Узница Короля Проклятых

Глава 4

"Самая опасная тюрьма — та, в которую мы входим добровольно, не замечая решеток. В ней нет надсмотрщиков, потому что каждый сам себе и палач, и жертва."

Мария

чуть ранее

Холл особняка Моннери напоминал внутренность готического собора — высокие потолки с резными балками, мраморный пол с шахматным узором, величественная лестница, уходящая куда-то в темноту верхних этажей. Воздух пах пылью, воском и чем-то ещё — тонким, почти неуловимым ароматом, напоминающим увядшие розы и мускус.

Гертруда шла впереди, её шаги эхом отдавались от каменных стен. Я следовала за ней, борясь с желанием оглянуться на дверь — единственный выход, который я знала. Тяжесть принятого решения придавливала к земле, словно невидимый груз на плечах.

— Ваша комната на третьем этаже, в Голубом крыле, — сказала Гертруда, не оборачиваясь. — Обычно новый персонал размещают в восточном крыле, но господин распорядился иначе. Это большая честь.

Честь. Странное слово для ситуации, в которой я находилась. Я не чувствовала себя удостоенной чести. Скорее — загнанной в ловушку.

Мы поднялись по лестнице, миновали несколько коридоров, украшенных картинами в тяжелых рамах. Сюжеты были мрачными — сцены охоты, битв, страшного суда. Лица людей на полотнах искажались от боли и страха, а глаза, казалось, следили за нами, поворачиваясь вслед.

Наконец Гертруда остановилась перед дверью из темного дерева с резной ручкой в форме змеи.

— Ваша комната, — она достала тяжелый ключ и открыла дверь. — У вас есть час, чтобы привести себя в порядок. В шкафу найдете одежду. Для ужина наденьте то, что висит в чехле. Господин ценит пунктуальность.

Я кивнула, не доверяя своему голосу. Гертруда пристально посмотрела на меня своими белесыми глазами. На мгновение мне показалось, что в них мелькнуло что-то похожее на жалость.

— Ещё кое-что, Мария, — сказала она тише. — Господин... особенный человек. С особыми вкусами. Не удивляйтесь ничему, что увидите или услышите. И никогда не показывайте страх. Это... возбуждает его.

От этих слов по спине пробежал холодок. Что значит "особенные вкусы"? Что значит "возбуждает"? Хотя из его разговора по моим венам текла маленькая, едва зарождающаяся паника. Мне стало страшно...Не от того, что он может со мной сделать, а от того, что я это чувствую. Влечение и желание чтобы он...чтобы он так же хотел меня...А еще стойкое ощущение, что он не человек.

— Я не понимаю, — выдавила я.

— Поймете, — Гертруда развернулась, собираясь уходить. — Ровно через час я вернусь за вами. Будьте готовы.

Дверь закрылась, и я услышала поворот ключа в замке. Меня заперли. Этот простой звук сделал реальность происходящего оглушительно ясной. Я заключила сделку с дьяволом, и теперь расплата неизбежна.

Комната оказалась неожиданно красивой. Просторная, с высокими окнами, затянутыми голубой тканью, с кроватью под балдахином и изящной мебелью в стиле рококо. На стенах — гобелены с изображениями морских сцен. На прикроватном столике — ваза с белыми лилиями, источающими тяжелый аромат.

Я подошла к окну и отодвинула штору. Снаружи бушевала гроза — молнии разрывали темное небо, освещая сад, раскинувшийся под окнами. Деревья гнулись под порывами ветра, создавая иллюзию движущихся фигур. На мгновение мне показалось, что среди деревьев мелькнула человеческая тень — высокая, стремительная. Но когда ударила следующая молния, там никого не было.

Нервно сглотнув, я отошла от окна и открыла шкаф. Внутри висела одежда — платья, блузки, юбки. Всё моего размера, словно кто-то заранее знал мои мерки. В отдельном чехле обнаружилось вечернее платье — темно-синее, с открытой спиной и глубоким декольте. Рядом — туфли на высоком каблуке, ювелирные украшения в бархатной коробочке. Нежданная роскошь, от которой становилось только тревожнее.

В ванной комнате я обнаружила всё необходимое для приведения себя в порядок — косметику, средства для волос, духи. Словно меня не на работу пригласили, а на свидание.

