Любовь на лезвии 2. Цунами
- -
- 100%
- +
Он посмотрел на меня так, будто я попросила оживить мёртвого. Наверное, в каком-то смысле именно это и сделала. Морт мог поднять весь Нейтралитет, перекрыть границы, содрать кожу с виновных. Но мне сейчас нужен был не он. Мне нужен был мужчина, который когда-то вешал флаг со скорпионом на башню, потому что маленький сын считал только отца достаточно сильным для такого задания.
— Я вызвал его, — сказал Зорич тише. — Он придёт.
— А Сэм?
— Тоже. — Сердце сжалось до боли. Мне захотелось увидеть старшего брата и одновременно выцарапать ему глаза. Прижаться к нему, уткнуться в широкую грудь и закричать, что он должен всё исправить. А потом бить кулаками по лицу, пока под пальцами не хрустнут его идеальные кости.
Потому что он мне не поверил.
Потому что я сама позволила ему не поверить.
◆ ◆ ◆
Я ушёл сам.
Повторял это про себя снова и снова, пока Ами тащила меня за руку через толпу. Не похитила. Не заставила. Не заколдовала. Я сам открыл дверь, сам прошёл мимо охраны и вложил ладонь в её пальцы.
Просто, если я перестану это повторять, станет слишком страшно.
Люди толкались вокруг, пахли потом, кофе, мокрой одеждой. Они не смотрели на нас. Ами сделала что-то с их глазами, и теперь все отворачивались прежде, чем замечали женщину в светлом пальто и мальчика, который едва успевал за ней.
— Ты делаешь мне больно, — сказал я.
Она ослабила пальцы, но не отпустила.
— Прости.
— Агары умеют просить прощения? — Ами резко посмотрела на меня. Под капюшоном её глаза казались почти чёрными, хотя я знал, что они синие. Грозовые, как небо перед бурей, тогда как у Сэма вместо неба оставались две выжженные им самим чёрные бездны.
— Кто научил тебя этому слову?
— Я не маленький.
— Этого я и боюсь. — Она снова потянула меня вперёд. Я оглянулся, но знакомой улицы уже не видел. Дома вокруг стали ниже, грязнее. В витринах отражались чужие лица, однако в каждом стекле за моей спиной стоял он.
Высокий мужчина в чёрном.
Сначала я думал, что это отец. Потом — Сэм. Иногда лицо менялось так быстро, что я больше не понимал, кого вижу. Только глаза всегда оставались одинаковыми — пустыми, серебряными, как два маленьких зеркала.
«Не оглядывайся», — произнёс он внутри моей головы.
Я оглянулся снова.
Никого.
— Он идёт за нами, — сказал я.
Ами остановилась так резко, что я врезался в неё. Присела передо мной, стиснула ладонями плечи и посмотрела прямо в глаза.
— Не отвечай ему.
— Я не отвечаю.
— Ты сейчас солгал. — Я опустил голову. Сердце стучало громко и неровно. Мне стало обидно. Все постоянно думали, что имеют право командовать мной. Мама спрашивала, поел ли я. Ками проверяла домашние задания. Папа присылал охрану даже в туалет. Сэм появлялся три раза в год и всё равно считал, что может погладить меня по голове, будто этого достаточно, чтобы оставаться моим братом.
Только он никогда не говорил, что я маленький.
«Потому что ты не маленький, Ярослав. Ты единственный из них видишь правду».
— Он хороший, — пробормотал я.
Лицо Ами изменилось. На одну секунду стало совершенно другим — старше, испуганнее. Потом вернулось обратно, но я уже увидел.
— Что он тебе обещал?
— Ничего. — Она сильнее сжала мои плечи.
— Яр, послушай. Я тоже умею лгать так, что мне верят короли. Я знаю, как ложь пахнет, как смотрит, как дышит. И сейчас она дышит твоим ртом. Что он обещал? — В горле встал комок. Я ненавидел её в эту секунду. За то, что она увидела. За то, что заставляла сказать вслух самое жалкое.
