достаточно.
На скулах Ариса заходили желваки. Его взгляд стал таким тяжёлым, что я почти физически чувствовала, как он разрезает платье, кожу, заглядывает внутрь и требует от ещё нерождённого малыша доказательств. Мне захотелось закрыть живот руками, но я не позволила. Любой защитный жест выдавал страх, а Арис всегда шёл на страх, как голодный зверь на запах свежей крови.
— Ванитас знал? — спросил он.
— Ванитас знает цену наследникам.
— Я спросил не о цене.
— А ты никогда не спрашиваешь ни о чём другом. Даже меня ты сейчас оцениваешь: сколько месяцев, когда зачат, чья кровь. Не женщина — счётная доска. Не ребёнок — улика.
— Потому что ты стояла рядом с другим мужчиной перед алтарём!
Рёв прорвался из него внезапно, ударил по площади и заставил ближайших воинов отступить. Пламя на знамёнах взметнулось выше, от доспеха Ариса пошёл жар. Но мне стало холодно. Я смотрела на него и понимала: он не слышит меня. Не может. Между нами навсегда встал тот миг, когда Ванитас надел мне кольцо, и Арис будет снова и снова судить всю нашу любовь по одному золотому ободку.
— А ты стоишь рядом со мной с поводком, — прошептала я. — Скажи, Арис, что страшнее для ребёнка: мужчина, который дал его матери своё имя, или отец, который первым подарком приготовил ей ошейник?
Он побледнел под смуглой кожей.
— Я спросил, кто отец.
— А я ответила всё, что ты имеешь право знать.
Он шагнул ко мне. Толпа перестала существовать. Остались его глаза, моя тайна и ребёнок между нами — крохотное сердце, которое ещё не понимало, что собственный отец смотрит на него как на доказательство измены.
— Срок.
— Иди к чёрту.
— Сколько месяцев, Лиат?
Я промолчала. Он схватил меня за подбородок, но пальцы дрожали. Арис, способный голыми руками вырвать сердце, боялся моего ответа.
И тогда меня снова скрутило.
На этот раз боль оказалась такой сильной, что расколола тело надвое. Я вскрикнула и согнулась, обеими руками обхватив живот. Между бёдер стало горячо.
Нет.
Нет, нет, нет.
Я посмотрела вниз. По внутренней стороне ноги медленно ползла тонкая алая струйка.
Арис увидел кровь.
Его лицо изменилось мгновенно. Исчезли ненависть, насмешка, ледяная жестокость. Цепь выпала из руки. Он подхватил меня прежде, чем колени ударились о доски, и прижал к груди с такой яростной осторожностью, будто весь мир внезапно стал хрупким.
— Лекаря! — рявкнул он, и от этого голоса содрогнулась площадь. — Сейчас же!
Я вцепилась в его доспех. Не из любви. Не ради себя. Только потому, что в эту секунду он был единственным, кто мог донести меня до помощи.
— Спаси его, — выдохнула я, захлёбываясь слезами. Гордость умерла без крика. — Арис, пожалуйста… спаси нашего сына.
Он застыл.
Серебряные глаза медленно опустились к моему лицу.
— Нашего? — переспросил он.
И в его голосе было столько надежды, что я поняла: когда он узнает, каким родится ребёнок, эта надежда убьёт нас обоих.
Глава 6
Нашего.
Одно слово вошло между рёбер, раздвинуло кости и добралось до сердца раньше, чем я успел выставить перед ним ненависть. Всё вокруг продолжало двигаться: воины расступались, кто-то звал лекаря, над площадью рвалось на ветру знамя, но я слышал только её дыхание — слабое, рваное — и это слово, бьющееся в голове вместе с безумной надеждой.
Нашего сына.
Кровь медленно стекала по ноге Лиат и падала на мой сапог. Каждая алая капля прожигала кожу сквозь металл, будто сам ад решил напомнить: всё, чего я касаюсь, рано или поздно начинает кровоточить.
— Арис… — Она вцепилась в край доспеха побелевшими пальцами. — Не стой.
