Любовь на лезвии 2. Цунами

Глава 4

Он снова солгал мне, глядя прямо в глаза.

Так привычно, почти нежно, будто не ложь вложил между нашими губами вместе с последним поцелуем, а ещё одно обещание вернуться. «Все живы». «Один час, малыш». «Я сам всё расскажу». Каждую фразу Николас произнёс тем низким, бархатным голосом, от которого когда-то у восемнадцатилетней девочки дрожали колени, а теперь у взрослой женщины начинали ныть старые шрамы.

Потому что я знала цену его спокойствию.

Когда глаза мужа становились белёсыми, когда из них исчезала синева, которую он оставил только для семьи, Ник переставал просить. Он начинал решать. За меня, за детей, за весь мир, слишком глупый, по его мнению, чтобы самостоятельно выбрать правильный способ умереть.

Я стояла посреди спальни, касаясь пальцами собственных губ, и чувствовала, как оставленный им поцелуй медленно превращается в ожог. Темнота раннего утра лежала на кровати, на смятых простынях, на моих рассыпавшихся по плечам тёмных волосах. Всего несколько минут назад здесь было тепло. Теперь комната напоминала склеп, из которого вынесли тело, но забыли убрать запах смерти.

«Ками».

Позвала дочь мысленно.

Ответа не было.

«Камилла».

Молчание. Не блок. Я бы почувствовала. Пустота, в которой мой зов летел вперёд и не встречал ничего, кроме собственного эха.

В груди затрещало. Сначала тихо, словно ломалась одна тонкая косточка. Потом ещё одна. Ещё. Я уже знала это ощущение — так начинался материнский ужас. Он никогда не приходил сразу. Он медленно сооружал внутри дыбу, привязывал к ней каждую клетку, а потом начинал крутить ворот, растягивая тело до тех пор, пока суставы не вылетали из впадин.

Все живы.

Ник сказал, что все живы.

Но не сказал, что все дома.

Я надела первое платье, попавшее под руку, не застегнула половину крючков на спине и вышла в коридор. Дом молчал. Охрана у лестницы отсутствовала. У входа в крыло Ярослава валялся разбитый коммуникатор одного из нейтралов, на стене остался кровавый след ладони.

Я не побежала. Когда тебе действительно страшно, ноги не слушаются. Они становятся чужими, тяжёлыми, словно к щиколоткам привязали тела всех, кого ты уже не сумела спасти.

Дверь комнаты Яра была распахнута.

Внутри стояла Ками. Босая, в тонкой домашней рубашке, с кровью на лице. Рядом — Зорич и двое солдат. Один держал голубой хрустальный меч Ярослава, завернув его в чёрную ткань.

Я посмотрела на пустую кровать.

Мир не рухнул. Это было бы слишком милосердно. Он остался на месте, продолжил вращаться, позволяя мне рассмотреть каждую деталь: брошенный носок, раскрытую книгу, зефирного скорпиона, прилипшего к перевёрнутой чашке. Вещи моего ребёнка существовали. Не было только самого ребёнка.

— Где Яр? — Ками закрыла рот ладонью. Её плечи дёрнулись, и этот ответ оказался страшнее любого слова.

— Где мой сын? — Я спросила громче. Стены дрогнули. По оконному стеклу побежали трещины, мебель оторвалась от пола. Моя сила проснулась вместе со мной и теперь искала, кого разорвать.

— Мама…

— Где. Ярослав. — Зорич выступил вперёд.

— Он покинул поместье около двух часов назад.

— С кем? — Ищейка замолчал. Ками всхлипнула.

— С Ами. — Имя ударило в солнечное сплетение. Я согнулась, не удержавшись, но не упала. Вцепилась пальцами в спинку кресла, и дерево застонало, крошась под ладонью.

Женщина Сэма. Та, рядом с которой мой сын впервые за годы начал возвращаться из собственной могилы. Девочка с сапфировыми глазами, слишком гордая, чтобы признать страх, и слишком искалеченная, чтобы поверить в свободу.

Она забрала Яра.

— Добровольно? — спросила я.

Зорич удивился.

— Что?

— Мой сын сопротивлялся? Его ранили? Усыпили? Подчинили?

— Следов борьбы нет. Камеры отключены. Охрана ничего не помнит.

— Значит, вы не знаете.

