Узница Короля Проклятых

Глава

Узница короля проклятых

Ульяна Соболева

Аннотация:

Амон Моннери - Король Проклятых. Вампир. Первородный. Ему более 800 лет, у него нет сердца в прямом смысле этого слова, он жестокий садист, психопат и хищник. Женщины для него игрушки и еда. Он пожирает их тела, души, эмоции. Но однажды придет ОНА и его голод сожрет их обоих.

Она медсестра, сердобольная, нежная, хрупкая. Ей срочно нужны деньги - мать умирает...Странное предложение о работе дает ей надежду. Она не представляет, что ее выбрали как бабочку для жуткого монстра.

Сможет ли невинная, хрупкая медсестра Мария вернуть сердце чудовища...

Глава 1

“Знаете, в чём главная трагедия самоотверженности?

В том, что однажды ты просыпаешься и понимаешь — внутри больше ничего не осталось.

Ни для других, ни для себя.”

Рука соскользнула с кровати, пальцы нащупали пульс на тонком запястье. Слабый. Слишком слабый. Мерное тиканье напольных часов отсчитывало секунды жизни, которые я пыталась удержать за хрупкие ниточки своего долга.

Мать спала. Её дыхание — рваное, поверхностное — заставляло меня вздрагивать каждый раз, когда между вдохами возникала пауза дольше обычного. Я замирала, не дыша сама, и снова запускала сердце, только услышав свистящий звук втянутого ею воздуха.

Так мы дышали вместе — она и я. Чужими лёгкими. Чужой жизнью.

Тяжёлые шторы пропускали размытый свет уличных фонарей, разбавляя густую темноту комнаты. На тумбочке стояли пластиковые баночки — разноцветные солдатики моего ежедневного боя со смертью. Пустые. Почти все.

Я посмотрела на часы. 3:17. До смены в больнице оставалось меньше четырёх часов. Нужно было хотя бы немного поспать, но сон не шёл.

Деньги. Деньги. Деньги. Эта мысль выжигала мозг, пульсировала в висках, не давала дышать. Неоплаченные счета стопкой лежали на кухонном столе. Их я тоже чувствовала — физически — будто бумага весила тонны.

Квартира. Квартира, в которой я не могла себе позволить даже включить отопление на полную мощность. Мы с матерью спали в одной комнате — так было теплее. И дешевле.

Я откинулась на спинку стула, чувствуя, как ноет спина. Вот уже два года я не знаю, что такое выспаться. Просто не могу себе этого позволить. Ни выспаться, ни купить новую одежду, ни сходить в кино, ни поговорить с кем-то о чём-то, кроме анализов, лекарств и прогнозов.

Я потёрла глаза. Они болели. В последнее время всё болело — глаза, спина, голова. Внутри. Снаружи. Будто моё тело медленно сдавалось, признавая поражение в этой бесконечной борьбе.

В больнице дела шли не лучше. «Слишком мягкая» — так говорила старшая медсестра. «Слишком мягкая для этой работы». Будто сострадание — недостаток. Будто умение плакать над чужой болью — профессиональная непригодность.

Я откинула прядь волос с лица. Когда я последний раз стриглась? Красилась? Смотрела в зеркало не для того, чтобы проверить, насколько заметны синяки под глазами?

Вздохнув, я взяла потрёпанный блокнот — мой ежедневник, расписание лекарств, счётная книга — всё в одном. Открыла его, пролистала страницы с записями о дозировках, временем приёма, побочными эффектами.

Строчки плыли перед глазами, сливаясь в однородную массу бесконечных обязательств.

Видите ли, есть определённая ирония в том, что, спасая других, ты медленно убиваешь себя. Но выбора у меня не было. Никогда не было.

Мама негромко застонала во сне. Я тут же подскочила, поправила подушку, проверила капельницу.

— Всё хорошо, мам. Всё хорошо, — прошептала я, зная, что она не слышит.

Кому я на самом деле это говорила? Себе?

Когда в жизни нет ничего хорошего, эти слова становятся мантрой. Защитным заклинанием. Ложью, в которую отчаянно хочешь верить.

