Прокурор. Его добыча

Глава 10

«Контроль - религия для тех, кто разучился верить. Ты не молишься - ты проверяешь. Не надеешься - планируешь. Не любишь - наблюдаешь. И пока наблюдаешь - ты в безопасности. Потому что тот, кто смотрит, - не может быть ранен».

Камеры.

Двенадцать объективов. В каждой комнате, кроме двух: ее спальня и ванная. У меня были правила - не про мораль, а про эстетику. Подсматривать за раздевающейся женщиной через камеру - вульгарно.

Но камера номер семь - кухня - показала мне нечто, от чего правила и эстетика полетели к чертовой матери.

Девять сорок три. Она стояла у плиты. Сняла с крючка фартук - мой фартук, темный, льняной, с пятном масла, - и поднесла к лицу. И вдохнула. Глубоко, запрокинув голову, прикрыв глаза, с тем выражением, которое бывает у людей, нюхающих цветы, или вино, или кожу любовника после секса, - блаженным, отрешенным, голодным.

Она нюхала мой фартук.

У меня подкосились ноги. Буквально - я сидел за столом в городской квартире, перед тремя мониторами, а колени стали ватными, как будто я стоял и мне подсекли, - и я вцепился в подлокотники кресла и смотрел, как она дышит в мою ткань, моим запахом, с закрытыми глазами и запрокинутой шеей, обнажившей горло, - и это горло, тонкое, бледное, с пульсирующей жилкой, было самым эротичным, что я видел в своей жизни. Не стриптиз, не обнаженное тело, не постановочная порнография - горло. Ее горло, открытое, беззащитное, с бьющимся пульсом, в момент, когда она думала, что никто не видит.

Кровь ударила в пах - жестко, мгновенно, как выстрел. Стояк - болезненный, тугой, выламывающий швы на джинсах, - и я стиснул зубы, и смотрел, как она стоит с фартуком у лица, и дышит, дышит, дышит мной, - и понимал: она хочет меня. Не только я - она. Не осознанно, не радостно, не добровольно - но хочет. Ее тело выдавало с потрохами: запрокинутая голова, прикрытые глаза, грудь, поднимающаяся и опускающаяся быстрее обычного, - все кричало о том, что она, моя пленница, моя заключенная, девочка, которую я заточил в загородном доме, - нюхает мой фартук и течет от этого, как я тек от ее позвонков сквозь футболку.

Она швырнула фартук обратно. Отступила. Вымыла руки - холодной водой, долго, яростно, до красноты. Смывала. Как вчера после хлеба - только теперь смывала не мой хлеб, а свое желание, и от этого жеста - от ее мокрых, покрасневших рук, от яростного трения пальцев под струей воды - меня выкрутило так, что я застонал вслух, в пустой квартире, как подросток, как идиот, и звук собственного стона привел меня в чувство - частично, на секунду, достаточно, чтобы убрать руку от ширинки, куда она скользнула непроизвольно.

Переключился. Камера три - коридор. Она шла по второму этажу. Прошла мимо моей двери.

Не остановилась.

И это - снова, опять, - задело. Хотя я только что видел, как она нюхала мой фартук. Хотя я знал, что она хочет. Но знание - одно, а действие - другое, и она прошла мимо моей двери, не замедлив шага, - и это молчаливое «не замедлив» было ответом на мое молчаливое «хочу»: я тоже хочу, но не подойду, не остановлюсь, не покажу, потому что ты - мой тюремщик, а я - не шлюха, и между моим желанием и твоей дверью - моя гордость, и она крепче твоих замков.

Камера номер девять - библиотека.

Она вошла. Замерла на пороге - семь секунд, я посчитал. Потом - к полкам. Пальцы по корешкам. Медленно, как ласка, как поглаживание, - и от вида ее пальцев на моих книгах у меня снова потемнело, потому что она касалась моих книг так, как я хотел, чтобы она касалась меня: медленно, нежно, с благоговением, - и каждый корешок под ее пальцами был нервным окончанием, и я чувствовал ее прикосновения сквозь камеру, сквозь провода, сквозь сорок километров.