— Мама, она его тащила, — Ками протянула мне смятую фотографию. — Папа уже поднял Нейтралитет. Сэм тоже ищет.

Я посмотрела на снимок. Маленькая фигура Яра рядом с Ами. Его голова повёрнута назад. Он мог быть испуган. Мог смотреть, идёт ли кто-то следом. Мог просто услышать звук.

Одна фотография никогда не показывает правду. Я слишком хорошо это знала. В моей жизни было множество мгновений, которые со стороны выглядели преступлением Ника против меня. Иногда так и было. Иногда преступницей оказывалась я. А иногда мы оба спасали друг друга способом, который нормальный человек назвал бы безумием.

— Почему ты в крови? — Прикоснулась к лицу дочери. Она отшатнулась, а потом сама бросилась ко мне, вцепилась в плечи и заговорила быстро, захлёбываясь слезами.

— Я видела, мама. Я видела, как он разговаривает с зеркалом. Позвала Сэма, показала ему. Яр кланялся кому-то, дрался с кем-то, а Сэм сказал, что он играет. Я поверила. Нет, не поверила — я просто промолчала. Мне хотелось, чтобы Сэм оказался прав. Это я виновата. Я должна была сказать папе. Тебе. Я должна была войти и разбить это зеркало, вытащить Яра…

— Замолчи.

— Но я…

— Ты не виновата.

— Я видела! — Ками ударила себя кулаком в грудь. Ещё раз. Я перехватила запястье.

— А твой отец видит смерти ещё до того, как они происходят. Сэм читает чужие головы. Я чувствую боль каждого из вас. И всё равно мы ошибаемся. Сила не делает нас богами, принцесса. Она только даёт больше способов обвинять себя после. — Дочь прижалась ко мне, рыдая уже в голос. Я гладила её светлые волосы и смотрела на фотографию поверх её плеча.

— Она спасает его, — прошептала Ками.

— Почему ты так думаешь?

— Не знаю. Просто… Если зеркало исчезло, если Яр ушёл сам… Ами могла увидеть то, чего не увидели мы.

— Могла.

— Сэм её убьёт. — Вот это уже не предположение.

Я закрыла глаза. Представила своего старшего сына — невероятно красивого, черноволосого, с двумя выжженными чёрными безднами вместо глаз. Он сам лишил их цвета, чтобы не быть похожим на отца. Будто сходство жило в радужке, а не в том, как оба любили: до крови, до уничтожения, до желания разорвать любимое существо и спрятать каждый кусок внутри себя.

— Не убьёт, — сказала я.

— Ты уверена?

— Нет. — Я отпустила Ками и повернулась к Зоричу.

— Отведи меня к мужу.

— Госпожа Мокану, Глава приказал…

— Я не спрашивала, что приказал Глава. Отведи меня к Николасу, или я вскрою твоё сознание и найду его сама. — Ищейка выдержал мой взгляд несколько секунд. Потом протянул руку.

◆ ◆ ◆

Ник стоял над картой, когда я вошла. В кабинете находились Лизард, несколько командиров и Сэм. Муж поднял голову, увидел меня — и белёсая пустота его глаз мгновенно треснула синевой.

Только для семьи.

Как великодушно.

Я подошла и ударила его по лицу.

Не ладонью. Кулаком, вложив в движение столько силы, что голова Ника дёрнулась, а из рассечённой скулы брызнула кровь. Муж пошатнулся, упёрся ладонью в стол. В кабинете стало тихо.

— Вон, — произнёс Ник.

Никто не заставил повторять. Остались только мы, Сэм и Зорич у двери.

— Я сказал один час, — тихо напомнил муж, вытирая кровь большим пальцем.

— А твой час чем измеряется? Моими вырванными нервами или количеством лжи, которое ты успеваешь скормить мне за шестьдесят минут?

— Я собирался рассказать.

— После того как найдёшь тело? — Синие вихри в его глазах остановились.

— Не произноси это слово.

— Почему? Ты боишься слов, Ник? Ты, который не боится смерти, Высших и собственного безумия? Тело. Нашего. Сына. — Он оказался рядом и сжал мои плечи. Слишком сильно. Пальцы впились в кожу, но я не отступила.

— Я найду его.

— Ты уже потерял. — Лицо мужа исказилось так, будто я вспорола ему живот. Он выпустил меня, сделал шаг назад.