Приняв душ, я стояла перед зеркалом, разглядывая своё отражение. Последние месяцы ухода за матерью не прошли бесследно — я похудела, под глазами залегли тени, кожа стала бледной. Я выглядела как собственный призрак.

"Что я здесь делаю?" — этот вопрос крутился в голове, пока я сушила волосы, наносила макияж, надевала это непристойно дорогое платье. Оно сидело идеально, подчеркивая фигуру, которую я привыкла скрывать под медицинскими халатами и мешковатыми свитерами.

В зеркале отражалась незнакомка — красивая, утонченная, с затаенным страхом в глазах. Это была не я. Не могла быть я.

Знаете, есть момент, когда ты понимаешь, что пути назад нет. Как в кошмарном сне, где ты бежишь от чего-то ужасного, но ноги увязают в невидимой трясине. Я находилась в таком моменте — застывшая между прошлым, которое уже не вернуть, и будущим, которого стоило бояться.

Ровно через час в дверь постучали. Гертруда стояла на пороге, оценивающе оглядывая меня с головы до ног.

— Хорошо, — кивнула она. — Господин будет доволен. Следуйте за мной.

Мы спустились вниз по главной лестнице. Теперь в особняке горели свечи — сотни свечей в канделябрах, на стенах, на каминных полках. Их мерцающий свет создавал иллюзию движения, словно стены дышали.

Гертруда привела меня к массивным дверям из темного дуба, украшенным серебряной ковкой.

— Господин ждет вас в малой столовой, — сказала она. — Помните, о чем я говорила. Никакого страха.

Она постучала и, не дожидаясь ответа, распахнула двери. Потом отступила, пропуская меня вперед.

Я сделала глубокий вдох и переступила порог.

Комната была небольшой, но роскошной. Стены, обитые темно-красным шелком, антикварная мебель, хрустальные люстры, рассеивающие свет десятков свечей. В центре — стол, сервированный на двоих. Серебряные приборы, тонкий фарфор, хрустальные бокалы. Ни намека на современность — словно я перенеслась на несколько веков назад.

И он. Сидящий во главе стола, спиной к огромному камину, в котором плясало пламя. Сначала я видела лишь силуэт — высокий, стройный, с длинными волосами, спадающими на плечи. Но когда он поднял голову, свет свечей осветил его лицо, и моё сердце пропустило удар.

Я знала это лицо. Видела его во сне. Именно он приходил ко мне, заставляя тело гореть от невидимых прикосновений.

Амон Моннери был воплощением холодной, нечеловеческой красоты. Идеальные черты лица, словно высеченные из мрамора. Бледная кожа, почти светящаяся в полумраке. Длинные черные волосы, обрамляющие лицо как вороново крыло. И глаза — серебряные, как расплавленный металл, с вертикальными зрачками, как у хищника. Он выглядел слишком совершенным, чтобы быть реальным. Слишком прекрасным, чтобы быть человеком.

— Мария, — его голос был именно таким, как я помнила — глубоким, обволакивающим, проникающим под кожу. — Наконец-то мы встретились... лично.

Он поднялся — грациозно, без единого лишнего движения — и подошел ко мне. Высокий, затянутый в черный костюм старинного покроя, с серебряной булавкой для галстука в форме змеи, обвивающей рубин.

Он обошел меня, словно изучая со всех сторон. Я чувствовала его взгляд физически — как прикосновение холодных пальцев к коже. Он остановился позади, так близко, что я ощущала исходящий от него странный аромат — древесный, терпкий, с нотами чего-то металлического.

— Ты именно такая, как я представлял, — прошептал он, и его дыхание коснулось моей шеи, вызывая дрожь. — Идеальная.

Я стояла, не двигаясь, борясь с противоречивыми импульсами — бежать или податься навстречу этому странному, опасному притяжению. Что-то первобытное внутри меня кричало об опасности, а что-то — тоже первобытное — отзывалось на его близость с предательским желанием.

— Прошу, — он жестом указал на стол. — Присаживайся. Ты, должно быть, голодна после дороги.

Он отодвинул для меня стул, проявляя старомодную галантность. Я села, чувствуя, как колотится сердце где-то в горле. Амон вернулся на своё место, не сводя с меня глаз.