Нижняя полка. Слева.

Чехов.

Мой Чехов.

Я выпрямился. Ладони вспотели. Она достала книгу. Открыла. Начала читать.

Из четырех тысяч книг - нашла ту. Единственную, которую я привез из отцовского дома. С моими детскими пометками. С моим мальчиком на полях.

Я смотрел, как она читает. Как ее губы шевелятся - беззвучно, проговаривая слова. Как ее лицо меняется - от любопытства к удивлению, от удивления - к чему-то, для чего на экране не хватало пикселей, но что я чувствовал, как чувствуют подземные толчки на другом континенте: не видишь, но знаешь - земля сдвинулась.

Она опустилась на пол. Прижала книгу к груди. Закрыла глаза.

И я понял: она прочитала. «Мне тоже некому. Но у меня нет лошади». Она прочитала - и поняла. И в ее закрытых глазах, в ее прижатой к груди книге, в ее скрючившемся на полу теле - было то, от чего мой бетон трескался: не жалость (жалость я пережил бы), не сочувствие (сочувствие можно отбросить) - узнавание. Она узнала мальчика, потому что была таким же мальчиком: одиноким, голодным, с книгой вместо лошади.

Рыжий. Пришел. Ткнулся в ее колено. Заурчал.

Предатель. Семь лет шипел на каждого - и к ней пришел сам.

Она плакала ему в шерсть. Я видел - без звука, через камеру, через зернистость и помехи: трясущиеся плечи, рука в рыжем мехе, книга у сердца. И от этой картинки - от ее слез в шерсть моего кота, от Чехова у ее груди, от снега за окном - я наконец сделал то, что запрещал себе тридцать лет.

Я встал. Отошел к окну. Положил лоб на холодное стекло. Закрыл глаза.

И - не заплакал. Ковачи не плачут. Но что-то влажное, горячее, соленое - скатилось по щеке, одна капля, единственная, которую я не смог удержать, как не смог удержать стон полчаса назад, - и я вытер ее тыльной стороной ладони, и открыл глаза, и город за стеклом был серым и мокрым, и мне от него не нужно было ничего.

Потому что все - все, чего я хотел: ее тело, ее голос, ее слезы, ее запрокинутую шею, ее пальцы на моих книгах, ее «седьмой», ее тост без масла, ее ненависть и ее желание, которое она прятала яростнее, чем я прятал свое, - все это находилось в сорока минутах по объездной, в доме, который я построил как ловушку, а который стал - мне самому не верилось - домом. Впервые. Потому что в нем жила она.

Я вернулся к монитору. Она уже не плакала. Читала Пастернака, привалившись к полке. Рыжий дремал на ее бедре, положив башку ей на колено, и от этой картинки - от рыжего меха на ее джинсах, от ее руки, рассеянно чешущей его за больным ухом, - я почувствовал то, что не чувствовал никогда, ни разу за сорок лет: зависть. Не к человеку - к коту. К шестикилограммовому рыжему засранцу, который лежал на ее коленях, и ему было тепло, и его гладили, и он урчал, и ему было наплевать на замки и условия, и на двенадцать лет, и на серую мораль, - ему было наплевать на все, кроме ее руки на его ухе.

Я хотел быть этим котом. Конкретно, буквально, физически - хотел лежать башкой на ее бедре, и чувствовать ее пальцы на своей голове, и урчать, и быть прощенным не за что-то - а просто так, безусловно, как прощают котов: за то, что есть.

Телефон. Артур.

— Документы по Камилову. Первый пакет. Отвези в загородный дом. На стол в библиотеке.

— Сегодня?

— Сейчас. И, Артур - купи кошачьи витамины. У Рыжего ухо чешется.

Пауза. Долгая. Артуровская.

— Будет сделано.

Я положил трубку. Посмотрел на экран - она читала, кот спал, снег шел.