-----

Утро началось с протечки на кухне. Старые трубы не выдержали ночных заморозков, и теперь тонкая струйка воды размеренно капала в подставленный тазик. Звук — монотонный, как метроном — отсчитывал минуты моего паршивого утра.

— Блядь, — я редко ругалась вслух, но сегодня был тот случай, когда сдержаться не получалось.

Сантехник будет стоить денег. Денег, которых нет.

Я машинально открыла холодильник. Полпакета молока. Полбатона. Плавленый сырок неизвестной давности. Продукты, как и моя жизнь, существовали в режиме «полу-».

Поставив чайник, я вернулась в комнату, чтобы дать матери утренние лекарства. Её глаза — мутные, будто затянутые плёнкой — медленно открылись, когда я присела на край кровати.

— Доброе утро, — произнесла я с фальшивой бодростью. — Как ты себя чувствуешь сегодня?

Она посмотрела на меня так, будто пыталась вспомнить, кто я. Эти моменты душили меня изнутри — моменты, когда мать не узнавала собственную дочь.

— Холодно, — наконец прошептала она.

Я натянула одеяло выше.

— Скоро будет теплее. Обещаю.

Ещё одна ложь для коллекции. Теплее не будет. Ни сегодня, ни завтра.

Мать сделала глоток воды, с трудом проглотила таблетки. Её пальцы — иссохшие, с синими прожилками вен — судорожно сжали мою руку.

— Ты хорошая дочь, Мария, — выдохнула она.

Меня затрясло изнутри. Это была первая осмысленная фраза за последние три дня. Проблеск сознания посреди моря забытья.

— Отдыхай, мам, — я осторожно освободила руку. — Я приготовлю завтрак.

В коридоре я прислонилась к стене, пытаясь дышать сквозь спазм, сжавший горло. Знаете, что самое страшное в медленном умирании близкого человека? Не боль, не страх, не усталость. А эти короткие моменты просветления, которые дарят надежду — ложную, жестокую, разрывающую на части.

Звук кипящего чайника вернул меня к реальности.

Я механически намазала масло на хлеб, отпила безвкусный чай. Сил не было даже на то, чтобы прожевать этот жалкий завтрак. Внутри растекалась знакомая пустота — та, что приходит, когда понимаешь: сегодня будет точно таким же, как вчера. И завтра. И послезавтра.

Телефон пискнул. Сообщение от Анны Павловны, старшей медсестры.

«Зайди перед сменой в мой кабинет».

Я закрыла глаза. Сглотнула. Предчувствие беды скрутило желудок в тугой узел.

-----

Больница встретила меня привычным запахом — смесью антисептика, старых простыней и безнадежности. Запахом, который въелся в кожу, в волосы, в подкорку мозга.

Детское отделение, где я работала, располагалось на третьем этаже. Яркие рисунки на стенах не могли скрыть того, что скрывалось за дверями палат — боль, страх, борьбу маленьких тел с большими болезнями.

Кабинет Анны Павловны находился в конце коридора. Я шла медленно, оттягивая момент. Уже знала, что услышу. Уже чувствовала, как земля уходит из-под ног.

— Входи, — раздалось в ответ на мой стук.

Анна Павловна — грузная женщина с крашеными рыжими волосами и вечно поджатыми губами — сидела за столом, перебирая бумаги. Взгляд — цепкий, оценивающий — прошёлся по моему лицу, задержался на мешках под глазами.

— Присаживайся, Мария.

Я опустилась на стул, чувствуя, как сердце колотится о рёбра.

— Случилось что-то, Анна Павловна?

Она сложила руки на столе. Длинные накрашенные ногти — ярко-красные, как сгустки свежей крови — постукивали по столешнице.

— Ты знаешь, почему я тебя вызвала, — это был не вопрос.

Я промолчала. В горле пересохло.

— Вчерашний инцидент с Мишей Корниловым, — продолжила она. — Родители подали жалобу.

Я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони.

— Я просто…

— Ты расплакалась при ребёнке, — отрезала она. — Ты напугала его и его родителей. Мы медики, Маша. Мы не имеем права на публичные эмоции.

Я опустила глаза. Перед внутренним взором снова встало лицо шестилетнего Миши — осунувшееся, с запавшими глазами. Его тоненькие ручки, исколотые от капельниц. Его вопрос: «Я умру, как Костя?» И моя реакция — слёзы, которые я не смогла сдержать.