Больно? Хорошо. Мне тоже было больно. Иногда единственным способом разговаривать с Николасом оставалось вырезать слова на его мясе.

— Яр жив, — вмешался Сэм. — Я бы почувствовал смерть брата.

Я повернулась к нему.

Сын выглядел спокойно, но на правой ладони запеклась кровь, а из внутреннего кармана формы выступал край сложенной бумаги. Чёрные глаза не отражали света. Он сам превратил их в могилы, а теперь стоял передо мной такой похожий на Ника, что меня ломало от ужаса.

— Что ты нашёл?

— Она готовила побег. Забрала вещи, оружие, препараты. Использовала мой код доступа. — Последнюю фразу Сэм произнёс с мёртвым спокойствием. Только его пальцы сжались, разрывая уже повреждённую ладонь.

— Зачем?

— Очевидно, чтобы похитить Яра.

— Это не ответ.

— Для меня достаточный.

— Потому что ты уже вынес приговор?

— Потому что она предала меня! — Крик ударил по стенам. Сэм сам застыл, словно не ожидал услышать собственный голос. Ник повернул к нему голову, и я увидела в лице мужа то страшное понимание, которое может появиться только у человека, пережившего ту же боль.

— Тебя? — переспросила я. — Мы говорим о Ярославе или о том, что женщина посмела уйти от тебя?

— Она забрала моего брата!

— А ты говоришь о своём коде, своей постели и своём унижении. — Сэм приблизился. Его красота сейчас стала пугающей — точёные черты заострились, чёрные волосы упали на лоб, губы дрожали от сдерживаемого рыка.

— Ты её защищаешь?

— Я защищаю право узнать правду до того, как вы оба утопите её в крови.

— Она использовала ребёнка.

— Ты не знаешь этого.

— Зато знаю, что бывает, когда любовь лишает мозгов. Я видел. Всю жизнь смотрел, как он превращает тебя в жертву, а ты называешь это счастьем. — Ник рванулся к нему, но я встала между ними и упёрлась ладонью мужу в грудь.

— Не смей.

— Он говорит о тебе.

— Поэтому отвечу я. — Ник замер. Сердце под моей ладонью билось тяжело и зло. Я не смотрела на мужа. Только на сына.

— Продолжай, Сэм. Расскажи мне, какой жертвой я прожила свою жизнь.

— Мама… — Первое слово разорвало меня сильнее оскорблений. Он так редко называл меня мамой, что каждый раз это звучало как возвращение мёртвого ребёнка.

— Нет. Ты решил использовать мою боль, чтобы оправдать свою. Так продолжай.

— Я ненавижу его за то, что он сделал с тобой.

— Ложь. — Сэм вздрогнул.

— Что?

— Ты ненавидишь отца за то, что он сделал с тобой. И имеешь право. Но не смей прятать эту ненависть за моей спиной.

— Я видел, как ты умирала без него!

— А я видела, как умирал ты. Каждый раз, когда возвращался в пустую келью вместо дома. Каждый день рождения, на котором сидел у двери, чтобы уйти раньше появления отца. Я чувствовала, как ты выжигал собственные глаза, Сэм. Чувствовала твою боль, но ты не позволил мне прийти. Не он. Ты. — Сын побледнел. Чёрные глаза оставались сухими, зато из разорванной ладони кровь закапала на пол.

— Он заставил меня убить его.

— Да. — Ник за моей спиной перестал дышать.

— Марианна…

— Молчи, Ник. Хоть раз не влезай между мной и моим ребёнком. — Муж отступил. Я подошла к Сэму.

— Твой отец поступил чудовищно. Он использовал твою любовь ко мне и к нему. Он не имел права требовать прощения. Но это не даёт тебе права превращать каждую женщину в доказательство того, что любви не существует.

— Ами — предательница.

— Возможно.

— И ты просишь её пощадить?

— Я требую найти Яра и привести Ами живой.

— Даже если она причинила ему боль? — Перед глазами возник мой маленький сын. Я почувствовала, как под ногтями пробуждаются когти.

— Если она сознательно причинила ему боль, я сама вырву из неё сердце. Но сначала спрошу зачем.

— Какая трогательная последовательность, — процедил Сэм. — Сразу видно жену Николаса Мокану.