— Вино? — он взял графин с темно-красной жидкостью. — Особый сорт. Моя семья культивирует его столетиями.

Я кивнула, не доверяя своему голосу. Он наполнил мой бокал, потом свой. Поднял его в жесте тоста.

— За новые начинания, — сказал он с улыбкой, в которой не было ни капли тепла.

Я сделала глоток. Вино было необычным — терпким, с металлическим привкусом, оставляющим ощущение тепла во всем теле.

— Ты не задаешь вопросов, — заметил Амон, глядя на меня поверх бокала. — Большинство на твоем месте уже засыпали бы меня вопросами о работе, о доме, обо мне.

Я поставила бокал на стол, чувствуя, как вино туманит сознание.

— Я не уверена, что хочу знать ответы, — сказала я тихо.

Он рассмеялся — низким, рокочущим смехом, который вибрировал в воздухе, как раскаты грома.

— Честно. Мне нравится. Большинство людей предпочитают сладкую ложь горькой правде.

Двери открылись, и слуги — безмолвные, с пустыми лицами — внесли блюда. Еда выглядела изысканно, но я едва могла сосредоточиться на ней. Все мое внимание было приковано к человеку напротив.

— Но все же, — продолжил Амон, когда слуги удалились, — ты должна знать, чего я от тебя ожидаю. Твои обязанности... несколько отличаются от стандартных.

Он отложил приборы, сложил руки перед собой.

— Ты не просто прислуга, Мария. Ты — мой личный... компаньон. Ты будешь сопровождать меня днем и ночью. Быть рядом, когда я позову. Выполнять любые мои просьбы. Любые.

Последнее слово он произнес с особым нажимом, и по моей спине пробежал холодок.

— Я не... — начала я, но он перебил.

— Не торопись с отказом, — его голос стал мягче, почти гипнотическим. — Я не требую ничего, что ты не захочешь дать сама. Со временем.

Он поднялся и подошел к камину. Пламя отбрасывало причудливые тени на его лицо, делая его ещё более нечеловеческим.

— Я очень стар, Мария. Старше, чем ты можешь представить. За свою жизнь я видел падение империй, рождение и смерть религий, бесчисленные войны и революции, — он говорил, глядя в огонь. — И знаешь, что я понял за это время? Что единственное, ради чего стоит жить — это ощущения. Эмоции. Чувства. Всё остальное — преходяще.

Он повернулся ко мне, и его серебряные глаза блеснули в полумраке.

— Ты будешь моим проводником в мир ощущений, Мария. Моим зеркалом. Моим... резонатором.

Я смотрела на него, не понимая, о чем он говорит, но чувствуя, как внутри нарастает страх. Он говорил как безумец. Или как существо, не принадлежащее к человеческому роду. Но его красота сбивала с толку, опутывала, соблазняла, затягивала в воронку пошлых мыслей и диких желаний. Я сама не понимала, почему смотрю на него и чувствую как сердце сильно бьется. Болит в горле. Это неестественно ощутить почти влюбленность. Одновременно со страхом.

— Я не понимаю, — произнесла я наконец.

— Поймешь, — он вернулся к столу, но не сел. Вместо этого он встал позади меня и положил руки мне на плечи. Его пальцы были ледяными даже сквозь ткань платья. — Со временем ты всё поймешь.

Его большие пальцы начали массировать основание моей шеи, посылая волны странного удовольствия вдоль позвоночника. Это было похоже на ощущения из сна — то же невозможное сочетание страха и желания.

— А пока, — продолжил он, наклоняясь к моему уху, — просто наслаждайся ужином. И нашим... знакомством.

Его дыхание коснулось моей кожи, и я вздрогнула. Не от страха — от чего-то более примитивного, более глубокого. От узнавания. Моё тело помнило его прикосновения из сна и отзывалось на них предательской дрожью.

— Видишь? — прошептал он. — Твоё тело уже знает меня. Уже жаждет меня. Даже если твой разум сопротивляется.

Он отпустил меня и вернулся на своё место за столом. Я сидела, парализованная этим странным, неуместным желанием, сражаясь с собственными инстинктами.