— Мне очень жаль, — выдавила я. — Это больше не повторится.

Анна Павловна вздохнула. В этом вздохе было столько усталого превосходства, что меня затошнило.

— Конечно, не повторится, — она протянула мне лист бумаги. — Потому что ты уволишься. По собственному желанию.

Время остановилось. Я смотрела на бланк заявления, но буквы расплывались перед глазами.

— Анна Павловна, пожалуйста, — мой голос дрогнул. — Мне очень нужна эта работа. Моя мать…

— Я знаю про твою ситуацию, — она смягчилась, но лишь на мгновение. — Но это не имеет отношения к работе. Ты слишком мягкая, Маша. Это не профессионально.

Слишком мягкая. Эти слова ударили под дых, выбивая последний воздух из лёгких.

— Когда ты последний раз спала? — неожиданно спросила она.

Я моргнула.

— Я… нормально сплю.

— Не лги мне. Ты выглядишь как труп. Круги под глазами, дрожащие руки. В таком состоянии ты не можешь работать с детьми.

Мир вокруг поплыл. Этого не может быть. Не сейчас. Только не сейчас. Без этой работы я не смогу платить за лекарства. За квартиру. За еду.

— Пожалуйста, — прошептала я. — Дайте мне ещё один шанс.

Анна Павловна покачала головой.

— Решение принято. Подпиши заявление.

Меня выворачивало изнутри. Каждая клетка тела кричала, протестовала, умоляла. Но снаружи я оставалась тихой. Послушной. Сломленной.

Я взяла ручку. Подписала бумагу. Движение руки — простое, механическое — перечеркнуло мою жизнь одним росчерком.

— Сегодня последний день, — сказала Анна Павловна, забирая заявление. — Сдашь смену и карточки пациентов Светлане.

Я кивнула. Говорить не могла — горло сжалось до размера игольного ушка.

— И ещё, Маша, — она посмотрела на меня почти с жалостью. — Позаботься о себе. По-настоящему. Иначе ты не сможешь заботиться ни о ком другом.

Я вышла из кабинета, чувствуя себя пустой оболочкой. Двигалась на автомате, не видя людей вокруг, не слыша звуков. В ушах стоял белый шум — как помехи старого телевизора.

Знаете, бывают моменты, когда отчаяние настолько глубоко, что становится почти спокойствием. Я достигла этой точки. Точки, за которой уже ничего не страшно. Потому что хуже быть просто не может.

Как же я ошибалась.

-----

Последняя смена прошла как в тумане. Я раздавала лекарства, мерила температуру, меняла капельницы. И всё время чувствовала на себе взгляды — сочувствующие, любопытные, равнодушные. Новости в больнице разлетаются быстрее вируса.

Дети спрашивали, почему я ухожу. Я врала, что нашла другую работу. Лучше. Удобнее. Врала с улыбкой, от которой сводило челюсть.

В конце смены ко мне подошла Светлана — молодая медсестра, которая должна была меня заменить. Протянула маленький конверт.

— Мы все скинулись, — сказала она тихо. — Немного, но…

Я замотала головой.

— Не надо. Я не могу…

— Бери, Маш, — она сунула конверт в карман моего халата. — Не гордись. Не тот случай.

Моя гордость умерла давно — в тот день, когда я впервые просрочила оплату за квартиру. Но что-то внутри всё ещё сопротивлялось, не позволяя опуститься на самое дно.

Я переоделась в раздевалке. Вытащила из шкафчика личные вещи — кружку, зубную щётку, запасной свитер. Жалкий скарб человека, чья жизнь проходит на работе.

Конверт жёг карман. Я не стала считать — знала, что там немного. Хватит на неделю, может, две. А дальше что?

Выходя из больницы, я в последний раз обернулась. Это место, при всей его безысходности, было моим якорем. Последней соломинкой, за которую я держалась. Теперь её не стало.

На улице шёл дождь — холодный, колючий, пробирающий до костей. Я не раскрыла зонт. Пусть. Пусть хоть что-то смоет эту пустоту внутри.