— Что у меня будет своё.
— Что именно?
— Не твоё дело. — Ами закрыла глаза. Её пальцы дрогнули, и мне стало стыдно. Она ведь пришла, когда я позвал. Никто другой не услышал, а она услышала. Ночью появилась возле зеркала в моей комнате и спросила, с кем я разговариваю. Я не хотел рассказывать, но отражение приказало уйти с ней. Сказало, что она отведёт меня туда, где всё начнётся.
— Семью? — спросила Ами. — Он обещал тебе семью, которая будет принадлежать только тебе?
Я резко отвернулся. По щекам стало горячо.
— У меня есть семья.
— Я знаю.
— Не знаешь! — крикнул я, и несколько прохожих всё-таки посмотрели в нашу сторону, но тут же забыли. — Мама принадлежит Сэму. Она всегда ждёт его, даже когда сидит рядом со мной. Папа принадлежит Ками. Он зовёт её принцессой, а меня — мужчиной, когда хочет, чтобы я не плакал. Даже день рождения у меня забрала Лика!
Последние слова сорвались визгом. Я замолчал, испугавшись самого себя. Слёзы уже текли по лицу, и я стирал их кулаком, злясь, что отец оказался прав: мужчиной я пока не стал.
Ами не засмеялась. Не сказала, что я говорю глупости. Она обняла меня.
Совсем ненадолго, прижав моё лицо к своему плечу. От неё пахло странными цветами и Сэмом. Запах брата въелся в её кожу, и от этого я заплакал сильнее, захлёбываясь, как маленький.
— Они любят тебя, — прошептала она мне в волосы.
— Всех любят больше.
— Любовь не делят кусками, Яр.
— Врёшь. У вас с Сэмом она именно такая. Вы откусываете друг от друга куски, а потом злитесь, что вам всё равно мало. — Ами отстранилась. Посмотрела ошарашенно, и я испытал злое удовольствие. Пусть знает, что я всё видел. Как она смотрит на него. Как Сэм пытается не смотреть. Как мама оживает, когда появляется мой старший брат, а отец выходит из комнаты, будто его попросили уйти, хотя никто не произнёс ни слова.
Взрослые считают детей слепыми, потому что сами не хотят видеть очевидное.
— Ты слишком умный, — тихо сказала Ами.
— Нет. Просто для остальных я прозрачный. — Её взгляд стал больным. Так на меня иногда смотрела мама, когда думала, что я не замечаю. Будто пыталась вспомнить, в какой момент забыла дать мне что-то важное.
— Послушай меня, маленький скорпион, — Ами снова взяла меня за руку. — Тот, кто разговаривает с тобой из зеркала, ничего тебе не подарит. Он заберёт единственное, что действительно принадлежит только тебе.
— Что?
— Тебя самого. — Стало холодно. Не на улице — внутри живота. Я посмотрел в витрину. Мужчина в чёрном стоял прямо за Ами и улыбался.
«Она хочет забрать тебя себе. Как все остальные».
— Замолчи, — прошептал я.
— Что он говорит?
— Ничего. — «Она отдаст тебя Шторму. А он отдаст отцу. Они запрут тебя, раскроют голову и будут копаться внутри, пока от тебя ничего не останется».
Я выдернул руку из пальцев Ами.
— Ты ведёшь меня к Сэму?
— Нет.
— К отцу? — Она задержалась с ответом всего на секунду. Этого хватило.
— Ты обещала!
— Я обещала вывести тебя из дома до того, как оно войдёт в кого-то из вашей семьи. Я не обещала, что мы никогда не вернёмся.
— Не хочу возвращаться! — Я отступил, задевая спиной стекло витрины. По поверхности пошла рябь. Ами побледнела и бросилась ко мне, но отражение оказалось быстрее.