Я ударила его.

Сын мог уклониться. Не стал. Моя ладонь рассекла ему губу, кровь легла на невероятно красивое лицо алой полосой. Сэм медленно повернул голову обратно. В чёрных глазах ничего. А у меня по щекам текли слёзы.

— Ненавидишь меня? — спросила я.

— Никогда.

— Тогда перестань делать меня оружием против отца. — Его губы дрогнули.

— Ты всегда выберешь его. — Вот она. Настоящая рана. Не Ами. Не Яр. Даже не каменный стол. Маленький мальчик внутри взрослого Шторма, уверенный, что мама принадлежит отцу сильнее, чем детям.

Я вспомнила его совсем маленьким — темноволосого, синеглазого, неприлично красивого ребёнка, который однажды забрался между нами в постель и обеими руками отталкивал от меня отца. Ник тогда смеялся, щекотал сына, называл маленьким захватчиком, а Сэми яростно кричал, что мама его и папа должен найти себе другую. Потом они устроили настоящее сражение за право обнимать меня. Я лежала между ними, задыхалась от смеха и думала, что вот оно — счастье, такое огромное, что никакое проклятие не сумеет его проглотить.

Какой самоуверенной дурой я была.

Проклятию не пришлось глотать нас целиком. Оно откусывало понемногу. Один обман. Одно предательство. Один окровавленный стол. И мальчик, который прежде ревновал мать к отцу с детской непосредственностью, вырос в мужчину, уверенного, что его никогда не выбирали первым.

Мне захотелось вцепиться ногтями в грудь и разодрать её до сердца, вынуть это бесполезное мясо и показать сыну: смотри, здесь никогда не существовало отдельных комнат для тебя и для него. Вы оба бились внутри одного сердца, и каждый удар причинял одинаковую боль. Но Сэм не поверил бы. Он давно считал любовь болезнью, а наши с Ником сердца — заражёнными органами, которые следовало вырезать до того, как инфекция перейдёт детям.

Слишком поздно. Она уже перешла.

Она жила в чёрных глазах Сэма, в белёсых глазах Ника и в моих сиреневых, каждый раз наполнявшихся слезами, когда эти двое резали друг друга, проверяя, потечёт ли из общей раны одна и та же кровь. Текла. Всегда одна и та же.

Я обхватила его лицо ладонями. Сэм дёрнулся, но не отстранился.

— Я выбирала тебя тысячи раз. Каждый день, когда позволяла уйти, хотя хотела запереть дома. Каждый раз, когда не звала отца вернуть тебя силой. Я выбирала твоё право ненавидеть нас, хотя оно перемалывало мне кости. Но ты замечаешь только те выборы, в которых я оставалась с Ником.

— Потому что ты всегда с ним.

— Да. И всегда твоя мать. Одно не уничтожает другое. — Слеза скользнула по его щеке. Не из чёрного глаза — моя. Упала с моего подбородка и оставила мокрую дорожку на его коже. Сэм застыл, будто не знал, имеет ли право её стереть.

— Отпусти меня, — прошептал он.

Я разжала руки.

— Иди. Найди брата. Приведи Ами живой.

— Зачем тебе она?

— Мне — незачем. Она нужна тебе.

— Я не люблю её. — Он произнёс слишком быстро.

Я посмотрела на своего сына и увидела мальчика, который выжег глаза, лишь бы не быть похожим на отца. Мужчину, который превратил прикосновения в угрозу, нежность — в унижение, желание — в механическую потребность. И теперь его трясло от одной женщины так же, как когда-то Николаса трясло от меня.

— Ты не боишься стать им, Сэм. — Он нахмурился.

— Что? — Я посмотрела на Ника. Белёсые глаза снова стали синими. Он стоял у стены — безумно красивый, черноволосый, страшный — и молча позволял мне разрезать нашу семью правдой.

Потом снова повернулась к сыну.

— Ты боишься полюбить так же сильно. — Сэм исчез прежде, чем последние слова затихли.

На каменном полу осталась его кровь.

Ник подошёл сзади и обнял меня. Я позволила ровно одно мгновение, а затем развернулась и ударила его снова.

— Это за ложь. — Он слизнул кровь с губы и кивнул.

— Заслужил.

— Если с нашим сыном что-то случилось, я уничтожу тебя.

