Узница Короля Проклятых
- -
- 100%
- +
И тогда он пришёл.
Сначала я почувствовала изменение в воздухе — он стал гуще, тяжелее, будто насыщенный электричеством перед грозой. Звуки исчезли — ни тиканья часов, ни шума дождя за окном, ни дыхания матери. Комната вдруг словно оказалась вне времени и пространства.
А потом появился он — сначала как тень в углу комнаты, потом всё отчётливее, материальнее, как если бы сама темнота обретала форму.
Высокий, стройный, с длинными чёрными волосами, струящимися по плечам, обрамляющими лицо такой невероятной красоты, что у меня перехватило дыхание. Бледная фарфоровая кожа, скулы, словно вырезанные скульптором из мрамора, чувственные губы, изогнутые в полуулыбке. Но глаза... эти глаза цвета жидкого серебра, холодные и одновременно обжигающие, смотрели сквозь меня, проникая в самые потаённые уголки сознания. В них светился металлический блеск, от которого по телу пробегал озноб.
Он не шёл — он будто перетекал из одной точки пространства в другую, нарушая все законы физики. И когда заговорил, его голос был не звуком — ощущением, вибрацией, проникающей через кожу прямо в кровь, резонирующей с каждой клеткой тела.
— Мария, — произнёс он, и моё имя в его устах прозвучало как древнее заклинание, пробуждающее что-то глубинное, первобытное внутри меня.
Я хотела закричать, но горло перехватило. Хотела бежать, но тело отказывалось подчиняться. Всё, что я могла — смотреть, впитывать, растворяться в его присутствии.
— Кто ты? — наконец выдавила я, чувствуя, как пересыхают губы.
Он улыбнулся, и эта улыбка была соблазном и угрозой одновременно.
— Разве это важно? — он сделал шаг ближе, и я почувствовала волну жара, исходящую от его тела, контрастирующую с ледяным блеском его глаз. — Важно то, что я могу дать тебе.
— Что? — мой голос звучал странно, будто не принадлежал мне.
— Всё, — он сделал ещё шаг. Теперь он стоял так близко, что я могла различить аромат, исходящий от него — тёмный, терпкий, древний, как засохшая кровь и мускус. — Всё, что ты захочешь. Всё, что тебе нужно.
Его рука поднялась, но не коснулась меня. Остановилась в миллиметре от щеки. И я почувствовала это — прикосновение без прикосновения. Невидимые пальцы медленно очертили контур моего лица, спустились по шее, задержавшись на пульсирующей венке.
Моё тело предательски отзывалось — кожа покрылась мурашками, соски напряглись под тонкой тканью ночной рубашки, между ног разлился жар, от которого внутренние мышцы сжались в сладкой судороге. Сердце билось где-то в горле, дыхание становилось рваным и поверхностным.
— Что ты делаешь со мной? — прошептала я, ощущая, как каждый нерв в теле натягивается струной, готовой вот-вот зазвенеть от напряжения.
— Показываю, что тебя ждёт, — его голос стал ниже, интимнее, вибрируя где-то глубоко внутри меня. — Если ты придёшь ко мне.
Невидимые прикосновения усилились. Фантомные пальцы скользнули по ключицам, спустились к груди, обвели контуры сосков, слегка сжали их. Я выгнулась навстречу этой ласке, не в силах контролировать реакцию тела. Другая невидимая рука прошлась по позвоночнику, опустилась к пояснице, скользнула ниже, огладила ягодицы.
Он наблюдал за моей реакцией, серебряные глаза горели, отражая мои собственные ощущения. Не отрывая взгляда, он продолжал свою пытку наслаждением. Я чувствовала, как невидимые губы касаются шеи, спускаются к ключицам, оставляют влажный след между грудей. Его дыхание — холодное, как зимний ветер — обжигало разгорячённую кожу.
Невидимые пальцы раздвинули мои бёдра, нашли самую чувствительную точку, начали массировать её — медленно, ритмично, неумолимо. Одновременно я чувствовала, как что-то проникает внутрь меня — сначала один палец, потом два, медленно двигаясь, растягивая, заполняя.
— Перестань, — выдохнула я, но вместо протеста это прозвучало как мольба о продолжении. Предательское тело двигалось навстречу фантомным ласкам, требуя большего.