Я шла домой, чувствуя, как вода стекает за воротник, пропитывает одежду, волосы, кожу. Превращает меня в часть этого серого, промозглого мира.

Мысли крутились вокруг одного: что теперь? Как я буду платить за лекарства? За еду? За коммунальные услуги? Как скажу матери, что потеряла работу?

Телефон в кармане завибрировал. Я достала его, с трудом различая экран сквозь капли дождя. Новое сообщение от неизвестного номера.

«Нужна сиделка? Высокая оплата. Проживание. Полный пансион».

Я остановилась посреди улицы. Перечитала сообщение. Потом ещё раз.

Спам. Конечно, это спам. Или мошенники. Никто не предлагает такое незнакомым людям.

Я убрала телефон и пошла дальше. Но мысль уже зацепилась, не отпускала. А что, если…? Что, если это реальное предложение? Что, если это мой последний шанс?

Я достала телефон снова. Смотрела на сообщение, будто оно могло изменить свой смысл от моего пристального взгляда.

Ломило виски. Желудок скручивало от голода — я не ела с утра. Ноги гудели от усталости. А впереди ждал дом с умирающей матерью, пустым холодильником и неоплаченными счетами.

Я нажала «ответить».

«Интересует. Какие условия?»

Ответ пришёл мгновенно, будто кто-то ждал на том конце с готовым текстом.

«Зайдите на форум “Патронаж”. Раздел “Вакансии”. Пост от сегодняшнего числа».

Я знала этот форум — старый, малопосещаемый сайт для медсестёр и сиделок. Иногда там появлялись предложения о подработке, но в основном это была площадка для обмена опытом и жалоб на низкие зарплаты.

Ещё одно сообщение:

«Торопитесь. Вакансия только сегодня».

Что-то в этой фразе заставило меня поёжиться. Или это был просто холодный дождь, пробравший до костей?

Я ускорила шаг. Внутри разливалось странное чувство — смесь надежды и тревоги. Будто я стояла на краю обрыва, готовясь сделать шаг в пустоту.

Знаете, говорят, что отчаяние — плохой советчик. Но иногда это единственный советчик, который у тебя есть.

Я не знала тогда, что скоро встречу его — существо без сердца, без души, без жалости. Что он проникнет в мои сны, в мои мысли, в моё тело. Что его голос станет моим наваждением, его прикосновения — моим проклятием.

Я не знала, что иду прямиком в ловушку, расставленную существом, питающимся чужой болью.

Дождь усилился, превращаясь в ледяной ливень. Небо потемнело, будто сама природа пыталась предупредить меня: остановись, не иди туда, не отвечай на это сообщение.

Но я шла. Потому что выбора у меня не было. Никогда не было.

Глава 2

"Самый страшный голод — не тот, что сжимает желудок, а тот, что выедает душу изнутри. Он никогда не насыщается. Он всегда требует большего."

Амон

Восемьсот тридцать четыре года. Именно столько я существую в этом мире, балансируя на грани между бытием и небытием. Не живу — существую. Это разные вещи, поверьте мне. За столько времени начинаешь различать оттенки бесконечности.

Я смотрел на город сверху — маленький, жалкий муравейник, светящийся огнями в ночи. С высоты моей башни люди казались незначительными точками, мечущимися в своих повседневных заботах.

Пальцы сжали холодное стекло бокала. Бордовая жидкость блеснула в свете канделябров. Не вино — слишком густое для вина. Слишком драгоценное.

Я прикрыл глаза, вдыхая тонкий аромат. Страх. Наслаждение. Боль. Отчаяние. Эта девушка — как её звали? Кристина? Кларисса? — была особенной. Её душа до последнего сопротивлялась, не желая покидать тело, даже когда оно уже остыло в моих руках.

Такие души — редкость. Большинство сдаются слишком быстро. Большинство не знают, что значит по-настоящему цепляться за жизнь.

— Господин, — тихий голос Гертруды прервал мои размышления. — Всё готово.

Я не повернулся. Знал, что она стоит в дверях — старая, слепая, но видящая больше, чем любой зрячий. Моя экономка. Моя совесть. Моё наказание.

— Она согласилась? — спросил я, делая маленький глоток. Жидкость обожгла горло, разливаясь тягучим теплом по венам.