Я сорвался с места.
Люди отлетали с дороги, едва успевали прижаться к стенам. Я нёс её через крепость, не чувствуя веса, и впервые за многие годы боялся сделать шаг слишком резко. Лиат всегда казалась несокрушимой — чёрные волосы, карие глаза, гордость Аша, вложенная в тонкое женское тело вместо позвоночника. Теперь она была лёгкой, почти невесомой, и эта лёгкость ужасала сильнее армии у ворот.
— Смотри на меня, — приказал я.
— Даже перед смертью… не дождёшься признания в своей красоте.
Губы у неё посинели, но она всё ещё язвила. Моя Кареглазая. Я чуть не рассмеялся и чуть не взвыл одновременно.
— Умрёшь — верну и убью ещё раз.
— Какая… романтичная клятва.
Её веки опустились.
— Лиат!
Я встряхнул её и тут же проклял себя. Она застонала, прижала ладонь к животу. Из-под платья показалась новая кровь.
— Не смей закрывать глаза.
— Тогда перестань… мельтешить перед ними.
Я распахнул дверь лекарской плечом. Дерево треснуло и сорвалось с верхней петли. За столом сидела старая демоница по имени Маэна — одна из немногих, кому позволялось не вставать при моём появлении. Когда-то она сшивала меня после арен, потом лечила рабов, которых прежние хозяева считали слишком дешёвыми для лекарей. Теперь перед ней лежали мои солдаты, и за каждого погибшего она ругала меня так, будто корона давала право командовать только мне одному.
Маэна увидела кровь и сбросила со стола всё одним движением.
— Клади.
Я опустил Лиат на белую ткань. Она зашипела, когда я попытался убрать руки.
— Не уходи.
Тихо. Почти неслышно. Но я услышал.
Я остался, хотя в груди уже рождалось чудовище, готовое разорвать любого, кто увидит в её просьбе мою слабость.
Маэна задрала платье до бёдер. Лиат рванулась прикрыться, и я накрыл её ладони своими.
— Она должна посмотреть.
— А ты нет.
— Я видел тебя без платья.
— Ты видел женщину, которая хотела тебя. Сейчас перед тобой мать, которая тебя ненавидит.
Слова врезались точно. Я наклонился к её лицу.
— Если это мой сын, ты больше никогда не закроешь его от меня.
— Если он выживет, я закрою его собой даже от богов. От тебя — особенно.
Маэна ударила меня тыльной стороной ладони по запястью.
— Хочешь выяснять, кто из вас сильнее, выйдите во двор и перегрызите друг другу глотки. Здесь замолчали оба.
Я медленно повернул к ней голову. Любому другому за подобный тон вырвали бы язык. Старая демоница даже бровью не повела.
— Спаси ребёнка.
— Я догадалась, что ты принёс её не ради новой пытки.
Лиат дёрнулась. Маэна посмотрела на ошейник, на кровавую полосу под ним, затем на меня. В её тёмных глазах не было страха — только брезгливое узнавание.
— Сними это.
— Ошейник не мешает осмотру.
— Ей мешает дышать.
— Она моя пленница.
— А ты, значит, Аш.
Меня ударили не ладонью — прошлым.
Комната сузилась. Исчезли белые стены, запах трав, стон Лиат. Остался аукционный помост, раскалённое железо возле щеки и голос торговца, нахваливавшего мои зубы, спину и способность долго не умирать. Аш стоял далеко, но всю жизнь я видел его руку на цепи. Иногда во сне эта рука становилась моей.
Я сорвал ключ с пояса и открыл замок. Железо упало на пол с таким грохотом, будто рухнула корона.
Маэна ничего не сказала. От этого я возненавидел её ещё сильнее.
Она положила ладони на живот Лиат. Между пальцами вспыхнуло тусклое синее свечение. Лиат выгнулась и закричала. Я схватил Маэну за горло прежде, чем успел подумать.
— Ей больно.
— Потому что внутри спазм, идиот, — прохрипела лекарка. — Отпустишь меня или сам примешь роды на несколько месяцев раньше?