— Ешь, — сказал он, указывая на мою нетронутую тарелку. — Тебе понадобятся силы.

Остаток ужина прошел в тягостном молчании. Я едва могла проглотить несколько кусочков, но вино пила жадно, надеясь, что оно притупит нарастающий страх. Амон почти не прикасался к еде, лишь изредка отпивал из своего бокала, не сводя с меня пристального взгляда.

Когда с ужином было покончено, он поднялся.

— Я покажу тебе дом, — сказал он. — Точнее, ту его часть, которая тебе доступна.

Я встала на нетвердых ногах, то ли от вина, то ли от нервного напряжения. Он предложил мне руку, и я, после секундного колебания, приняла её. Его кожа была холодной и гладкой, как мрамор.

Мы вышли из столовой и направились по коридору, освещенному лишь свечами. Амон шел медленно, указывая на различные комнаты, рассказывая об истории особняка. Его голос был мелодичным, гипнотическим, заставляющим забыть о страхе.

— Дом построен на древних катакомбах, — говорил он. — Некоторые части датируются XIII веком. Говорят, здесь проводили ритуалы старой религии. Той, что существовала до христианства.

Мы поднялись по винтовой лестнице, миновали галерею с портретами — мужчины и женщины в старинных одеждах, все с одинаково бледными лицами и странными, светлыми глазами.

— Моя семья, — сказал Амон, заметив мой взгляд. — Или, скорее, то, что от неё осталось. Теперь я и мои братья последние.

В его голосе прозвучала неподдельная грусть, первая настоящая эмоция, которую я уловила.

— Что случилось с остальными? — спросила я.

— Время, — ответил он просто. — Время забирает всё, Мария. Даже тех, кто думает, что победил его.

Мы остановились перед картиной, изображавшей молодого мужчину в монашеской рясе. Его лицо было поразительно похоже на лицо Амона, но мягче, человечнее. Глаза — не серебряные, а карие — смотрели с холста с выражением мучительной решимости.

— Это ты? — спросила я, не думая.

Амон усмехнулся.

— В некотором роде. Это то, чем я был... давно.

Он провел пальцем по раме картины, словно лаская её.

— Видишь ли, Мария, все мы начинаем как люди. Со всеми их слабостями, страхами, надеждами. А потом... меняемся.

Что-то в его тоне заставило меня вздрогнуть. Он заметил и улыбнулся — холодной, опасной улыбкой.

— Не бойся, — сказал он. — По крайней мере, не меня. Бойся себя. Того, что ты можешь почувствовать. Того, что можешь захотеть. Но я не советую теб очаровываться, чтобы рзочарование не было болезненным м страшным.

Он наклонился ближе, и я почувствовала его дыхание на своей коже.

— Потому что я дам тебе всё, что ты пожелаешь, Мария. И это будет твоим проклятием.

Амон

Я наблюдал, как она спит. Голубая комната была частью моих личных покоев, соединенная с моей спальней потайным проходом. Я мог приходить и уходить незамеченным, наблюдать за ней в любое время дня и ночи.

Лунный свет проникал сквозь неплотно задернутые шторы, омывая её фигуру серебристым сиянием. Золотистые волосы разметались по подушке — тонкие, шелковистые, отливающие медом даже в полутьме. Я представил, как пропускаю их сквозь пальцы, наматываю на кулак, дергаю, заставляя её запрокинуть голову, обнажая беззащитное горло.

Её сон был беспокойным. Она металась по постели, сбивая простыни, шепча что-то неразборчивое. Тонкая ткань ночной сорочки обрисовывала каждый изгиб её тела — хрупкого, но не лишенного женственности. Изящные ключицы, тонкая талия, плавный изгиб бедер. Под моим взглядом сорочка казалась прозрачной, позволяя видеть бледную кожу с россыпью едва заметных веснушек на плечах.

Но больше всего меня притягивала её грудь — небольшая, идеальной формы, с заострившимися от прохлады сосками, отчетливо проступающими сквозь тонкую ткань. Я знал, как выглядит её тело — моё зрение позволяло видеть сквозь одежду, сквозь ложь человеческого притворства. Я видел её розовые ареолы, чуть темнее, чем окружающая кожа. Видел голубоватые вены, просвечивающие на внутренней стороне груди. Видел крошечную родинку под левой грудью — как секретная метка, ждущая моего прикосновения.