Холодные пальцы сомкнулись вокруг моего запястья с другой стороны стекла.
Боль была такой, словно руку засунули в мясорубку. Кости закручивались одна вокруг другой, кожа натянулась и начала лопаться. Я закричал. Люди продолжали идти мимо, не замечая, как мальчика пожирает собственное отражение.
Ами вцепилась в меня обеими руками и рванула на себя. Её лицо менялось десятки раз за секунду: белые волосы становились чёрными, кожа темнела, глаза полыхали всеми цветами. Она кричала что-то на незнакомом языке. Стекло треснуло. По моей ладони потекла кровь, и отражение слизнуло её с внутренней стороны витрины длинным серым языком.
Потом хватка исчезла.
Я рухнул на колени. Ами прижала мою изломанную руку к своей груди. Кости под кожей двигались, возвращаясь на место, но боль не проходила. Я выл, уткнувшись в её пальто, и звал папу.
Не Сэма. Не маму. Папу.
Ами плакала вместе со мной. Беззвучно, яростно, с ненавистью глядя на витрину.
— Теперь понимаешь? — прошептала она. — Оно не твоё, Яр. Это ты уже почти его.
Я кивнул, захлёбываясь слезами.
— Папа найдёт нас?
— Обязательно.
— Он тебя убьёт.
— Скорее всего.
— А Сэм? — Она посмотрела на меня, и в её тёмно-синих глазах оказалось столько боли, что моя собственная на мгновение стала меньше.
— Сначала убьёт, — ответила Ами. — Потом, возможно, спросит зачем.
Она подняла меня на руки. Я был уже слишком большим, но не стал спорить. Прижался к ней и закрыл глаза, продолжая тихо скулить, пока кости срастались под кожей.
Через несколько минут мы сели в машину. Ами усадила меня сзади, пристегнула и накрыла курткой. Я смотрел на неё сквозь слёзы, чувствуя, как пульсирует раздробленная рука.
— Не смотри в окна, — приказала она. — Ни в стекло. Ни в зеркала. Закрой глаза и думай о семье.
— О ком? — Она завела двигатель.
— О том, кто любит тебя сильнее всех. — Я хотел сказать, что не знаю. Потом вспомнил папу на крыше нашей башни. Огромного, страшного Главу Нейтралитета, который держал в зубах верёвку и крепил мой флаг под дождём, пока я командовал снизу. Он ругался, обещал скормить меня скорпионам и всё равно переделывал три раза, потому что герб висел недостаточно ровно.
Я закрыл глаза.
Машина тронулась.
Долго я выдержать не смог. Приоткрыл веки и посмотрел в боковое стекло.
В отражении рядом сидел мальчик с моим лицом. Он повернул ко мне голову.
Я не улыбался.
А он улыбнулся.
Глава 3
Её комната всё ещё пахла мной.
Не духами, не восточными цветами, которые всегда следовали за Ами шлейфом порочного обещания, заставляя мужчин забывать имена собственных жён, а женщин сжимать бёдра от одного её движения. Мной. Моей кожей, кровью, злостью. Тем терпким запахом нейтрала, который въелся в простыни, в чёрный шёлк халата, брошенного на спинку кресла, в подушку с неглубокой вмятиной от её головы. Даже воздух здесь принадлежал мне больше, чем она когда-либо соглашалась принадлежать.
От этого открытия меня перекосило так, будто кто-то просунул руку под рёбра и медленно вывернул внутренности наружу, одну за другой раскладывая на белой постели, где ещё несколько часов назад она спала, сворачивалась клубком и зло отталкивала мою ладонь, если я случайно касался её во сне.
Случайно. Разумеется.