— Знаю.

— Если Сэм убьёт Ами до правды, я уничтожу и его. — На лице мужа появилась страшная, почти гордая улыбка.

— Теперь я вижу, в кого он такой. — Я смотрела в синие глаза Николаса и понимала: где-то далеко два наших сына уже шли навстречу чудовищу, а мы снова стояли среди собственной крови и пытались решить, кого имеем право спасти первым.

На этот раз — никого одного.

Иначе я сама превращу весь их мир в братскую могилу.

Глава 5

Я узнал об исчезновении внука от мёртвой дочери.

Кристина смотрела на меня с фотографии, стоявшей на каминной полке, и улыбалась той особенной улыбкой, от которой даже спустя годы у меня начинало ломить кости. Не болью — боль давно стала моей костной тканью, вросла в позвоночник, заменила мозг. Скорее памятью о том, что когда-то я умел смотреть на ребёнка и не считать, сколько способов её смерти существует в этом мире.

Рядом с фотографией дочери стояла Анна. Моя женщина. Моя последняя любовь, которую я тоже не уберёг. Два красивых лица в серебряных рамках, две могилы, которые я собственноручно расставил в собственном кабинете, чтобы каждое утро помнить: корона не делает мужчину сильным. Она лишь позволяет большему количеству людей умереть из-за его решений.

Коммуникатор завибрировал на столе.

Я не сразу поднял. Продолжал смотреть на Кристину, и в какой-то момент мне показалось, что её улыбка исчезла. Уголки губ опустились, глаза потемнели, а потом я услышал детский голос:

— Дедушка, ты не отвечаешь. — Зарина стояла в дверях. Такая похожая на мать, что грудную клетку сдавило железным обручем. Те же тонкие черты, тот же упрямый подбородок. Только в глазах слишком много взрослой настороженности для девочки, которую отец оставил на попечение людей, едва не сходивших с ума от собственного горя.

— Думал, — ответил я.

— Долго.

— В моём возрасте это происходит медленнее. — Она не улыбнулась. Подошла к столу, посмотрела на мигающий экран.

— Звонит тётя Ками. — Сердце дёрнулось. Камилла не звонила мне через обычную связь. Никто из Мокану не пользовался ею, если мог ворваться прямо в голову. Значит, либо связь блокировали, либо она не хотела, чтобы услышал кто-то другой.

Я принял вызов.

— Влад… — Одно слово. Моё имя, произнесённое голосом внучки. Этого хватило, чтобы я уже оказался на ногах.

— Кто?

— Яр. — Перед глазами снова Кристина. Не фотография. Её тело на снегу, изломанное, разорванное, с застывшими глазами. Потом Анна. Белая кожа, кровь на губах. Потом Марианна, когда я впервые потерял её. Дети не должны уходить раньше родителей. У бессмертных этот закон обязан быть высечен на небе, но кто-то наверху, очевидно, получал извращённое удовольствие, каждый раз стирая его кровью моей семьи.

— Что с Ярославом?

— Он исчез. Ами увела его из дома. Папа закрыл границы, Сэм ищет. Я… я не знаю, что делать. — Последняя фраза сорвалась плачем.

Я стиснул коммуникатор, и металл смялся в ладони.

— Ничего. Ты уже сделала всё, что могла. Теперь моя очередь.

— Папа не хочет вмешивать Братство. — Конечно. Николас снова решил, что способен один удержать небо, землю и собственную семью, пока всё это рушится ему на голову.

— Твой отец много чего не хочет. Именно поэтому у него такой несчастный вид последние несколько столетий. — Ками всхлипнула, но мне показалось, что всё же улыбнулась.

— Я пришлю координаты.

— Не нужно. Я знаю, где искать этого самоуверенного ублюдка. — Отключился и встретился взглядом с Зариной.

— Что случилось?

— Ярослав потерялся.

— Его похитили?

— Пока никто не знает.

— Ты вернёшь его? — Вот она — детская вера, от которой подкашиваются ноги сильнее любого проклятия. Она смотрела на меня так, словно дедушка действительно мог вернуть всех. Маму. Бабушку Анну. Отца, который продолжал жить где-то вдали и всё равно оставался для неё почти мёртвым.

— Верну. — Я снова солгал ребёнку. В нашей семье любовь всегда начиналась со лжи, произнесённой ради надежды.

