Прокурор. Его добыча
- -
- 100%
- +
Рыжий запрыгнул на стойку. Ткнулся мордой в мою ладонь. Заурчал. И Марк - Марк, не «Ковач», не «прокурор», не «он», - Марк посмотрел на кота, потом на меня, потом - на мою руку в рыжей шерсти, и в его глазах было то, от чего у меня перестало биться сердце: голод. Не физический. Тактильный. Он смотрел на мою руку, гладящую кота, и хотел - я видела, читала, чувствовала каждой порой, - хотел, чтобы эта рука коснулась его.
Я убрала руку. Встала.
— Спасибо за ужин.
— Камилова.
Я остановилась.
— Завтра - суббота. Я буду дома весь день. Если хочешь - можем… - он запнулся. Марк Ковач запнулся. Впервые за семь дней - слово застряло на его языке, как кость в горле, и он сглотнул, и его кадык дрогнул, и я смотрела на этот дрожащий кадык и не могла отвести глаз, потому что это движение - непроизвольное, нервное, человеческое - было интимнее любого раздевания. - Если хочешь - можем почитать. Вместе. В библиотеке. Я давно не… - еще одна запинка. Еще один кадык. - Давно.
Он предлагал мне чтение. Совместное чтение в библиотеке. И это предложение, невинное, почти детское, было заряжено таким напряжением, что стены кухни гудели.
— Хорошо, - сказала я. И ушла.
Поднималась по лестнице - одиннадцать шагов до моей двери, и на каждом шагу думала: хорошо. Я сказала хорошо. Не «нет». Не «оставьте меня в покое». Не «я здесь не по своей воле, и ваше предложение почитать вместе - очередная манипуляция, и мы оба это знаем».
Хорошо.
Потому что я хотела. Не чтения - его. Его присутствия в библиотеке, рядом, на расстоянии вытянутой руки, в кресле напротив, с книгой на коленях, с этими пальцами, перелистывающими страницы, с этим профилем, освещенным лампой, с этой сединой, и морщинками, и кадыком, и смехом, и запахом, и всем тем, что составляло его - Марка, не Ковача, не прокурора, а Марка, - человека, который написал в двенадцать лет «у меня нет лошади» и который сегодня засмеялся от моей шутки про яйца.
Я закрыла дверь. Легла. Рыжий заскребся снаружи - впустила, он запрыгнул на кровать, свернулся у моих ног.
Лежала в темноте. Считала дни - семь. Считала шаги - одиннадцать. Считала сантиметры - один, тот самый, между его пальцами и моими на краю тарелки.
Один сантиметр.
И вся моя война - все мои камеры и заборы, все мои счетчики и планы побега, вся моя ненависть и вся моя гордость - умещались в этом сантиметре и весили меньше, чем его смех.
Привычка - самый тихий яд.
Я была отравлена.
И противоядие - было тем же самым, что меня отравило.
Глава 12
«Мой отец бил молча. Никогда - с криком, никогда - с бранью. Молча. Подходил, бил, уходил. И я понял: настоящая власть не шумит. Она входит тихо. Делает что хочет. И уходит. А ты - остаешься. С синяком и пониманием, кто здесь хозяин».
Суббота. Библиотека. Она пришла в десять - в моем свитере, взятом с вешалки без разрешения, как будто этот дом - ее, как будто мои вещи - ее, как будто она имеет право совать свои тонкие руки в мой кашемир и носить его на своем тощем теле, обнажая плечо с родинками, о которых я не просил знать и которые теперь стояли перед глазами, как отпечатки пальцев на месте преступления.
Я не сказал ей снять.
Не потому что разрешил - потому что если бы открыл рот на тему свитера, из этого рта вышло бы не «сними», а «не снимай никогда», и это было бы - конец. Конец системе, конец контролю, конец всему, на чем стояла моя жизнь.
Она села в кресло. Поджала ноги. Открыла Булгакова. Читала - по-настоящему, переселяясь в текст, забывая обо мне, и от этого забывания меня перекашивало, потому что я привык, что люди помнят о моем присутствии постоянно, каждую секунду, каждой клеткой, - я привык быть центром гравитации в любом помещении, и когда какая-то девчонка с незаконченным образованием и дефицитом железа забывала обо мне ради книги, - это было оскорблением, личным, физическим, бьющим по самолюбию с силой кувалды.
Она облизнула палец, чтобы перевернуть страницу. Язык - розовый, быстрый, мокрый - скользнул по подушечке. Я смотрел. Она не знала, что я смотрю - или знала и делала это нарочно, и я не мог определить, и от невозможности определить - от потери контроля над ситуацией, которую я обязан был контролировать, - внутри поднималось знакомое, привычное, отцовское: холодная, тяжелая ярость, та, которая не кричит, а действует.
Я встал.
— Хватит.
Она подняла голову. Глаза - карие, широкие, с тем выражением настороженности, которое я запомнил с первой фотографии в досье. Хорошо. Пусть настораживается. Пусть помнит, где она и у кого.
— Книгу - на полку. Идем.
— Куда?
— Я не повторяю, Камилова.
Я вышел из библиотеки, не оглядываясь. Слышал за спиной: шелест страниц (закрыла), шорох ткани (встала), мягкий стук книги о дерево (положила на стол, не на полку - маленький бунт, микроскопический, ничтожный, от которого мне хотелось обернуться и вбить ее в стену), - и шаги. За мной. По коридору. По лестнице вниз. На кухню.
Я указал на табурет.
— Сядь.
Она села. Молча. Прямая спина, руки на коленях. Солдат на построении - только в моем свитере, с голым плечом и мокрыми после душа волосами, от которых пахло моим мылом, моим шампунем, моим - всем моим, и она сидела в этом «моем», как в коконе, и не понимала (или понимала - что хуже), что каждая молекула моего запаха на ее коже - это акт собственности, это метка, это моча волка на территории, и территория - она.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.