Я никогда не обнимал женщин. Не оставался рядом после секса. Не терпел чужого дыхания у своей шеи, волос на груди и тёплых пальцев, которые могли коснуться без разрешения. Но с Ами всё происходило случайно. Случайно я просыпался в её кровати. Случайно обнаруживал ладонь на тонкой талии. Случайно позволял ей уткнуться лицом мне в плечо и несколько минут лежал неподвижно, слушая её сонное дыхание, пока брезгливость не вспоминала, что обязана явиться.
Теперь комната была пустой, и меня впервые в жизни тошнило не от следов чужого тела, а от их отсутствия.
Я закрыл дверь и повернул ключ. Бессмысленно. Ни один нейтрал не станет мешать командиру обыскивать помещение подозреваемой. Тем более подозреваемой, которая несколько недель жила в его постели, пользовалась его защитой, его кодами и, судя по фотографии, его безмозглой уверенностью.
Снял перчатки. Медленно, палец за пальцем, стараясь не смотреть на кровать. Кожа ладони всё ещё была рассечена бумагой. Кровь запеклась тонкой полосой, и я содрал корочку ногтем, наслаждаясь короткой болью. Она отрезвляла. Напоминала, что сейчас я здесь не как мужчина Ами.
Не её мужчина.
Каратель Шторм проводил обыск комнаты агента Медузы.
Разница простая. Почти безболезненная, если не считать того, что где-то под грудиной с каждым ударом сердца разрывалось мясо.
Я начал со шкафа. Выбрасывал одежду на пол, проверял швы, подкладки, каблуки туфель. Ами любила красивые вещи не так, как обычные женщины. Для неё платье было не одеждой — оружием. Она знала, какой вырез заставит нужного мужчину смотреть на грудь вместо рук, прячущих лезвие; какой цвет волос вызовет доверие; как поставить ногу, чтобы собеседник уже представлял её обнажённой и не заметил яд на краю бокала.
Сучка превратила собственное тело в арсенал задолго до встречи со мной.
Я вытащил чёрное платье, которое сам выбрал для операции с Рафаэлем. Камни холодно блеснули на ткани. Перед глазами мгновенно возникла она — идёт через зал, обнажённые плечи сияют под светом, спина прямая, бёдра двигаются с той медленной уверенностью, от которой мне хотелось выдрать глаза каждому самцу вокруг. Я тогда называл это контролем операции. Профессиональным наблюдением.
Сейчас даже лгать себе оказалось унизительно.
Прижал ткань к лицу и вдохнул.
Её запах был слабым, почти исчезнувшим, но тело узнало раньше сознания. Мышцы живота сжались, в паху болезненно дёрнулось, а вдоль позвоночника прошла горячая дрожь. Вспомнил, как под этой тканью не было белья. Как Ами прижималась спиной к стене, смотрела на меня синими глазами и предлагала забрать спрятанное между грудей самому.
Тогда она тоже выполняла задание.
И тоже что-то скрывала.
Я швырнул платье на пол и наступил на него сапогом. Камни хрустнули. Один впился сквозь подошву, и это почему-то принесло отвратительное удовлетворение.
— Нравится топтать то, что тебе дорого? — Голос отца прозвучал за спиной.
Я не обернулся. Даже сердце не ускорилось — его присутствие я почувствовал раньше, просто решил не замечать. Морт стоял за дверью несколько минут и наблюдал, как его сильный, хладнокровный сын нюхает платье сбежавшей женщины, словно последний изголодавшийся пёс.
Унижение наполнило рот металлическим привкусом.
— Ты всегда входишь без стука или только когда надеешься застать меня на коленях?
— На коленях ты пока только перед её тряпками. — Я медленно повернулся. Разбитая губа отца уже затянулась, но на коже оставался след моей крови. Нет, его собственной. Просто мне хотелось думать, что хоть что-то моё задержалось на нём дольше нескольких минут.