— Разбуди Криштофа и иди к Фэй. Из дома не выходить. Никому не открывать, даже если пришедший будет выглядеть как я. — Зарина побледнела.

— Почему?

— Потому что женщина, которая увела Яра, умеет менять лица.

— А как я пойму, что ты настоящий? — Я замер. Хороший вопрос. В мире, где память можно переписать, лицо украсть, а любовь использовать как поводок, что вообще делает человека настоящим?

— Спроси, что сказала твоя мама, когда впервые посадила тебя мне на руки.

— А что она сказала?

— Что, если я уроню её дочь, она оживёт и убьёт меня. — Губы Зарины задрожали. Она знала эту историю, но каждый раз слушала, будто надеялась услышать голос матери между словами.

Я тоже надеялся. Иногда повторял фразы Кристины вслух, старательно копируя интонации, и на одно проклятое мгновение она возвращалась. Не вся — только голос, оторванный от тела и поселившийся в моей глотке. Потом Зарина уходила, а я оставался один и блевал кровью от понимания, что использовал собственное горло как дешёвый спиритический инструмент, лишь бы ещё раз услышать дочь.

Криштоф однажды застал меня за этим занятием. Стоял у двери, маленький и смертельно бледный, пока я разговаривал голосом его матери с фотографиями. Нет, Анна никогда не произносила этих слов, но я знал, как бы они звучали из её уст. Мой сын не спросил, что я делаю. Только подошёл и обнял за пояс, а я не сумел обнять в ответ. Руки будто сгнили и отвалились, потому что ими я должен был когда-то удержать его мать в нашем мире и не удержал.

Теперь исчез ещё один мальчик. Ярослав — сын Марианны, внук Лины, ребёнок той же проклятой крови, которая давала нам могущество и каждый раз требовала плату плотью детей.

Я опустился перед Зариной на колени. Короли не становятся на колени перед подданными. Деды — становятся.

— Послушай меня. Если через час я не пришлю вестей, вы с Криштофом уходите в нижнее убежище. Фэй знает код. Ни со мной, ни с Николасом, ни даже с Сэмом не выходите, пока каждый из нас не ответит на вопрос.

— А если ты не вернёшься? — Она спросила тихо, но слова вошли между рёбер и раздвинули их, обнажая давно мёртвое сердце.

— Тогда позаботься о Криштофе.

— Я ребёнок.

— Знаю. Мне очень жаль, что в нашей семье дети постоянно вынуждены становиться взрослыми раньше родителей. — По её щеке скользнула слеза. Я вытер её большим пальцем и почувствовал солёную влагу так остро, будто она прожгла кожу насквозь.

Ещё одна детская слеза в бесконечном море, которым наша семья пыталась залить Ад. Бесполезно. Ад умел плавать и всегда возвращался голодным.

Я коснулся её волос и переместился в Нейтралитет.

◆ ◆ ◆

Влад появился без разрешения, в сопровождении шести членов личной охраны, и с таким выражением лица, будто пришёл не обсуждать поисковую операцию, а выбирать, на какой стене повесит мою голову.

Я бы даже не удивился. За последние несколько лет брат множество раз сообщал, куда именно хотел бы её засунуть, предварительно отделив от тела. У нас были очень тёплые семейные отношения.

— Вон, — приказал я его людям.

Они не двинулись. Чёрные Львы смотрели только на короля, демонстративно не признавая власть Главы в стенах Нейтралитета.

— Пусть останутся, — сказал Влад. — Им полезно увидеть, как великий Морт снова объясняет родственникам, что семья мешает его безупречным планам.

— Тогда пусть приготовятся увидеть, как я вышвыриваю короля вместе с его свитой.

— Попробуй. — Белёсая пустота моих глаз залилась кровавым огнём. Влад не отвёл взгляда. Конечно. Мы с братом могли стоять на горящих костях собственных детей и всё равно продолжать мериться властью, потому что иначе пришлось бы признать, насколько нам страшно.

Сэм находился у карты. Он даже не повернул головы, когда вошёл дед. Чёрные глаза сына изучали маршрут Ами, пальцы быстро передвигали метки. Рядом стояли Лизард и Зорич. После ухода Марианны мы снова собрали командование, и теперь следовало решить, какие территории превратить в кладбище первыми.