Пальцы разжались.
Несколько месяцев.
Я посмотрел на живот Лиат. Почти плоский. Только теперь, зная, можно было заметить едва различимую округлость ниже пупка. Там находился ребёнок. Мой ребёнок, если она не солгала. Сын, которого я уже успел тащить на поводке вместе с матерью. Сын, на чью жизнь поставил собственную месть.
Меня затошнило от себя.
— Что с ним?
Маэна не ответила. Сияние стало ярче. Лиат закусила губу до крови, но не закричала снова. Я подставил ладонь.
— Кусай.
Она открыла глаза. В них плавали слёзы и презрение.
— Понравилось в прошлый раз?
— Ты отвлекаешься, когда причиняешь мне боль.
— Самоуверенный ублюдок.
— Значит, силы возвращаются.
Новый спазм скрутил её. Лиат вцепилась зубами в мою ладонь, и боль прошила руку до локтя. Я не отнял. Пусть рвёт. Пусть добирается до кости. Если её боль можно было хотя бы на мгновение перелить в меня через этот укус, я выпил бы всю.
Маэна провела светом ниже. Кровь на ткани зашипела и почернела.
— Отравление, истощение, старые зелья, которыми её накачивали, — проговорила она. — Организм удерживает плод на одной ярости. Удивительно подходящая мать для твоего ребёнка.
— Он жив?
— Пока да.
Пока.
В этом слове раскрылась пропасть.
— Сделай так, чтобы не «пока».
— Я лекарь, не богиня. Мне нужны тишина, кровь матери, покой и отсутствие рядом самовлюблённого инкуба, заставляющего беременную женщину ходить в цепях.
— Моя кровь подойдёт?
Маэна вскинула на меня глаза.
— Если ребёнок твой — да.
Лиат выпустила мою руку.
— Нет.
— Ты сказала, он наш.
— Я сказала это в отчаянии.
Мир снова качнулся, но теперь я не позволил ему увидеть, что удар достиг цели.
— Значит, солгала?
— Значит, не позволю тебе проверить его кровь как товар перед покупкой.
— Я не спрашиваю разрешения.
— Конечно. Ты ведь хозяин.
Она произнесла это без крика, и именно поэтому мне захотелось разбить стену головой. Несколько минут назад я смотрел на кровь и молил безымянных богов, чтобы сын оказался моим. Теперь Лиат снова вытаскивала между нами цепь, даже лежа без ошейника.
Маэна взяла тонкий серебряный нож.
— Мне понадобится всего несколько капель. Не для определения отцовства. Чтобы укрепить плод. Решай быстро, Повелитель. Он слабнет.
Я провёл лезвием по предплечью. Глубоко, до кости. Кровь хлынула на ладонь, потекла по пальцам. Маэна выругалась.
— Несколько капель, а не попытка самоубийства.
— Бери сколько нужно.
Лиат смотрела на рану. Лицо дрогнуло, будто боль почувствовала она.
— Не смей умирать сейчас, Арис.
— Боишься остаться вдовой второй раз за неделю?
— Боюсь, что не успею убить тебя сама.
— Вот и причина жить.
Маэна собрала кровь в чашу, смешала с тёмным отваром и провела пальцами над жидкостью. Та вспыхнула серебром.
Моим цветом.
Я перестал дышать.
— Реакция есть, — сказала она. — Плод принимает кровь.
Ноги внезапно стали тяжёлыми. Я опёрся ладонью о край стола, потому что иначе впервые в жизни мог упасть на колени не от удара.
— Значит, он мой.
— Это значит, что кровь ему подходит. Не заставляй меня говорить больше, чем я знаю.
Но я уже не слышал предостережения. Внутри меня, там, где много лет была только выжженная земля, кто-то сделал первый вдох.
Сын.
Мой.
Не наследник, не оружие против Аша, не продолжение рода. Маленькое живое существо, которое однажды посмотрит на меня и, возможно, не увидит ни раба, ни чудовище. Если я успею стать для него кем-то другим.