Ник выглядел пугающе спокойным и до ненависти красивым — той нечеловеческой, порочной красотой, от которой смертные забывали дышать, а бессмертные слишком поздно вспоминали об опасности. Высокий, широкоплечий, в чёрном пальто поверх расстёгнутой у горла белой рубашки. Чёрные волосы ещё хранили следы пальцев моей темноволосой матери, а в глазах не осталось ни единой синей искры — только белёсая пустота, которую он когда-то вытравил сам. Синими его глаза становились теперь лишь для семьи. Для меня — почти никогда. Глава пришёл лично посмотреть, насколько жалким оказался его сын.
— Я провожу обыск, — сказал я.
— Вижу. Особенно тщательно ты обыскал декольте платья.
— Ревнуешь к чужим привычкам? Тебе ведь нравится закапываться лицом в вещи женщин, когда они исчезают. — Зрачки Ника дрогнули, на мгновение вспыхнув синим. Попал. И от этого стало легче, как всегда становилось легче, когда удавалось содрать с Морта кожу и увидеть под ней отца — живого, уязвимого, бешеного.
Он посмотрел на раздавленное платье.
— Передай поиски Зоричу. — Я рассмеялся, хотя звук вышел сухим и надломленным.
— Так быстро? Несколько часов назад ты обвинял меня в том, что я думаю членом. Теперь боишься, что думать вообще перестану?
— Уже перестал. В противном случае начал бы с проверки следов, а не с нижнего белья.
— Здесь нет её белья. — Слова вылетели прежде, чем успел остановить. Ник приподнял бровь, и мне захотелось вырвать ему глаза, чтобы не видеть, как в белёсой глубине загорается издевательское понимание.
— Ценное наблюдение, Шторм. — Я отвернулся к шкафу. Пустые вешалки качались от моих движений. И только сейчас увидел очевидное. Не было трёх дорожных костюмов, тёплой куртки, сапог без каблука. Исчезла сумка, которую Ами использовала во время заданий. Нижнее бельё. Личные клинки. Набор препаратов.
Она собиралась.
Не бежала в панике, услышав зов Яра. Не хватала первое попавшееся. Амира Шай подготовилась к дороге и сделала это рядом со мной. Пока я спал, тренировался, спорил с отцом. Возможно, улыбалась мне, уже зная день и час, когда исчезнет.
В груди что-то лопнуло. Я резко схватился за дверцу шкафа. Дерево треснуло под пальцами, щепки вошли под ногти.
— Она готовилась заранее, — сказал Ник.
— Я вижу.
— Поэтому передай дело Зоричу.
— Нет.
— Это не просьба.
— Тогда зачем ты повторяешь? Отдай приказ и попробуй заставить меня выполнить. — Он приблизился. Воздух между нами стал плотным, тяжёлым. Энергия отца давила на плечи, предлагая склонить голову. Моя поднялась выше.
— Ты действительно хочешь сейчас мериться со мной силой, мальчик?
— Я хочу найти брата.
— Ты хочешь найти женщину и спросить, почему она предпочла тебе кого-то другого. — Ударил не кулаком. Энергией. Точно в грудь. Ника отбросило к стене, но он даже не попытался защититься — позволил спине врезаться в камень, позволил штукатурке осыпаться на плечи. Затем медленно выпрямился и улыбнулся.
— Значит, угадал.
— Убирайся.
— Это дом Нейтралитета.
— Тогда прикажи мне убираться самому. — Мы смотрели друг на друга, и комната словно уменьшалась, не выдерживая двух Мокану, каждый из которых предпочёл бы разорвать собственное сердце, лишь бы не показать другому, насколько больно.
Отец первым отвёл взгляд.
— У тебя два часа. Потом Зорич принимает дело независимо от твоего желания.
— Щедро.
— Не благодари. Если облажаешься, я напомню об этих двух часах на твоей казни.
— Встанешь рядом с палачом или сам возьмёшь топор?
— Сам, — ответил Ник без паузы. — Никому не доверю голову собственного сына.
Подтекст повис между нами, как петля. Он убьёт меня сам. Он спасёт меня от чужих рук. Он не позволит никому забрать то, что считает своим, даже если придётся уничтожить собственноручно.