Он наклонился ближе, холодные губы почти коснулись моего уха, но не соприкоснулись с кожей.
— Ты уверена, что хочешь, чтобы я остановился? — в его голосе звучала насмешка и знание моей слабости.
Я закрыла глаза, сдаваясь. Пальцы внутри меня увеличили темп, большой палец кружил вокруг клитора, создавая невыносимое напряжение. Волны наслаждения нарастали, становясь всё сильнее, всё ярче. Тело горело, плавилось, растворялось под натиском его невидимых прикосновений.
— Кто ты? — снова спросила я, чувствуя, как подступает что-то огромное, неотвратимое.
— Тот, кто будет владеть твоей душой, — прошептал он, и невидимые пальцы вдруг вошли глубже, нашли ту точку внутри, от прикосновения к которой всё внутри взорвалось.
Оргазм был настолько сильным, что из глаз брызнули слёзы. Тело выгнулось дугой, каждая мышца напряглась в мучительном экстазе. Внутренние стенки сжимались вокруг фантомных пальцев, волна за волной наслаждения прокатывались по телу, от макушки до кончиков пальцев ног. Я не могла кричать — голос застыл в горле. Не могла дышать — лёгкие сжались в спазме.
В момент высшего наслаждения я увидела его настоящего — за идеальным лицом проступило что-то древнее, жуткое, нечеловеческое. Серебряные глаза вдруг стали чернее ночи, в них мелькнули красные искры. Черты лица заострились, губы растянулись, обнажая удлинившиеся клыки. Это длилось лишь мгновение, но оно отпечаталось в сознании, как клеймо.
Когда последние отголоски оргазма утихли, он наклонился и собрал одну из моих слёз кончиком пальца. Поднёс к губам. Вдохнул, словно аромат изысканного вина. А потом медленно, чувственно слизнул её, не отрывая от меня взгляда, снова ставшего серебряным, но теперь с оттенком насыщенности, как будто моя слеза придала ему сил.
— Теперь ты моя, — произнёс он, и весь мир вокруг рассыпался.
Я проснулась, задыхаясь. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, вот-вот выскочит из груди. Между ног пульсировало от пережитого во сне наслаждения.
Комната была пуста. Мать мирно спала на своей кровати. За окном занимался серый рассвет.
Просто сон. Слишком яркий, слишком реальный, но всё же сон.
Я провела руками по лицу, чувствуя влагу на щеках. Слёзы? Я плакала во сне?
Меня била дрожь — не от страха, а от чего-то более глубокого, первобытного. От осознания того, что моё тело только что испытало невероятное удовольствие от прикосновений существа, которого не существует.
Я встала, пошатываясь. В ванной умылась холодной водой, пытаясь смыть ощущение его присутствия. Но оно оставалось — как тонкий слой пыли на коже, как привкус меди на языке.
Глядя в зеркало, я не узнавала себя. Зрачки расширены, щёки горят лихорадочным румянцем, губы припухли, будто от поцелуев. Я выглядела... использованной. Осквернённой.
Тело ныло сладкой болью, которая обычно остаётся после страстной ночи с любовником. Но у меня не было любовника. Не было никого уже очень давно.
Что со мной происходит? Неужели усталость и стресс наконец довели меня до галлюцинаций?
Я вернулась в комнату, механически переоделась, поставила чайник. Часы показывали 6:30. До встречи в странном офисе оставалось ещё несколько часов.
Внутри нарастало беспокойство. Что-то настойчиво шептало: не ходи. Отмени. Забудь. Что-то внутри знало — это ловушка. Я шагаю прямо в пасть хищника.
Но какой у меня был выбор? Вернуться к поиску работы, которой нет? Смотреть, как мать медленно умирает, потому что я не могу позволить себе нормальное лечение? Сидеть в холодной квартире и ждать, пока нас выселят за неуплату?
Нет. Если это ловушка — пусть будет ловушка. Если за эти деньги придётся продать душу — я продам её. Мне нечего терять. Кроме страха и отчаяния.
Я сделала глубокий вдох, пытаясь успокоиться. Всё будет хорошо. Это просто работа. Странная, необычная, возможно, не совсем законная — но работа. Я справлюсь. Я всегда справлялась.