Маэна поднесла чашу к губам Лиат.
— Пей.
Лиат отвернулась.
— Там его кровь.
— Там жизнь твоего ребёнка.
— И яд.
— Моя кровь для тебя никогда не была ядом, — сказал я.
Она посмотрела прямо на меня.
— Была. Просто я принимала её за любовь.
Я мог ответить жестокостью. Она ждала. Даже напряглась, готовясь, что я зажму ей нос и волью отвар насильно. Прежний Арис сделал бы именно так. Раб, ставший хозяином, всегда особенно любит принуждение: оно доказывает, что теперь сопротивляются ему.
Я взял чашу у Маэны и отпил первым.
Горечь обожгла язык.
— Если яд, умрём вместе.
— Ты не умеешь делать ничего без театра?
— Умею. Страдать. Но зрители обычно всё равно находятся.
Я снова поднёс чашу к её губам, не касаясь. Лиат долго смотрела на меня, потом сама приподняла голову и отпила. Несколько капель остались на нижней губе. Я стёр их большим пальцем. Она не отвернулась, но в глазах блеснули слёзы.
— Ненавижу тебя, — прошептала она.
— Знаю.
— Нет, не знаешь. Ты думаешь, ненависть — это когда хочется смерти. А я каждый раз хочу твоей жизни. Хочу, чтобы ты жил и видел, что сделал со мной. Чтобы смотрел на сына и понимал: он будет любить тебя только до тех пор, пока не узнает, кто ты.
— Тогда я не позволю ему узнать твою версию.
— У правды нет версий.
— У наших семей их всегда две. И обе залиты кровью.
Маэна наложила ладони на её живот. Серебряное сияние моей крови вошло под кожу тонкими нитями. Лиат вскрикнула, схватила меня за ворот и потянула к себе. Я наклонился, позволил уткнуться лицом в мою шею. Её дыхание обжигало. Пальцы впились в плечи, ногти нашли щели между пластинами доспеха.
— Больно, — выдохнула она.
— Я здесь.
— От этого больнее.
Я закрыл глаза.
— Знаю.
Она плакала беззвучно. Слёзы стекали за ворот, смешивались с потом и кровью. Я гладил её по волосам тем самым движением, которым когда-то Шели проводила по моей голове перед выходом на испытания. Прикосновение на удачу. Я ненавидел, что помню. Ненавидел собственную руку за то, что она повторяет ласку женщины, не пришедшей за мной.
— Не трогай меня так, — прошептала Лиат.
— Как?
— Будто любишь.
Я сжал её затылок.
— А как мне тебя трогать?
— Как пленницу. Это честнее.
— Я никогда не был честным рядом с тобой.
— Нет. Когда-то был. Поэтому я и поверила.
Маэна убрала руки. Сияние погасло. Несколько мгновений никто не говорил.
— Кровотечение остановилось, — наконец произнесла лекарка. — Но она останется здесь. Никаких цепей, переходов, угроз и твоих представлений перед войском. Иначе в следующий раз я не удержу ребёнка.
Я посмотрел на живот Лиат. Мне хотелось прикоснуться, но впервые собственная рука казалась слишком грубой для того, к чему тянулась. Эти пальцы ломали шеи, вспарывали грудные клетки, держали плеть и цепь. Что они могли дать ребёнку, кроме боли, которой были обучены?
Лиат заметила движение.
— Даже не думай.
— Я хочу почувствовать его.
— Он не игрушка, которую тебе принесли после победы.
— Он мой сын.
— Пять минут назад ты спрашивал, от кого он.
Я стиснул зубы. Она не повышала голос, не пыталась ранить нарочно. Просто возвращала мне мои слова, и они оказались острее любого клинка.
— Пять минут назад я был слепым.
— Нет. Ты был собой.
— А сейчас кто?
— Мужчина, который испугался крови и решил назвать страх любовью.
Я всё-таки протянул руку. Лиат перехватила запястье. Слабая после приступа, она всё равно вцепилась так, будто удерживала ворота осаждённого города.