Ненавижу.
Иногда это слово становилось единственным, на чём я мог удержаться рядом с ним.
— Вон. — Ник исчез. На месте, где он стоял, ещё несколько секунд клубилась тёмная дымка.
Я заставил себя продолжить.
Под кроватью нашёл пустой футляр от метательных игл. В ванной — вычищенную полку, где раньше стояли препараты для смены формы. Ами забрала только необходимое для долгой дороги, оставив драгоценности и одежду. Деньги ей были не нужны. Значит, она знала, куда направляется и кто обеспечит остальное.
Ибрагим.
Имя всплыло в сознании жирной чёрной кляксой. Создатель. Хозяин. Изуродованный евнух, вырастивший Ами как оружие и впрыснувший ненависть ей в кровь раньше, чем она научилась говорить. Она уверяла, что больше ему не принадлежит.
Я поверил.
Возможно, именно это оказалось самым унизительным. Не то, что она сбежала. Не фотография. Не понимающие взгляды солдат. Я, способный разломать чужой разум, не заглядывал в её голову, потому что она просила. Потому что однажды сказала: «Если ты хочешь получить правду, не воруй её. Спроси».
Я спросил.
Она лгала.
Стиснул край стола так, что металл прогнулся. Хотелось найти её прямо сейчас, швырнуть на колени и вскрыть сознание от затылка до лба. Вытянуть каждую тайну вместе с нервами. Показать маленькой дряни, чего стоило моё доверие и как дорого она заплатит за то, что заставила Шторма почувствовать себя человеком.
На подушке лежал её волос. Длинный, серебристый. Я поднял его и намотал на палец. Всего один эмоциональный след. Этого достаточно.
Закрыл глаза.
Энергия вошла в тонкую нить, скользнула по структуре, отыскивая хозяйку. Обычно чужая вещь начинала пульсировать воспоминаниями: образами, запахами, страхами. Я мог пройти по ним, как по натянутой струне, даже если цель находилась между мирами.
Волос остался мёртвым.
Ничего.
Я усилил давление. Серебристая нить впилась в кожу, перерезая палец. Кровь выступила вокруг неё алым кольцом.
Пустота.
Не отсутствие следа. Намеренно созданная пустота хамелеона — безупречно вычищенное пространство, в котором не оставалось ни любви, ни ненависти, ни страха. Ами не просто скрылась. Она заранее уничтожила все дороги, по которым я мог бы прийти.
— Умница, — прошептал я и сам не узнал своего голоса. — Какая же ты умница, маленькая сука.
Горло сжалось. Я продолжал давить, пока волос не вспыхнул между пальцами и не рассыпался пеплом. Вместе с ним исчез последний слабый запах.
Сел на кровать. Матрас прогнулся, и тело сразу вспомнило её вес рядом. Как она вставала на колени, склонялась надо мной, серебряные волосы падали на мою грудь, а сапфировые глаза насмешливо изучали лицо, когда я запрещал касаться. Как однажды всё-таки приложила ладонь к моей щеке и замерла, ожидая удара.
Я не ударил.
Это было моим признанием. Единственным, на которое оказался способен.
А она использовала мою слабость, чтобы забрать брата.
Под подушкой что-то хрустнуло. Я резко поднялся и сорвал наволочку. В шве белел узкий край бумаги. Лезвием распорол ткань, вытащил сложенную записку.
Одна строка. Её почерк.
«Не ищи меня, если хочешь вернуть брата живым».
Прочёл дважды. Трижды. Каждая буква впивалась в глаза раскалённым крюком.
Не просьба. Приказ.
Она знала, что я приду сюда. Знала, где буду искать. Знала даже, на какой стороне кровати подниму подушку, потому что сама приучила меня спать ближе к двери, а затем постепенно вытеснила на свою половину.
Бумага задрожала в пальцах.