Золотые глаза из сна вспыхнули в памяти. Голос, от которого до сих пор дрожало всё внутри. Прикосновения, которых не было.
"Теперь ты моя."
Я тряхнула головой, отгоняя наваждение. Просто кошмар. Ничего больше.
Но где-то глубоко внутри я знала: он уже нашёл меня. И что бы я ни решила сейчас, куда бы ни пошла — от судьбы не уйти.
Я собрала документы, оставила матери записку с объяснениями, что пошла на собеседование. Позвонила соседке — пожилой женщине, которая иногда помогала мне с уходом — и попросила заглянуть днём, проверить, всё ли в порядке.
Выходя из квартиры, я не могла отделаться от ощущения, что переступаю невидимую черту. Что возврата уже не будет.
Дождь закончился, но воздух всё ещё был влажным, тяжёлым от испарений. Лужи на асфальте отражали серое небо, как кривые зеркала.
Я шла по пустынным утренним улицам, вслушиваясь в эхо собственных шагов. Город просыпался медленно, неохотно, словно преодолевая похмелье после долгой ночи.
Улица Каменная находилась в старой части города — там, где дома ещё помнили прошлый век, а узкие улочки петляли, не подчиняясь современной логике градостроительства.
Дом номер 13 выделялся даже на фоне других старинных зданий. Высокий, тёмный, с узкими окнами и тяжёлой дубовой дверью. Он казался чужеродным, будто перенесённым из другой эпохи, из другого мира.
Я замерла перед входом, внезапно ощутив, как внутри всё сжимается от необъяснимого страха. Рука, поднятая для звонка, застыла в воздухе.
Не поздно повернуть назад. Не поздно сбежать.
Но вместо этого я нажала кнопку звонка.
Дверь открылась бесшумно, словно меня ждали. В холле пахло пеплом и розами — странное, неестественное сочетание, от которого кружилась голова.
— Проходите, — раздался женский голос из глубины помещения. — Мы вас ждём.
Я сделала шаг вперёд, и дверь за моей спиной закрылась с тихим щелчком.
Щелчком капкана, захлопнувшегося за неосторожным зверьком.
Глава 3
"Есть вещи страшнее смерти — например, жизнь, в которой ты добровольно становишься добычей. Разница между жертвой и рабом в том, что раб знает о цепях, а жертва сама их надевает."
Мария
Внутри было холодно, несмотря на работающие батареи. Холод, казалось, исходил от самих стен — древних, покрытых темными обоями с выцветшим узором, похожим на сплетение змей. Офис выглядел так, будто не менялся последние сто лет.
Женщина, открывшая мне дверь, была под стать помещению — высокая, худая, с безупречной осанкой и неживыми глазами, словно вставленными в фарфоровую маску. На ней был строгий черный костюм, такой идеальный, что казался частью её тела.
— Мария Соколова? — спросила она, хотя наверняка знала ответ.
Я кивнула, не в силах произнести ни слова. Горло сдавило необъяснимым страхом.
— Меня зовут Елена, — сказала она, не предлагая руки для пожатия. — Пройдемте. Вас ждут.
Я последовала за ней по темному коридору. Каблуки Елены четко отстукивали ритм по старому паркету, эхом отражаясь от стен. Мои шаги звучали неуверенно, словно я пыталась красться.
Мы миновали несколько дверей с потемневшими от времени табличками на незнакомом языке. За одной из них слышались приглушенные рыдания. Я замедлила шаг, инстинктивно прислушиваясь.
— Не обращайте внимания, — произнесла Елена, не оборачиваясь. — Некоторые кандидатки... не подходят.
Эта фраза отозвалась холодком вдоль позвоночника. Что значит "не подходят"? И что с ними происходит?
Мы остановились перед массивной дверью из черного дерева. Елена постучала три раза — коротко, отрывисто — и, не дожидаясь ответа, распахнула её.
Комната за дверью была просторной, с высокими потолками и окнами, затянутыми плотными шторами цвета запекшейся крови. Единственным источником света служила старинная лампа на массивном столе красного дерева. За столом сидела женщина лет шестидесяти, в строгом черном платье с высоким воротником. Её волосы — серебристо-седые — были собраны в тугой пучок, подчеркивавший острые черты лица.