И между мной и этой картинкой - сорок минут по объездной, двенадцать камер, одна капля на щеке и целая жизнь, которую я прожил неправильно.

Но - жил. Впервые - не функционировал, не контролировал, не выстраивал. Жил.

Больно. Тесно. Невыносимо.

Но - живой.

Глава 11

«Привычка - самый тихий яд. Его не чувствуешь. Он не горчит, не жжет, не обжигает. Он просто - входит. Каплями. Каждый день. И однажды ты просыпаешься, и понимаешь: ты отравлена. И противоядие - то же самое, что тебя отравило».

Неделя.

Семь дней, которые упали на дно моей жизни, как камни в колодец, - один за другим, глухо, тяжело, без эха, - и я считала их, как заключенная считает зарубки на стене: не от скуки, а от необходимости помнить, что время идет, что я здесь не навсегда, что это - временно, временно, - хотя слово «временно» с каждым днем истончалось, как ткань, которую стирают слишком часто, и сквозь него уже просвечивало другое слово, страшное, невозможное, непроизносимое: привычка.

Он установил правила в первое же утро - не приказом, не списком, не документом с подписью, а так, как устанавливают гравитацию: молча, неотменимо, фактом своего существования.

Завтрак - вместе. Каждый день, в восемь утра, на кухне. Он готовил - всегда сам, никогда не поручая Зинаиде Павловне, и в этом «сам» была не забота, а территория: кухня - его, еда - его, огонь под сковородой - его, и я, сидящая за стойкой (я так и не села за стол, и он не настаивал - молчаливое перемирие, маленькая автономия, которую он мне оставил, как оставляют воздушную подушку в камере), - я тоже была его. На время завтрака. На двадцать минут каждое утро.

Ужин - вместе. В семь вечера. Он возвращался из города - иногда раньше, иногда позже, но в семь всегда был на кухне, с засученными рукавами, с ножом в руках, с тем сосредоточенным выражением лица, которое бывает у людей, занимающихся единственным делом, приносящим покой. Я спускалась. Садилась. Ела. Молчала. Или не молчала - к четвертому дню молчание стало невыносимым для нас обоих, и мы начали разговаривать, сначала - о еде (он спрашивал, что я ем, а что нет, и я отвечала коротко, и он запоминал, и на следующий день на столе не было того, что я не ела, - и от этого запоминания, от этой педантичной, маниакальной внимательности к моим предпочтениям меня прошибало ознобом), потом - о книгах (он спросил, что я читаю, и я сказала «Пастернак», и он кивнул, и по его лицу прошла тень - быстрая, неуловимая, как облако по солнцу, - и я поняла: он знает, что я была в библиотеке, и знает, что я нашла, и это знание висело между нами, непроизнесенное, как запах пороха после выстрела).

Днем - свободна. В пределах дома и сада - забор три метра, камеры, Жора у ворот. Я могла читать (библиотека - каждый день, по несколько часов, жадно, ненасытно, с тем голодом, который не утоляется, а разрастается с каждой прочитанной страницей). Могла гулять - по саду, между берез, увязая в снегу, дыша ледяным воздухом, который пах свободой и ложью, потому что воздух за забором был таким же, но этот - ограниченный, отмеренный метрами периметра, - и каждый вдох напоминал: ты в клетке, даже если клетка красива.

Звонки - Тимуру и Лизе. По его телефону. Он слушал - я знала. Лизе говорила: «Работа, загородный дом, помощница по хозяйству». Лиза не верила. Лиза говорила: «Вер, ты бредишь, какая помощница, что за хуйня». Я отвечала: «Все нормально, Лиз, правда». И ненавидела это слово - «нормально», - Тимурово слово, слово-щит, слово-ложь, которое теперь стало моим.