Эта девушка не была классически красива, как многие из моих прежних жертв. В ней не было ослепительной роскоши тех, кого я выбирал для мимолетного насыщения. Её красота была иной — хрупкой, неброской, почти незаметной на первый взгляд. Но чем дольше я смотрел, тем больше видел — чистоту линий, гармонию пропорций, совершенство несовершенного.

Я мог видеть, как пульсирует кровь под тонкой кожей её шеи, как трепещут ресницы во сне, как приоткрываются губы, выпуская тихий вздох. Я слышал биение её сердца — сильное, ровное, полное жизни. Жизни, которую я так жаждал поглотить.

Кожа казалась фарфоровой в лунном свете — бледной, почти светящейся изнутри. Под глазами залегли тени — свидетельство её изнурительной работы и бессонных ночей у постели матери. Эта усталость, эти следы жизненных тягот делали её странным образом еще более привлекательной. Как трещины на дорогом фарфоре, придающие ему характер и историю.

Я мог бы взять её прямо сейчас. Мог бы насытить свой Голод её страхом, её болью, её жизненной силой. Но это было бы... обыденно. Я делал так сотни раз с другими. Они кричали, плакали, умоляли. А потом умирали — от экстаза или от ужаса, какая разница?

Нет, с ней должно быть иначе. Я хотел, чтобы она пришла ко мне сама. Добровольно. Зная, что я такое. Зная, что её ждёт.

Я хотел сломать её по-особенному — не физически, а духовно. Хотел видеть, как она борется с собственными желаниями. Как отрицает очевидное. Как, наконец, сдается — не мне, а себе.

Почему? Блядь, я сам не знал. За восемь столетий существования я перепробовал все виды пыток, все формы соблазнения, все способы сломать человеческую волю. Я думал, что ничто не может удивить меня. Что ничто не может... заинтересовать.

Но эта девочка — эта усталая, затраханная жизнью медсестра с голубыми глазами и стальным стержнем внутри — что-то во мне задела. Какую-то струну, о существовании которой я даже не подозревал.

Её слеза, хранящаяся в моей шкатулке, была не такой, как у других. Она светилась изнутри, пульсировала жизнью. Когда я касался флакона, внутри меня что-то отзывалось — глубоко, болезненно, в том месте, где когда-то было сердце.

Это злило меня. Раздражало. Выводило из равновесия. Я был хищником, а она — добычей. Так должно быть. Так всегда было.

Но когда я смотрел на неё, спящую, беззащитную, то чувствовал что-то... другое. Что-то, чему не мог дать имени. Что-то опасное — не для неё, для меня.

Я отошел от её постели, стараясь двигаться бесшумно, хотя знал — она не проснется. Вино, которое я ей подал, было особенным. С травами, заставляющими спать глубоко, без сновидений. Мне нужно было время, чтобы подумать. Чтобы спланировать следующий шаг в этой игре.

Потому что это была игра. Самая важная игра за последние столетия. И я не мог позволить себе проиграть.

Я вернулся в свои покои через потайной ход. Массивная кровать с балдахином, никогда не использовавшаяся для сна, занимала центр комнаты. На столе — графин с особым "вином", помогавшим притупить Голод. На стенах — зеркала в серебряных рамах, отражающие пустоту там, где должно было быть моё отражение.

Я подошел к окну, глядя на бушующую грозу. Молнии рассекали небо, освещая сад, раскинувшийся под окнами. Мой сад. Моя земля. Моя тюрьма.

Знаете, в чем проклятие бессмертия? Не в одиночестве, не в бесконечной жизни без цели. А в невозможности измениться. В застывании. В остановке времени внутри тебя, когда вокруг всё продолжает двигаться.

Я был заморожен в своем существовании. Неспособный стать чем-то большим или меньшим, чем я есть. Обреченный повторять один и тот же цикл — голод, охота, насыщение, опустошение — снова и снова. Без конца. Без цели. Без смысла.

Но эта девочка... Что-то в ней обещало изменение. Что-то в ней звало к пробуждению.

И это пугало меня больше, чем что-либо за последние восемь веков.