Но главное — её глаза. Белесые, без зрачков, как у слепой. И всё же она смотрела прямо на меня, словно видела насквозь.
— Проходите, Мария, — голос был скрипучим, как несмазанная дверь. — Присаживайтесь.
Я опустилась на стул напротив, чувствуя, как дрожат колени. Елена встала за спиной женщины, как безмолвный страж.
— Меня зовут Гертруда, — представилась женщина. — Я веду все дела господина Моннери.
Она выдвинула ящик стола и достала папку с документами. Кожаный переплет с серебряной застежкой. Старомодно. Неуместно в современном мире электронных контрактов.
— Вы ознакомились с условиями работы? — спросила Гертруда, хотя я была уверена — она знала, что на форуме никаких подробностей не было.
— Не совсем, — мой голос звучал тише, чем обычно. — В объявлении было мало информации.
Гертруда улыбнулась — если можно было назвать улыбкой это механическое движение губ.
— Конечно. Подробности обсуждаются лично, — она постучала сухими пальцами по папке. — Итак, условия следующие: вы будете проживать в особняке господина Моннери, выполняя обязанности личной помощницы. График работы — круглосуточный, выходных нет. Срок контракта — один год без права досрочного расторжения.
Она сделала паузу, давая мне осмыслить эти слова. Один год без выходных, без возможности уйти. Это звучало как добровольное рабство. Или тюремный срок.
— Что конкретно входит в мои обязанности? — спросила я, чувствуя, как пересыхает во рту.
— Всё, что потребуется господину, — ответила Гертруда расплывчато. — Подача еды, уборка личных покоев, выполнение поручений. Ничего сложного для девушки с вашим... опытом ухода за больными.
Я нахмурилась. Откуда она знает о моей работе? Я ничего не указывала в заявке.
— Вопрос оплаты, — продолжила Гертруда, не дожидаясь моей реакции. — Половина суммы выплачивается авансом сегодня. Вторая половина — по истечении срока контракта. Плюс бонус, размер которого зависит от качества вашей работы.
Она назвала сумму, и у меня перехватило дыхание. Этих денег хватило бы не только на лечение матери, но и на покупку нормального жилья, на жизнь без постоянного страха перед завтрашним днем.
— Это... очень щедро, — выдавила я.
— Господин Моннери ценит преданность, — сказала Гертруда, и что-то в её тоне заставило меня внутренне съежиться. — Особенно женскую.
Она раскрыла папку, и я увидела контракт — странный документ на пожелтевшей бумаге. Шрифт казался рукописным, с витиеватыми буквами и непонятными символами на полях. Часть текста была на неизвестном мне языке — похожем на латынь, но с какими-то искажениями.
— Что это за язык? — спросила я, указывая на непонятные абзацы.
— Старофранцузский, — ответила Гертруда. — Господин Моннери — потомок древнего рода, и некоторые формальности традиционно сохраняются на языке предков. Ничего важного, просто юридические формулировки.
Я ощущала подвох всем своим существом. Никто в здравом уме не станет подписывать контракт, половину которого не понимает. Но разве у меня был выбор?
Видите ли, когда твоя мать умирает, а холодильник пуст, когда счета за квартиру просрочены, а работы нет — твоя свобода выбора сжимается до точки. До момента, когда ты готов подписать что угодно, лишь бы выбраться из этой ямы.
— Я... — начала я, но Гертруда перебила.
— Есть ещё один момент, — она достала маленький серебряный ножик с рукоятью в виде змеи. — Контракт требует скрепления кровью.
Я отшатнулась.
— Кровью? Вы серьезно?
— Абсолютно, — её тон не оставлял места для возражений. — Это ещё одна традиция. Чистая формальность. Просто капля крови вместо чернил.
Елена, молчавшая всё это время, подала мне ножик. Её пальцы были ледяными, когда они коснулись моих.
— Это выглядит как какой-то оккультный ритуал, — сказала я, ощущая, как внутри нарастает паника.
— Не говорите глупостей, — голос Гертруды стал жестче. — Это просто эксцентричность богатого человека. Многие миллионеры имеют свои причуды. Если вас это смущает, мы можем закончить беседу. За дверью ждут другие кандидатки.