Интернета - нет. Телевизора - нет. Радио - нет. Мир за забором перестал существовать - не сразу, не в один день, а постепенно, как тает лед на стекле: сначала ты видишь контуры, потом - размытые пятна, потом - ничего, только теплое стекло и твое отражение в нем. Мир стал - он. Его дом, его кухня, его библиотека, его кот, его голос, его руки, его запах - целая вселенная, сжавшаяся до размеров загородного участка, и в центре этой вселенной - он, как звезда, вокруг которой вращается все, включая меня.

Я подчинялась. Внешне - безупречно. Выходила к завтраку. Садилась. Ела - больше, чем тост: к третьему дню начала брать яйца (он не прокомментировал, но я заметила, как угол его рта дрогнул - вверх, на миллиметр, - и от этого миллиметра у меня загорелись уши). Спускалась к ужину. Говорила «спасибо». Уходила к себе.

Но внутри - я вела войну.

Считала дни. Запоминала расписание: когда он уезжает (восемь тридцать), когда возвращается (шесть - шесть тридцать), когда Жора сменяется (одиннадцать вечера, и ночной охранник - Степа - пьет, я слышала звон бутылки из сторожки). Замечала камеры - двенадцать штук, я нашла одиннадцать, двенадцатую искала. Изучала забор - три метра, бетон, гладкий, но у задней стены сада - старая яблоня, ветка перегибается через верх, и если встать на нижнюю развилку…

Не сейчас. Не пока дело Тимура - в процессе. Не пока документы приходят каждые три дня - аккуратные папки на столе в библиотеке, с закладками, с пометками (его рукой - и от каждой пометки, от каждой острой «к» и «р» на полях юридического документа, внутри что-то сжималось, потому что его почерк стал мне знакомым, как собственный пульс, и я узнавала его буквы на расстоянии, и от узнавания - ныло, тянуло, саднило).

Не сейчас.

Но я была готова. Тихий, умный противник, ведущий разведку на вражеской территории. Он думал, что дрессирует меня - я чувствовала это в его взгляде, в том, как он наблюдал за мной за ужином, с тем клиническим вниманием, с каким энтомолог наблюдает за насекомым в банке. Он ждал, что я сломаюсь. Привыкну. Размякну.

И вот в чем был ужас - в чем был настоящий, подлинный, до тошноты ужас: я привыкала.

Не к дому, не к еде, не к теплу - к нему. К его присутствию. К звуку его шагов на лестнице в шесть вечера - и к тому, как мое тело реагировало на этот звук каждый раз: пульс вверх, дыхание чаще, кожа на предплечьях покрывалась мурашками, и внизу живота разливалось тепло, вязкое, медовое, от которого хотелось сжать бедра и не разжимать.

К его рукам на кухне. К тому, как он нарезал овощи - быстро, точно, с тем ритмом, который завораживал, как завораживает метроном: тук-тук-тук, нож по доске, и его запястья двигались, и вены проступали, и предплечья напрягались, и мне приходилось отворачиваться, потому что если бы я смотрела дольше тридцати секунд - я бы забыла, зачем спустилась.

К его голосу. Он стал разговаривать больше - к пятому дню, к шестому, - не о личном, нет, о работе (отфильтрованной, я понимала), о городе, о музыке (он слушал джаз - виниловые пластинки в гостиной, и однажды вечером, спускаясь к ужину, я услышала Чета Бейкера, и его голос - не Бейкера, его, - напевал мелодию, тихо, себе под нос, и я замерла на лестнице, и стояла, и слушала, и у меня подкосились ноги, потому что он пел, этот человек, который контролировал город и держал меня взаперти, - он пел на кухне, фальшиво, еле слышно, и в этом пении была такая обнаженность, такая неприкрытая человечность, что я прижала ладонь к стене и дышала через рот, чтобы не выдать себя стоном).

К его запаху. Он был везде - в коридоре, на кухне, на полках библиотеки, в ванной (мы пользовались одной, и каждое утро, входя после него, я вдыхала пар, пропитанный его мылом, его кожей, и у меня кружилась голова, и стены плыли, и ноги разъезжались на мокром кафеле). Его запах стал частью дома - неотъемлемой, как деревянные балки и каменная кладка, - и мой организм привык к нему, как привыкают к наркотику: сначала - доза обжигает, потом - дозы не хватает, и ты ищешь, принюхиваешься, тянешь ноздрями воздух, как собака, потерявшая след.