— Шантажируешь меня моим братом, Ами? — Я засмеялся. Громко, запрокинув голову. Смех рвал глотку, переходил в хрип, но остановиться не получалось. В какой-то момент по щеке скользнуло что-то горячее. Я провёл пальцами и посмотрел на влагу с таким недоумением, будто она принадлежала чужому телу.
Слеза.
Всего одна. Жалкая, тошнотворная капля, которую я растёр по лицу окровавленной ладонью.
— Молодец, куколка. Ты заставила Шторма плакать. — Это унижение она тоже оплатит.
Первым порывом было сжечь записку. Вместо этого сложил её и убрал во внутренний карман формы — ближе к сердцу, которого, по моим утверждениям, у меня давно не существовало.
Дверь открылась. Лизард остался на пороге.
— Командир.
— Я занят.
— Нашли маршрут. Камеры вывели их к старому транспортному узлу. Дальше пусто.
— Блокировка?
— Снята личным кодом допуска. — Я поднял голову.
— Чьим? — Лизард молчал слишком долго. Этого хватило, чтобы холод снова поднялся вдоль позвоночника.
— Говори.
— Твоим, Шторм. — Комната качнулась. Стены приблизились и ударили меня разом со всех сторон. Мой код не хранился ни в одном устройстве. Его невозможно было украсть из базы или подсмотреть. Я передал его Ами сам — однажды ночью, когда она возвращалась с задания и не могла пройти через закрытую зону. Она спросила, доверяю ли я ей.
Я ответил кодом.
Теперь этим доверием открыли дорогу, по которой увели моего брата.
В памяти ожила та ночь с издевательской, почти осязаемой чёткостью. Ами вернулась раненой, со вспоротым боком и чужой кровью на серебряных волосах, но вместо того, чтобы позволить медикам приблизиться, заперлась в своей комнате. Я нашёл её на полу ванной. Она сидела среди осколков разбитого зеркала, обхватив колени, и впервые не меняла лицо, чтобы спрятать страх. Сапфировые глаза казались огромными на побелевшем лице, губы дрожали, хотя маленькая упрямая дрянь всё равно усмехнулась и спросила, пришёл ли я полюбоваться, как дохнут принцессы.
Я тогда опустился перед ней на колени. Не коснулся, разумеется. Положил рядом аптечку и приказал снять одежду. Она попыталась пошутить, но пальцы не слушались. Пришлось самому разрезать ткань на боку, промыть рану и сшить разорванное мясо. Всё это время Ами смотрела на мои руки — голые, без перчаток, — и молчала, будто понимала, что я отдаю ей гораздо больше, чем помощь.
Перед уходом она спросила, как вернуться через закрытый сектор, если подобное повторится.
«Вызови меня».
«А если ты не придёшь?»
Я разозлился. Не на неё — на саму возможность, что однажды она позовёт, а меня не окажется рядом. Продиктовал личный код и заставил повторить. Ами смотрела с непривычной серьёзностью.
«Ты понимаешь, что после этого я смогу пройти практически куда угодно?»
«Ты не посмеешь использовать его против меня».
«Почему?»
«Потому что принадлежишь мне».
Она усмехнулась и ничего не ответила. Теперь я понимал: уже тогда единственным, кто кому-то принадлежал, оказался я. Собственному самодовольству. Её сапфировым глазам. Редким мгновениям, когда рядом с Ами мои выжженные до черноты глаза переставали казаться двумя могилами на лице.
Я дал ей не комбинацию цифр. Я протянул женщине нож рукоятью вперёд, обнажил горло и поклялся, что она не ударит.
Она ударила туда, где плоть была тоньше всего.
— Заблокировать, — произнёс я.
— Уже.
— Поднять записи всех мёртвых зон, доступных по нему. Каждый вход. Каждый выход. За весь месяц. — Лизард кивнул, но не ушёл.
— Что ещё?