Её слова прозвучали как угроза. Я посмотрела на контракт, на ножик, на эти странные символы, похожие на те, что я видела во сне. Тошнота подступила к горлу.
— Я могу подумать? — слабо спросила я.
— Разумеется, — Гертруда улыбнулась снова, но теперь эта улыбка была опасной, как лезвие бритвы. — У вас есть ровно тридцать секунд.
Мои мысли лихорадочно метались. Что-то здесь было неправильно. Очень неправильно. Но что ждало меня дома? Смерть матери, нищета, отчаяние. Если верить рассказам других медсестер, некоторые богатые клиенты действительно были со странностями. Может, этот Моннери просто чудаковатый старик с театральными замашками?
— Двадцать секунд, — напомнила Гертруда.
Я представила лицо матери, когда скажу ей, что смогу оплатить лучшую клинику. Представила её здоровой, счастливой. Ради этого я могла потерпеть год странностей.
— Десять.
Я взяла ножик. Лезвие было острым, с каким-то рисунком, похожим на письмена. Холодный металл обжигал пальцы.
— Пять.
Решение родилось не из размышлений, а из отчаяния. Я поднесла лезвие к ладони и резко провела по коже. Боль была мгновенной, яркой. Кровь — ярко-алая на бледной коже — выступила капельками.
Гертруда подала мне перо — старинное, с серебряным наконечником.
— Обмакните и подпишите там, где отмечено крестиком.
Я послушалась, хотя всё внутри кричало: беги! Перо коснулось бумаги, оставляя кроваво-красный след. Буквы моего имени казались чужими, будто написанными другим человеком.
В момент, когда я поставила последнюю точку, мне показалось, что бумага слегка задрожала под пальцами. А может, это дрожали мои руки.
— Превосходно, — Гертруда забрала контракт и быстро спрятала его в папку, не дав мне возможности перечитать. — Теперь финансовый вопрос.
Елена поставила передо мной металлический кейс. Щелкнули замки, и я увидела деньги — аккуратные стопки купюр. Больше, чем я видела за всю свою жизнь.
— Пересчитайте, если хотите, — предложила Гертруда.
Я покачала головой. Это казалось ненужным — словно пересчет уже ничего не изменит.
— Когда я должна приступить к работе? — спросила я, ощущая странное оцепенение.
— Немедленно, — ответила Гертруда. — Елена отвезет вас домой, чтобы вы могли уладить личные дела. На сборы у вас два часа. С собой не берите ничего, кроме документов. Всё необходимое предоставит господин.
— А телефон? — спросила я. — Мне нужно будет связываться с матерью.
Гертруда покачала головой.
— В особняке нет приема. Старые стены, понимаете ли. Раз в неделю вы сможете позвонить из кабинета господина Моннери. Под присмотром, разумеется.
Каждое слово добавляло тяжести в желудок. Что это за место, где даже телефоны не работают? Что за человек этот Моннери, если контролирует каждый звонок своих сотрудников?
Но контракт был подписан. Моей кровью. И кейс с деньгами стоял передо мной — реальный, осязаемый, тяжелый от обещаний лучшей жизни.
— Одно уточнение, — сказала Гертруда, когда я уже поднялась со стула. — Господин ценит... дисциплину. И конфиденциальность. Всё, что вы увидите в особняке, должно остаться в особняке. Нарушение этого правила будет иметь самые серьезные последствия.
Её белесые глаза смотрели сквозь меня, и на мгновение мне показалось, что она видит все мои страхи, все мои сомнения. Видит и наслаждается ими.
— Я понимаю, — ответила я, хотя не понимала ничего.
— Хорошо, — она кивнула Елене. — Можете идти. И, Мария... добро пожаловать в семью Моннери.
Амон
Гертруда доложила мне о подписании контракта через старую систему связи — единственную, которая работала в особняке без сбоев. Моим предкам не требовались провода и электричество, чтобы общаться на расстоянии. Кровь и магия — вот истинные проводники энергии.
— Она подписала, господин, — голос Гертруды звучал из маленького серебряного диска, покрытого рунами. — Без лишних вопросов.