— Да, господин. Уже просматривает объявление на форуме.

Я улыбнулся, чувствуя, как что-то внутри — то, что осталось от моего сердца — сжимается в предвкушении. Мария. Её имя звучало как музыка на моём языке.

— Хорошо. Пусть Елена встретит её в офисе. Ты знаешь, что делать.

Гертруда замешкалась. Я чувствовал её напряжение даже на расстоянии.

— Господин, — её голос дрогнул, — эта девушка... в ней что-то особенное. Я видела её во сне.

Мышцы моего лица напряглись.

— Не твоё дело предсказывать мне будущее, Гертруда.

— Я не предсказываю, — она подняла голову, и белёсые глаза уставились на меня с пугающей точностью. — Я предупреждаю. Эта девушка может стать вашей погибелью.

Я резко развернулся. Осколки бокала впились в ладонь, когда стекло разлетелось от моей хватки. Кровь — густая, тёмная, почти чёрная — медленно стекала по пальцам, капая на мраморный пол.

— Моей погибелью может стать только мой создатель, — процедил я. — И никто больше.

Гертруда склонила голову, но не отступила.

— Как скажете, господин.

Я отвернулся к окну, позволяя ей удалиться. Порезы на ладони уже затягивались — кожа срасталась на глазах, не оставляя ни шрамов, ни рубцов. Мгновенная регенерация — один из даров моего проклятия.

Но боль осталась. Боль всегда остаётся.

Дом вокруг меня вздохнул. Я чувствовал его — живое существо из камня и дерева, пропитанное кровью сотен жертв. Мой дом. Моё продолжение. Стены содрогались в предвкушении, подобно моему собственному телу.

Что-то изменилось. Что-то нарушило привычный ход вечности. Воздух пах иначе. Темнота звучала иначе.

Я подошёл к старинному секретеру, выдвинул ящик. Маленький флакон из тёмного стекла лежал на бархатной подушечке. Внутри — единственная капля прозрачной жидкости. Слеза. Её слеза.

Обычно я собирал их после того, как девушки оказывались в моём доме. После того, как ломал их, доводил до отчаяния, до грани безумия. Но с ней всё было иначе.

Я увидел её во сне — удивительно, учитывая, что я почти не сплю. Молодая женщина, склонившаяся над постелью умирающей матери. Её голубые глаза — чистые, как горные озёра. Её душа — настолько яркая, что она просвечивала сквозь кожу. И тогда я понял, что должен её получить.

Найти её оказалось просто. Барьеры между мирами для таких, как я, почти не существуют. Я проник в её сон, пробовал на вкус её страхи, её желания, её надежды. И взял каплю её сущности — слезу, пролитую не от страха, а от невыносимой любви.

Это было три месяца назад. С тех пор я наблюдал за ней — незримо, на расстоянии. Ждал момента, когда она будет наиболее уязвима. Когда сама шагнёт в мою ловушку.

И вот этот момент настал.

Я вернул флакон на место, закрыл ящик. Внутри нарастало знакомое чувство — Голод. Не тот примитивный голод, что знаком смертным. А то, что гораздо глубже. Темнее. Неутолимее.

Голод по душе, по сути, по самой искре жизни. По тому, что было украдено у меня восемь веков назад.

Видите ли, за всё приходится платить. За бессмертие — особенно. Мою душу разорвали на части, а сердце я отдал сам. Добровольно. И теперь внутри меня — пустота. Чёрная дыра, поглощающая всё, до чего может дотянуться.

Но ни одна жертва не могла заполнить эту пустоту. Ни одна капля крови, ни один крик, ни один оргазм, сплетённый со смертью. Всегда оставалось это тянущее чувство неудовлетворённости. Эта блядская жажда большего.

Возможно, с ней будет иначе. С этой девушкой с голубыми глазами и стальным стержнем внутри.

Я расправил плечи, чувствуя, как дом вибрирует в такт моим мыслям. Волна энергии прошла по комнате, заставляя свечи мерцать. Я улыбнулся.

Пора устроить тебе тёплый приём, Мария.

Мария

Дома меня встретила привычная тишина, нарушаемая лишь хриплым дыханием матери. Я сбросила промокшую куртку, разулась и первым делом пошла проверить её.