— Попроси, — сказала она.
Я не сразу понял.
— Что?
— Ты привык брать. Попробуй попросить.
Маэна отвернулась к чашам, но слишком демонстративно. Она слушала. Конечно, слушала, как великий Повелитель будет унижаться перед собственной пленницей.
— Позволь мне коснуться сына.
Лиат закрыла глаза. По виску скатилась слеза.
— Не сына. Ребёнка. Пока он не родился и не посмотрел тебе в лицо, не присваивай даже его любовь.
— Позволь мне коснуться нашего ребёнка.
Её пальцы разжались.
Я положил ладонь на живот. Осторожно, почти не касаясь ткани. Под кожей не было движения, только тепло и едва различимый ритм, который я скорее почувствовал кровью, чем рукой. Крохотная искра демонической жизни ответила на моё присутствие. Или мне захотелось в это поверить.
Колени дрогнули.
Я опустился рядом со столом, не отрывая ладони. Перед Лиат. Перед нерождённым ребёнком. На колени меня ставили кнутом, голодом, переломанными костями, но впервые я сделал это сам и не ощутил унижения.
— Он чувствует тебя, — тихо сказала Маэна.
— Нет, — выдохнула Лиат. — Он чувствует опасность.
Я наклонился и прижался лбом к её животу.
— Тогда пусть запоминает, — прошептал я. — Никто не причинит тебе вреда.
Лиат издала странный, сломанный смешок.
— Кроме твоего отца.
Я поднял голову.
— Больше никогда.
— Ты уже причинил. И мне, и ему. Клятвы не стирают память тела, Арис. Оно запомнит голод, страх и цепь раньше твоего голоса.
— Я заставлю его забыть.
— Именно. Заставишь. Другого слова ты не знаешь.
Я убрал ладонь, словно она обожгла. На ткани остался кровавый след от моей раны — отпечаток пальцев поверх того места, где билось сердце сына. Метка отца. Или хозяина. Я уже не понимал разницы, и это пугало больше её ненависти.
— Как ты назовёшь его? — спросил я.
— Никак при тебе.
— Почему?
— Потому что имя даёт власть. А у тебя её и без того слишком много.
— Тогда я дам ему своё.
— Нет. — В её голос вернулась сталь. — Он не будет носить имя человека, который водил его мать на поводке.
— Я расплавлю ошейник.
— А память тоже бросишь в огонь?
Ответа у меня не было.
— Я останусь с ней.
— Нет, — одновременно сказали обе.
Я посмотрел на Маэну.
— Ты забываешься.
— А ты мешаешь. От тебя у неё сердце бьётся так, словно она снова на пыточном столе.
— Оно всегда так бьётся рядом со мной.
— Раньше ты, кажется, этим гордился. Теперь можешь убить собственного сына.
Лиат вздрогнула. Я отступил от стола. Каждый шаг назад давался так, будто из тела вытягивали крюк вместе с внутренностями.
У двери я остановился.
— Маэна.
— Что?
— Если с ними что-то случится…
— Ты убьёшь меня? — она устало усмехнулась. — Очень поможет.
— Я убью всех.
Лиат повернула голову. На бледном лице карие глаза казались почти чёрными.
— Вот поэтому ты никогда не станешь отцом, Арис. Только хозяином существа, которое боится тебя потерять.
— А твой отец был другим?
— Да. Он всегда выбирал меня.
— Даже когда отдал Ванитасу?
Она побледнела. Я ударил в ответ и сразу почувствовал мерзость собственной победы.
— Уходи, — попросила Лиат.
Я вышел.
На полу возле двери лежал её ошейник. Поднял его, сжал в кулаке. Железные края впились в свежую рану, кровь закапала на камень.
Перед глазами снова возник Аш, отнимающий меня у Шели. Потом — я сам на площади, тянущий цепь на шее его беременной дочери.
Мы отличались только тем, чью боль называли справедливостью.
Я дошёл до двора и швырнул ошейник в жаровню. Металл раскалился, покраснел, начал плавиться. Воины смотрели молча.