Я усмехнулся. Конечно, без вопросов. Отчаяние — лучший мотиватор для людей. А эта девочка была в отчаянии по самые уши.
— Она... особенная, господин, — продолжила Гертруда. — Я почувствовала это, когда она вошла. В ней есть искра.
— Ты становишься сентиментальной, старая ведьма, — я поднес бокал с вином к губам. Напиток, настоянный на особых травах, помогал притупить Голод. Ненадолго. — Она просто еда. Как и все остальные.
— Но её кровь... — Гертруда замялась. — Я никогда не видела такой реакции. Контракт почти загорелся, когда она подписала.
Это заинтересовало меня. Обычно древний пергамент просто впитывал кровь жертвы, привязывая её душу к особняку. Но чтобы загорелся? Это случалось лишь однажды, много веков назад, когда контракт подписала девушка с кровью Ордена. Чистой, незапятнанной магией.
— Проверь её родословную, — приказал я. — Возможно, в её роду были охотники или ведьмы.
— Уже проверила, господин. Ничего примечательного. Обычная семья из провинции. Мать — учительница, отец — инженер, погиб в аварии десять лет назад.
Я задумался. Если не родословная, то что? Что делает её кровь такой... реактивной?
— Когда она прибудет? — спросил я, ощущая, как нарастает предвкушение.
— К вечеру, господин. Елена сопровождает её.
— Хорошо. Подготовь Голубую комнату.
Гертруда помолчала. Я почти видел её напряженное лицо.
— Голубую? Но, господин, это слишком близко к вашим покоям. Обычно девушки живут в восточном крыле.
— Я сказал, Голубую, — мой голос стал холоднее. — И распорядись насчет ужина. Я хочу познакомиться с ней... правильно.
— Как прикажете, господин.
Диск потускнел, связь прервалась. Я подошел к окну, глядя на сад, утопающий в осеннем тумане. Деревья, искривленные многовековыми ветрами, казались застывшими в безмолвном крике. Этот сад видел так много смертей, так много боли. И скоро увидит ещё одну.
Но сначала я хотел насладиться ею. Распробовать. Как гурман смакует редкое вино, не торопясь осушить бокал.
Мария. Даже её имя отдавало чем-то древним, священным. Мария — мать, дева, святая. Какая ирония — такое чистое имя для той, кому предстоит стать пищей для монстра.
Я провел пальцами по стеклу, оставляя морозный след. Старое стекло, помнящее тысячи прикосновений, тысячи дыханий. Некоторые верят, что стекло — это застывшая жидкость. Что оно продолжает течь, просто так медленно, что человеческий глаз не замечает. Как моя собственная жизнь — бесконечное, невыносимо медленное течение времени.
Знаете, чем страшнее всего бессмертие? Не одиночеством, не скукой, не потерей близких. А тем, что ты становишься наблюдателем. Не участником — просто зрителем, смотрящим одну и ту же пьесу снова и снова. Люди вокруг меняются, а их истории, их страсти, их страхи остаются прежними. Как будто кто-то просто меняет актеров, а сценарий остается тем же.
И только Голод — вечный, неутолимый — напоминает, что я всё ещё живу. Что я всё ещё чувствую. Что в этом высохшем, проклятом теле ещё осталось что-то настоящее.
Возможно, с ней будет иначе. Возможно, она станет новой главой в моей бесконечной истории. Новым вкусом в бесконечной череде блюд.
Или просто очередной жертвой. Очередным забытым именем.
Я отошел от окна и направился в винный погреб. Нужно было выбрать подходящее вино для первой встречи. Что-то особенное. Терпкое, с нотками пряностей и фруктов. Как её страх, смешанный с предвкушением.
Мария
Дома меня ждал разговор, которого я боялась больше всего. Как объяснить матери, что я уезжаю на год? Что буду звонить лишь изредка? Что оставляю её на попечение чужих людей?
Но деньги решали всё. Я вызвала врача из частной клиники — того самого, о котором мечтала годами. Оплатила полный курс лечения. Договорилась с соседкой — немолодой, но крепкой женщиной — о ежедневном уходе. Заплатила вперед за квартиру. Купила лекарства — целую гору, с запасом на месяцы.