Мать спала. Лицо спокойное, почти умиротворённое. Это был хороший знак — значит, боль отступила ненадолго. Я поправила одеяло, проверила капельницу.

Прикрыв дверь, я прошла на кухню. Достала телефон. Открыла браузер.

Форум "Патронаж" выглядел так же уныло, как и всегда — устаревший дизайн, мелкий шрифт, неудобная навигация. Я быстро нашла раздел "Вакансии" и замерла, увидев пост от сегодняшнего числа.

"Обслуживающий персонал. Проживание, питание, конфиденциальность. Женщины до 25. Оплата — выше рыночной. Особые требования: отсутствие семейных связей, готовность к длительной изоляции, умение хранить тайны. Строгий отбор. Для заинтересованных — нажмите кнопку 'Согласна' ниже."

Что-то внутри меня сжалось. Звучало... странно. Слишком странно. Длительная изоляция? Умение хранить тайны? Больше похоже на вербовку в секту, чем на предложение работы.

Но внизу была указана сумма. Сумма, от которой у меня закружилась голова. Таких денег я не видела никогда. Даже за полгода в больнице я получала в десять раз меньше.

Это не могло быть правдой. Такие деньги не платят обслуживающему персоналу. Никогда. Ни при каких условиях.

Я провела рукой по лицу, чувствуя, как дрожат пальцы. Усталость, голод и отчаяние затуманивали разум, мешая мыслить здраво.

Я вышла в коридор, заглянула в комнату матери. Она всё ещё спала. На тумбочке — почти пустые баночки с лекарствами. На стуле — неоплаченные счета за коммунальные услуги. На подоконнике — телефон с уведомлением о недостаточном балансе.

В голове звучал голос Анны Павловны: "Позаботься о себе. По-настоящему."

Я вернулась на кухню. Снова посмотрела на объявление.

Палец завис над кнопкой "Согласна". Здравый смысл кричал: остановись! Это ловушка! Никто не платит такие деньги просто так! Но отчаяние шептало: а что тебе терять? Что у тебя осталось?

Знаете, самое страшное в безвыходной ситуации — это не сам тупик, а момент, когда ты понимаешь: выход есть, но он ведёт в бездну. И ты всё равно делаешь этот шаг, потому что стоять на месте невыносимо.

Я нажала кнопку.

Экран мигнул. Появилась новая надпись:

"Благодарим за заявку. Ждём Вас завтра в 10:00 по адресу: улица Каменная, 13, офис 666. С собой иметь паспорт и медицинскую книжку. Телефон и другие средства связи не требуются."

Я записала адрес, испытывая странную смесь облегчения и тревоги. Сомнения никуда не делись, но их заглушало осознание того, что у меня появился хоть какой-то шанс.

Остаток вечера я провела, ухаживая за матерью, готовя скудный ужин из того, что осталось в холодильнике, и думая о завтрашнем дне. О том, как объясню ей свой возможный отъезд. О том, кого попрошу присмотреть за ней, если меня примут на эту загадочную работу.

Но внутри зародилось странное чувство — будто меня уже приняли. Будто моё согласие было лишь формальностью. Будто кто-то уже решил мою судьбу, а я просто плыву по течению, которое несёт меня к неизбежному финалу.

Я отмахнулась от этих мыслей. Слишком много фантазий. Слишком мало сна. Именно так мой истощённый мозг реагировал на стресс.

Ночь выдалась тяжёлой. Мать несколько раз просыпалась от боли, и я давала ей обезболивающее, меняла положение тела, протирала сухую кожу влажной салфеткой.

Когда она наконец успокоилась, было уже далеко за полночь. Я опустилась на стул у её кровати, не в силах добраться до своей постели. Глаза слипались, но сон не шёл.

Слишком много мыслей. Слишком много страхов.

Что если это действительно какая-то секта? Или, ещё хуже, торговцы людьми? Что если я больше никогда не вернусь домой? Кто позаботится о маме?

Но даже эти страхи не могли перевесить единственный вопрос: что, если я откажусь от этого шанса, и завтра нам будет нечего есть?

Наконец, усталость взяла своё. Я провалилась в тяжёлый, муторный сон.