К Рыжему. Кот стал моим - не по праву, а по факту: он спал у моей двери (я слышала урчание из коридора), приходил в библиотеку каждый день, запрыгивал на колени, укладывался, и его тепло и вибрация стали единственным физическим контактом в моей жизни, единственным прикосновением, которое не было отравлено подтекстом и расчетом. Рыжий не хотел ничего - кроме руки на загривке. И я давала. И от этого давания - от возможности дарить ласку, а не только принимать условия, - что-то внутри не то чтобы оттаивало (оттаивать было нечему - все было выжжено), но - прорастало. Заново. Из пепла. Тонкими зелеными стеблями, хрупкими и безрассудными, как все, что растет там, где не должно.

И он это видел. Я знала - видел. По камерам, по взглядам за ужином, по тому, как его серые глаза задерживались на моих руках, когда я гладила кота, - на моих пальцах, перебирающих рыжую шерсть, - и в его взгляде было что-то, от чего воздух густел и дышать становилось трудно: не злость, не ревность, а - тоска. Физическая, осязаемая, как жар от камина. Он смотрел на мои руки в кошачьей шерсти и тосковал - по чему? По моему прикосновению? По тому, чтобы мои пальцы так же - нежно, бездумно, автоматически - прошлись по его голове, по его виску, по его седине?

Седьмой день. Ужин. Он приготовил рыбу - запеченную, с лимоном и травами, и запах заполнил кухню, и я спустилась, и села на свой табурет (мой - мой табурет, привычка, территория, маленький остров суверенитета), и он поставил тарелку, и наши пальцы - снова, опять, в третий раз за неделю - оказались в сантиметре друг от друга, и воздух в этом сантиметре полыхнул, как порох.

Я отдернула руку. Он - нет. Его пальцы остались на краю тарелки - длинные, сухие, с аккуратным ногтем на указательном, - и он смотрел на меня, и я смотрела на его пальцы, и между нами был сантиметр горячего воздуха, и секунда, и тишина, и все то, что мы не произносили семь дней, висело в этом сантиметре, как заряженная граната, и чека была - одно движение, один миллиметр, одно касание кожи о кожу.

Он убрал руку. Сел напротив. Скрестил приборы.

— Ты стала есть яйца, - сказал он. Ровно. Будто говорил о погоде.

— С четвертого дня, - ответила я. - Пережила экзистенциальный кризис и примирилась.

Его губы дрогнули. Та самая почти-улыбка - кривая, короткая, болезненная. И - впервые - он рассмеялся. Не засмеялся - рассмеялся: коротко, хрипло, как человек, который забыл, как это делается, и вспоминает мышцами, и мышцы сопротивляются, и звук выходит сломанным, рваным, - но это был смех, его смех, и от него по моему телу прошла волна - от макушки до пяток, горячая, вибрирующая, живая, как от прикосновения оголенного провода, - и я вцепилась в край стойки, чтобы не соскользнуть с табурета, потому что колени стали водой.

Его смех. Я заставила его смеяться. Я - тостом без масла, яйцами с четвертого дня, экзистенциальным кризисом - я, пленница, нищая, никто, - заставила этого человека смеяться, и его смех был - подарком, наградой, победой, и одновременно - капитуляцией, потому что в ту секунду, когда он смеялся, его маска упала, и я увидела под ней не прокурора, не хищника, не систему, - а мужчину, уставшего мужчину с морщинками у глаз и сединой на висках, который забыл, когда в последний раз смеялся, и вспомнил благодаря мне.

И это было опаснее всего. Опаснее его рук, его голоса, его запаха, его тепла, - его смех был тем ядом, от которого не существовало противоядия, потому что яд был - радостью, чистой, мгновенной, пронзительной, как первый луч солнца после недельного ненастья.